Неотложные дела

…Что ж, по крайней мере, он больше не пытается зарыться в приходские и епархиальные дела, не перебирает судорожно бумаги и не пишет ответ на десять писем разом, пачкая чернилами пальцы и рукава. Разве что, кажется, дрожит — то ли от ужаса, то ли это вечная нервная дрожь не желает отпускать. Джон, растянувшийся на ковре у кровати, прислушивается к ощущениям (многоглазая львиная морда наверняка выглядит комично сосредоточенной) — и, неловко поглаживая лапой округлившийся живот, мурлычет: — Ну же, расслабьтесь, здесь вы в безопасности. Из живота доносится приглушённый, но явственно тяжёлый вздох, и несложно вообразить, как Пьер устало закатывает глаза — всегда так реагирует на предложение отдохнуть, словно отдых требует ничуть не меньше сил, чем каждодневные дела, и продолжает сидеть над бумагами, сгорбившись и сощурившись. Джону остаётся лишь разминать его плечи, каменные от тревоги и взваленной ответственности, да каждые пару часов подносить вино и закуски. Не это ли обязанность фамильяра? Пьер почти суеверно открещивается от этого слова: это, мол, колдовской термин, не богоугодный, не может душа быть разделённой между телами, да и где это видано, чтобы люди были фамильярами других людей? На способность Джона принимать облик чудовищного зверя он с завидным упрямством закрывает глаза; ну да, ну да, все люди так выглядят, все люди так делают. …Вернее, закрывал — до сегодняшнего вечера, пока Джон, привычно свернувшийся в ногах (и заодно служащий подставкой для этих самых ног), не промурлыкал: «Что-то вы закопались в неотложные дела, Ваше Преосвященство, они и правда сплошь срочные? Или, может быть, вас сожрать, чтобы уберечь от соблазна в них закапываться?» Знал: никакой срочности нет, дела лишь способ занять беспокойную голову, но Пьер Кошон, святейший епископ, образец для подражания, всегда готов многословно объяснить, почему именно эти дела нужно сделать немедленно, — только бы не признаваться, что не умеет отдыхать. «Сожрите, — вместо этого вздохнул Пьер и утомлённо сполз со стула. — Я весь ваш, маршал, прошу». И по бледному помятому лицу, по красным глазам было ясно: не шутит. К счастью, облик Джона — по сути своей не человеческий и не звериный — вполне позволяет безвредно проглотить, подержать внутри, пока Пьер не отдохнёт, а затем выпустить. …Пьер ворочается, выбирая удобную позу, острым локтем пихает под рёбра, и Джон, охнув, сдавленно шипит: — Полегче, я всё-таки живой! — Прошу прощения, — бормочет Пьер; голос его, обычно громкий, едва различим сквозь стенки живота, — я пока не наловчился… устраиваться в ограниченном пространстве. Джон знает: он, угловатый, с вечно выпачканными чернилами пальцами, с синяками на плечах и бёдрах от столкновений со столами и дверными проёмами, не наловчится. Но тычки локтями и коленями — это нестрашно, можно и потерпеть, тем более сколько он пробудет внутри: полдня, а то и меньше?.. Замерев, Пьер снова вздыхает, но уже не тяжело — успокоенно, и признаётся: — Я думал, будет страшнее. …Заглатывал Джон с головы — Пьер, беззащитно обнажённый, сцепивший пальцы в замок, прошептал, что сойдёт с ума от ужаса, если увидит, как ноги погружаются в звериную пасть. «А внутри вы, случайно, с ума не сойдёте?» — поинтересовался Джон, которому только паникующего епископа в животе не хватало. Пьер, покраснев до кончиков ушей, процедил: «Уж как-нибудь удержу себя в руках». — «Уж удержите, пожалуйста!» Правда, сунувшись в пасть, он всё же начал дрожать; но не отпихивался, лишь сжался в комок и позволил бережно подхватить себя зубами и сглотнуть. Джон, запрокинув морду, чтобы позволить силе тяжести сделать своё дело, представил себя на месте Пьера — и, содрогнувшись, подумал: удивительно, насколько этот тревожный человек ему доверяет. Хорошо, что волосы у Пьера короткие: не запутались в зубах и почти не щекотали. Хорошо, что плечи у него костлявые: без труда проскользнули в глотку. Хорошо, что, опустившись в живот — тёмный, тесный, — он действительно удержал себя в руках и не запаниковал. …И теперь Джон, облизнувшись, сворачивается вокруг него клубком. Переполненный живот побаливает (это наверняка временно, пока мышцы не привыкнут) и, как положено животу, негромко урчит; но Пьера намёки на переваривание ничуть не смущают, по крайней мере наружу он не просится и даже не дрожит. Так вымотался, что и бояться устал? — Надеюсь, пока не отоспитесь, выпустить вас не потребуете. — Ни за что, — фыркает Пьер. И — чудится ли в его голосе улыбка?..