Прошлое оставить в настоящем

Это место действительно заслуживало название «перевернутого леса трупов», каждой каплей гнилой росы на вывернутых корнях, каждым стоном мертвой древесины под порывами ветра, не имевшего здесь ни направления, ни смысла. Стволы, белесые и вздутые, как утопленники, тянулись из земли под невозможными углами, кронами вниз, к чему-то темному и влажному, что чавкало под ногами, а подземные отростки, склизкие и узловатые, щупальцами уходили в низкое, затянутое испарениями небо. Трупный яд оседал на языке горькой плесенью. Вэй Ин шел сквозь тьму, почти не глядя вниз, потому что ноги, обутые в стоптанные, покрытые коркой засохшей крови сапоги, сами знали, куда ступать —туда, где смерть. Он не выбирал путь осознанно, как когда-то не выбивал кривую дорожку тьмы; всё за него решили обстоятельства, в которых он оказался. Но сейчас ему было уже всё равно. Бутылка с мутным и обжигающе-крепким вином болталась в ослабевших пальцах, горлышко ритмично постукивало о бедро при каждом шаге. Глоток. Ещё один. Горло саднило, но голова оставалась предательски ясной — в ней, как осколки разбитого зеркала, проворачивались одни и те же картины. Кровь на белых одеждах. Кровь на серых одеждах. Кровь вообще везде. Крики. Обещания, которые он давал и не сдержал. Лица тех, кого он любил, искаженные болью, страхом, ненавистью — и он сам, стоящий по ту сторону всего этого; один против всех с флейтой в руке, ставшей для всех проклятием, в том числе и для него самого. Вэй Усянь умер в ту ночь. Он действительно хотел пропасть из памяти людей навсегда, иначе бы не делал тот шаг в бездну. Смерть, единственная его заступница, предала его, вытолкнув обратно — но уже не в мир живых, а в холодный, ослепительный блеск Небесных Чертогов, где он никому не был нужен. Повелитель мертвых, Бог, вознесшийся в безумии, в момент собственной смерти вместо того, чтобы быть разбитым и растерзанным на множество частей, которые нельзя будет собрать. Но ему не позволили. Какая злая, отвратительная ирония. Думать было невыносимо. А не думать — ещё хуже. Он вознесся ещё тринадцать лет назад. Он должен был смириться, принять божественную отстраненность, смотреть на мир людей как на высохшее русло реки. Но он не мог. Он эгоистично бежал от всего, что напоминало ему о прошлом. Он вообще ничего не знал о своем родном мире, что там происходит, как живут его... близкие люди. Вэй Ин не позволял себе даже думать о Цзинь Лине, о племяннике, которого никогда не увидит, о Цзян Чэне, чья ненависть, наверное, стала единственным, что держало того на плаву. Он предал их всех. Нарушил все клятвы. И вместо того, чтобы попытаться всё исправить, он, как последний трус, заливал свою бессмертную душу дешевым пойлом в самых гиблых местах мира людей. Повелитель мертвых сделал ещё один глоток алкоголя и споткнулся. Корень, похожий на скрюченную руку, вывернулся из-под прелых листьев, и Вэй Ин упал бы плашмя, если бы не инстинкты, обострившиеся до звериного, почти безумного уровня. Он устоял, пошатнулся, грязно выругался и откинул с лица прядь сальных, спутанных волос и только тогда поднял взгляд. У подножия сидел ребенок. Он был хорошо одет: чистые, новые одежды, аккуратно заплетенные волосы. Явно сытый, с мягкими, округлыми щеками и небольшим румянцем. Мальчик смотрел прямо перед собой, спокойным взглядом, совершенно неуместным в этом ужасном месте. Он сидел так терпеливо, словно ждал кого-то, а может быть и ждал. И играл с какой-то дорогой погремушкой, пытаясь заполнить жуткую тишину вокруг себя. В висках Вэй Ина зашумело, загудело, и пьяный туман в голове прорезала ослепительная вспышка воспоминания. А-Юань. Вот так же сидел маленький А-Юань на пыльной улице Илина, в своих заплатанных, не по размеру больших штанах, сидел и ждал, когда «богатый господин» вернется и посадит его к себе на плечи. Вот так же он терпеливо ковырял палочкой землю, пока его бабушка торговала редькой. А-Юань, которого он растил, которого оберегал, чьи детские объятия были единственным теплом в его, Вэй Усяня, кошмарной жизни. А-Юань, которого он не спас. Который, вероятно, умер, как и все, кто был ему дорог. Ноги подкосились. Вэй Ин рухнул на колени прямо в грязь, прямо в холодную, чавкающую жижу, и пополз вперед, не чувствуя ни холода, ни боли. Руки, дрожащие, испачканные, потянулись к ребенку. — Прости меня, — прошептал он, и голос его был хриплым, сломанным, — Прости. Я нашел тебя. Я нашел. Я больше не оставлю. Прости. Слезы текли по щекам — горячие, почти обжигающие на холодной коже. Он не помнил, когда плакал в последний раз. Наверное, когда умирал. Наверное, после этого никогда. Он вообще запретил себе плакать. Плакать означало чувствовать, а чувствовать означало помнить, а помнить — значит снова и снова переживать каждую смерть, каждое предательство, каждое обещание, которое он не сдержал. Но сейчас он ничего не мог с собой поделать. Рыдания вырывались из груди толчками, страшными, животными, и он полз и полз, пока грязные пальцы не коснулись рукава ребенка. Мальчик шевельнулся, поднял голову, и Вэй Ин увидел его лицо. С огромными, испуганными глазами. Это был не А-Юань. Совсем не А-Юань. Черты другие, взгляд другой, и всё же — ребенок. Один. В лесу, полным трупов. Плечи Вэй Ина тряслись, мутные капли падали на руки, на землю, смешиваясь с трупной росой. Он не знал, кто этот мальчик. Он не знал, почему он здесь. Он видел только копну темных волос, аккуратную челку и удивлённые детские глаза, которые смотрели прямо в его изломанную, гниющую заживо божественную душу. — Ты... — начал Вэй Ин, но договорить не успел. Воздух вокруг него сгустился в одно мгновение, как сворачивается молоко от капли уксуса. Запах гнили ударил в нос с утроенной силой. Деревья застонали громче. Корни зашевелились. Где-то совсем рядом, в нескольких шагах, раздалось цоканье. Незнакомый мальчик моргнул. И в тот же миг воздух взорвался яростным, визгливым матом. — Ах ты, падаль безглазая! Ах ты, обрубок дерьма собачьего! Ты какого хуя, твою мать, тут забыл, выблядок полоротый?! Из-за ближайшего дерева, крона которого, словно грязная тряпка, волочилась по земле, вылетел незнакомец. Его лицо, белое, словно у призрака, было искажено такой яростью, что мертвецы, казалось, должны были взвыть от ужаса. Одет он был в какие-то яркие, раздражающе-зеленые одежды, которые кричали о своем богатстве так же громко, как и их хозяин. — Ты! Ты! Да я тебя сейчас, сука, на куски порву и Гуцзы на ужин скормлю! — он стремительно приближался, размахивая руками. — Я тебе, гнида подзаборная, устрою! Я твои кишки вместо веревок использую! Ты понял меня, бомжара вонючий?! Этот мужчина подлетел вплотную и застыл, уперев руки в бока. Он смотрел на Вэй Ина с глубочайшим отвращением. Перед ним действительно стоял «бомжара». Вся его красота сейчас была погребена под слоем грязи. Длинные черные волосы, которые слуги едва ли не силком расчесывали перед церемониями, свисали неопрятными, спутанными прядями вдоль осунувшегося, бледного лица. Красная лента, повязанная кое-как, развязалась и едва держалась. Он был одет в то самое ханьфу, в котором умер. Черно-красный шелк, когда-то роскошный и грозный, теперь был рваным, пропитанным кровью — старой, побуревшей, и почти свежей, его собственной, потому что иногда, в забытьи, он расцарапывал себе грудь, пытаясь унять боль внутри. Вид у него был жалкий и отталкивающий. Живой мертвец, восставший, чтобы напиться, забредший туда, куда не заходят даже падальщики. По лицу размазана кровь, грязь и сопли вперемешку со слезами. Бутылка у ног. Воняет перегаром так, что мухи дохнут. Ци Жун брезгливо сморщил нос, но гнев его не утих, наоборот, вид этого ничтожества, посмевшего приблизиться к его сынишке, только распалил его. Вэй Ин был похож на божество не больше, чем грязная лужа на небесный пруд. — Смотри, Гуцзы, — прошипел мужчина, чуть развернувшись к мальчику, который всё так же безучастно наблюдал за сценой с лёгкой любопытной улыбкой на лице, — вот что бывает с теми, кто много пьет и не моется. Сдохнешь в канаве, и никто твой труп даже не обглодает, потому что побрезгуют. А теперь заткни уши, дядя будет учить этого кусок дерьма манерам! Вэй Ин всё еще стоял, замерев, и только слезы продолжали катиться из его мутных глаз, оставляя влажные следы на грязных щеках. Он смотрел на мальчика по имени Гуцзы, чье имя теперь навсегда впечаталось в его сознание. Гуцзы, который так похож на А-Юаня. Гуцзы жив, в отличие от мальчика с фамилией Вэнь. Гуцзы, которого защищает даже такая мразь, как этот матерящийся, злобный призрак. Но, наверное, в глазах других людей старейшина Илин выглядел также. Демон ожидал страха, мольбы о пощаде или хотя бы ответной брани, которыми обычно разражаются застигнутые врасплох бродяги, когда понимают, что вляпались в дерьмо по самую макушку. Он уже предвкушал, как будет смаковать каждую секунду чужого унижения, как сладко захрустит чужая гордость на его зубах. Но этот грязный, вонючий оборванец молчал. Он просто сидел на коленях в грязи, даже не пытаясь подняться, и смотрел на Гуцзы. В его глалаз стояли слезы — и от этого зрелище было еще более жутким, противоестественным, как плачущая луна. Мужчина на мгновение даже притих, сбитый с толку этой странной, неуместной реакции. — Ты глухой, что ли? Хуи из ушей вытащи, — уже чуть тише, но всё с той же неизбывной злобой прошипел он. — Или язык себе по пьяни откусил, идиота кусок? Вэй Ин моргнул. Медленно, словно выходя из глубокого сна, он перевел взгляд с ребенка на его разъяренного защитника. Сфокусировался с трудом. Лицо незнакомца с острыми чертами было так близко, что Вэй Ин мог разглядеть каждую пору на его бледной, как рыбье брюхо, коже. — Защищаешь, — выдохнул Вэй Ин. — Чего?! — опешил демон, отшатнувшись на полшага. Он ожидал чего угодно: что бомж начнет канючить, просить прощения, оправдываться. Но одно слово выбило его из колеи. — А ты, паскуда, думал, я его на съедение, что ли, оставил?! Думал, тут проходной двор? Думал, можешь приползти, свои грязные лапы тянуть, и тебе ничего за это не будет?! Вэй Ин медленно, очень медленно, словно каждое движение причиняло ему физическую боль, покачал головой. Сальные пряди волос качнулись, закрыв пол-лица. — Не думал, — прохрипел он. — Я видел, как дети умирают. Я не хотел... чтобы еще один. Я думал... я обознался. Незнакомец в изумрудном харьфу сузил глаза. В его голове, переполненной ненавистью, заскрежетали шестеренки. Что-то в этом жалком существе было неправильно. Дело было не в грязи и не в перегаре. Но это же явно был не человек. — Обознался он, — передразнил он с гнусавой издевкой, но ярость в его голосе заметно поутихла, — И кого же ты, святоша небесный, в моем Гуцзы увидел? Своего бастарда, которого пропил? Вэй Ин вздрогнул всем телом, как от удара бичом. Губы его скривились, но он не закричал в ответ, не бросился в драку, хотя лет пятнадцать назад все было бы иначе. — Нет, — прошептал он, глядя куда-то сквозь мужчины, в прошлое. — Не сына. У меня... был мальчик. Сирота. Я его растил. И не уберег. На несколько секунд повисла тишина. Даже лес, казалось, прислушался. Гуцзы наконец шевельнулся, слез со своего места и подошел к своему опекуну, вцепившись маленькой ручкой в край его ярко-зеленого, расшитого халата. Мальчик смотрел на Вэй Ина с чистой и милой улыбкой. — Папа, — тихо позвал Гуцзы, дергая его за ткань, — Он плачет. Зачем ты его ругаешь? Он же ничего не сделал. Ци Жун скрипнул зубами. Он всегда терялся, когда Гуцзы начинал проявлять сочувствие к кому-то еще. Это было неудобно, это ломало всю его выстроенную картину мира, где они были вдвоем, а все остальные — мясо или враги. — Не сделал, потому что не успел! — рявкнул он, но руку на голову мальчику положил, машинально погладив по аккуратно заплетенным волосам. Жест был удивительно нежный для того, кто только что обещал выпустить кому-то кишки, — А ты, горе луковое, не лезь, когда взрослые дяди разбираются! На лице Вэй Усяня появилась понимающая усмешка. — Ты тоже защищаешь своего, — сказал он,— Хорошо. Это... хорошо. Я уйду. Я не хотел его напугать. Я искал место, где много смерти. Оно... успокаивает. Это твоя территория. Прости. Он начал подниматься, и это было жалкое зрелище. Его шатало, ноги скользили в грязи, и ему пришлось опереться на склизкий, чавкающий ствол дерева, чтобы не рухнуть обратно. Бутылка, всё еще валявшаяся на земле, тускло блеснула в темноте. Он нагнулся за ней, и Ци Жун, повинуясь какому-то непонятному импульсу, наступил на бутылку ногой. Носок его дорогого сапога с мерзким хлюпаньем вдавил стекло в грязь. — Стоять, — приказал он. Голос был всё еще резким, но прежнего, убийственного напора в нем не было, он склонил голову набок, рассматривая Вэй Ина как редкий, занимательный вид мертвечины, — Ты кто вообще такой? Человеком от тебя не пахнет уже давно. Но и мертвец ты хреновый, безголовые трупы и то умнее тебя выглядят. Призрак? Нет, слишком плотный. Демон? Пил бы кровь, а не эту мочу, что ты лакаешь. Вэй Ин выпрямился с трудом. Он посмотрел на бутылку, на сапог на ней, потом на лицо Ци Жуна. К нему медленно возвращалось что-то похожее на осознание себя. Не на самоуважение, нет, но на осознание того, кем он стал. Он был божеством. — Повелитель, — коротко ответил Вэй Ин. Слово упало в гнилую тишину леса, как камень в болото. — Меня называют Повелителем мертвых. Вэй... — он запнулся. Имя, которое ему дали родители, отдавало болью, — Зови просто Вэй Ин. Ци Жун моргнул. Раз. Другой. Его бледное лицо вытянулось. Он переваривал информацию. «Повелитель мертвых» звучало громко. Слишком громко для этого засранца с бутылкой. Ци Жун, конечно, плевать хотел на небесную бюрократию, он и императора-то не особо уважал, просто побаивался где-то в глубине своей гнилой душонки. — Пиздишь, — наконец выдал Ци Жун, но без особой уверенности. — Какой ты, в жопу, Повелитель? Выглядишь как бродячий алкаш, которого сожрали, выплюнули и забыли закопать. Где твои хоромы? Где свита из тварей пострашнее тебя? Вэй Ин слабо усмехнулся. — Хоромы в Диюе, — пожал плечами Вэй Ин. — Свита осталась в царстве мертвых, на работе все. А выгляжу я так, потому что... просто так. Потому что могу себе позволить. Ты же сам сказал: я не человек. Мне просто всё равно, как я выгляжу. — А мне не всё равно! — вдруг взвизгнул Ци Жун, убирая ногу с бутылки и пиная ее в сторону. Стекло со звоном улетело в кусты,— Ты приперся на мою территорию! К моему Гуцзы! И ты воняешь, как сотня протухших трупов, вместе взятых! Даже мои мертвецы, которых я ем, и те пахнут лучше! Гуцзы, который всё это время внимательно слушал, переводил взгляд с одного взрослого на другого, вдруг хихикнул. Этот детский смех разрезал напряжение, как нож масло. — Папа, он смешной, — заявил мальчик. — И грустный. Пусть он будет моим другом. Нашим другом. — Что?! — взревел Ци Жун. — Нет! Ни за что! Этот алкаш, этот бомж, этот... этот... Он задохнулся от возмущения, не в силах подобрать достаточно грязное ругательство. Вэй Ин смотрел на мальчика; на то, как он держится за руку своего чудовищного, вульгарного, мерзкого дяди, и не боится. Чувствует себя в безопасности. Человек, в которого он случайно вляпался, был ходячей катастрофой с манерами пьяного пирата, но он давал этому ребенку то, чего Вэй Ин не смог дать А-Юаню. Защиту. Жизнь. И от этой мысли захотелось выть. Но он сдержался. — Я не могу быть твоим другом. Я не умею. Я всем, с кем дружу, приношу только смерть, — тихо сказал бывший темный заклинатель, обращаясь уже к мальчику. — Вэй Ин! Повелитель ты или просто дерьмо собачье, но если ты еще раз припрешься сюда пьяный и грязный, я тебе лично устрою омовение в кислоте, усек?! — сказал его новый знакомый. Знакомый? А как его зовут вообще? Вэй Ин вдруг понял, что не знает его имени. —А кто ты... Вообще? Незнакомец, всё ещё кипящий от возмущения, но уже скорее по инерции, чем от настоящей злобы, скрестил руки на груди и вздёрнул подбородок так высоко, что острый кадык прочертил белую линию на горле. — Моё имя? — переспросил он с таким видом, будто Вэй Ин попросил у него в долг состояние всех небесных чертогов разом, — А с какой стати я должен его называть? Ты припёрся на мою землю, пугал моего Гуцзы, воняешь и ещё смеешь спрашивать имя, как будто мы на светском приёме у какой-нибудь напомаженной шлюхи из Небесной столицы?! Он замолчал, переводя дух, и вдруг ухмыльнулся — криво и самодовольной, что даже мертвецы, насаженные на вывернутые корни деревьев вокруг, казалось, сжались. — Но я назову, — процедил он, почти мурлыча, смакуя момент, — Чтобы ты знал, чьё гостеприимство осквернил своей грязной тушей. Я — Ци Жун. — Он сделал паузу, ожидая реакции — страха, трепета, немедленного падения ниц, — Зелёный Призрак. Изумрудный фонарь, блуждающий в ночи. Одно из Четырёх Великих Бедствий трёх миров. Слыхал о таких? Или твои божественные уши забиты дерьмом так же, как и рот — перегаром? Вэй Ин стоял, пошатываясь, опираясь плечом на склизкий ствол мёртвого дерева. В его голове, всё ещё мутной от алкоголя и сожалений, что-то медленно проворачивалось, как заржавевшее колесо, которое сто лет не смазывали. Четыре Великих Бедствия. Он где-то это слышал. Когда-то. В самом начале, когда он только вознёсся и его, ещё полубезумного, растерянного, зачем-то таскали по небесным канцеляриям. Какие-то чиновники, чьих лиц он не запомнил, а имён не потрудился узнать, совали ему под нос свитки и монотонно бубнили об устройстве миров. «…и особенно избегайте контактов с Четырьмя Великими Бедствиями, ваше превосходительство. Это крайне опасные сущности. Белое Бедствие, Чёрное Бедствие, Зелёное Бедствие… кровавое Бедствие. С ними не связываются даже старшие небесные чиновники, если в том нет крайней необходимости». Он тогда пропустил всё мимо ушей. Ему было всё равно. Он уже имел дело с вещами похуже. Он сам по себе был вещью похуже. Ци Жун. Зелёный Призрак. Вэй Ин медленно моргнул разномастными глазами — один белый, как бельмо, другой в этот момент тускло-голубой, цвета застоявшейся воды. Они у него появились с момента вознесения. — Четыре Бедствия, — повторил он хрипло, — Мне говорили с вами не связываться. — Вот именно! — торжествующе взвизгнул Ци Жун, тыкая пальцем в сторону Вэй Ина. — Говорили! И правильно делали! Потому что я, мать твою, опасен! Я жесток! Я беспощаден! Я силен!.. — Я нарушил это правило ещё при жизни, — перебил его Вэй Ин всё тем же ровным, лишённым эмоций голосом. Ци Жун застыл с открытым ртом, так и не выплюнув очередное ругательство, которое уже вертелось на кончике языка. Повелитель мертвых. Последние тринадцать лет об этом только и говорили. Все — от последней швали Призрачного города до напыщенных небесных чинуш, которых Ци Жун презирал с особой ненавистью. Две тысячи лет пустующий трон Диюя. Две тысячи лет, в течение которых мир мертвых существовал сам по себе, без хозяина, без порядка. И вдруг — вознесение. Ци Жун тогда, конечно, поинтересовался. Не то чтобы его это сильно волновало, но слухи ползли один грязнее другого. Говорили, что новый бог — молодой человек, умерший в двадцать один год. Говорили, что он вознесся в тот самый миг, когда его мертвецы разорвали его душу на части. Что он не кланялся Небесному Императору. Что он был темным заклинателем при жизни, основателем пути тьмы. Что его боялись даже те, кто богов не боится в принципе. Что даже сами боги его боялись и сторонились. Что он создал Стигийскую печать и множество других страшных обрядов. Что он уничтожил клан Вэнь практически в одиночку. Что он был сыном слуги и совершил поступки, которые вроде бы не должны были принадлежать божеству, если это божество не было темным небожителем, коем являлся Вэй Усянь. Ци Жун тогда хмыкнул, пожал плечами и забыл. Мало ли, какой там безумец сидит теперь в Диюе, ему-то что? Главное, чтобы на его территорию не лез. А теперь этот самый Повелитель стоял перед ним. Грязный и пьяный. До демона наконец дошло. — Так ты… — его голос сорвался в хрип, и он был вынужден прокашляться, чтобы не выглядеть совсем уж потерянным, — Так ты и есть тот самый? Старейшина Илин? Вэй Усянь? Основатель темного пути? Тот, кого заклинатели всего мира боялись, как огня? Тот, кого убивали всей ордой, а он взял и вознесся всем назло? Вэй Ин просто стоял, привалившись плечом к мертвому дереву, и смотрел куда-то в сторону, туда, где Гуцзы снова уселся на землю и принялся рисовать что-то пальцем на влажной почве. Его лицо было пустым, как у мертвеца, которого он когда-то поднимал своей флейтой. — А я-то думаю, — продолжил Ци Жун, и в его голосе прорезались нервные, истеричные нотки, — чего это от тебя энергией так разит, что даже мои трупы нос воротят. Думал, может, демон какой залётный, или призрак-переросток. А это, мать твою, сам Повелитель Мертвых собственной персоной. В моем лесу в соплях, — Он замолчал и вдруг его лицо исказилось в гримасе, которая с натяжкой могла бы сойти за улыбку, но больше походила на оскал бешеного пса. — Ну и кто из нас теперь Бедствие, а? От того же Черновода вон не слуху-ни духу, Собиратель цветов лишний раз не высовывается, а ты кучу людей переубивал. Ещё и вознесся. Вэй Ин перевел взгляд на него. Ци Жун, который только что насмехался, вдруг почувствовал, как что-то холодное проползло у него по позвоночнику. — Я никогда не называл себя хорошим, и тем более, правильным, — тихо произнес Вэй Ин, — Это люди придумали. Сначала восхваляли, потом боялись, потом ненавидели, потом убили. Хотя никто не спрашивал, хочу ли я этого. Ци Жун фыркнул и демонстративно отвернулся, хотя на самом деле краем глаза продолжал следить за странным божеством. — Ой, да кому ты нужен со своими жалобами, — буркнул он. — Вознесли его. Не спросили. Хочешь — не хочешь. Ты бы еще спасибо сказал, идиот. Другие веками культивируют, кланяются, выслуживаются, а ты — раз, и готово. Повелитель Мертвых. Знаешь, сколько идиотов мечтает о такой силе? Сколько призраков отдали бы всё, что у них осталось, за такой титул? Вэй Ин снова ничего не ответил, и Ци Жун, раздраженный его молчанием, резко развернулся обратно. — Ну и чего ты рыдаешь-то тогда? — выпалил он с вызовом. — Сидишь в своем Диюе, командуешь мертвецами, плюешь на всех с высоты своего божественного трона. Чего тебе не хватает? Зачем ты приперся сюда и устроил тут сырость? Гуцзы поднял голову от своего занятия, посмотрел на своего опекуна, потом на странного плачущего дядю, и его маленькое личико сморщилось от огорчения. — Папа, не ругай его, — снова попросил он тихо. — Ему больно. Разве ты не видишь? Ему очень-очень больно. Как мне, когда ты долго не приходишь. Только еще сильнее. Ци Жун замер, а его рука, лежавшая на плече мальчика, дрогнула. Вэй Ин смотрел на них — на это странное, невозможное сочетание злобного призрака и невинного ребенка — и чувствовал, как в груди снова что-то закипает, поднимается, рвется наружу. — Мой ребенок умер, — сказал он наконец. Голос был сухим, как пепел, — Мой А-Юань. Я растил его. Я обещал ему, что всё будет хорошо. А потом я умер, и он умер тоже. Наверное. Я не знаю. Я не искал его в мире мертвых. Я боялся. Лес вокруг, казалось, притих, вслушиваясь в его слова. — Твой Гуцзы похож на него. Я увидел его и подумал... вдруг я сошел с ума. Вдруг это он. Вдруг какое-то чудо, и он жив, и ждет меня. — Вэй Ин горько усмехнулся. — Глупо, да? Я бог. Я должен знать, где каждая душа в моем царстве. Но я не знаю. Я не искал. Потому что если я найду его там, в Диюе, это будет значить, что он действительно умер. А так... есть надежда. Маленькая. Глупая. Что он где-то жив. Вдруг Ци Жун заговорил. И это было страшно, потому что он дико выбесился. — Так ты, — начал он голосом низким и каким-то даже спокойным, что пугало куда больше его визгов, — ты хочешь мне сказать, падаль ты небесная, что ты, мать твою, Повелитель Мертвых, бог с хуевой тучей силы и власти, за тринадцать гребаных лет даже не удосужился посмотреть, где твой ребенок? Вэй Ин вздрогнул, будто каждое слово било его наотмашь. — Ты сидишь тут, рыдаешь, бухаешь, размазываешь сопли по роже и строишь из себя трагическую жертву, а сам, выходит, просто ссышь заглянуть в собственное царство и проверить, есть там твой пацан или нет?! — голос Ци Жуна снова начал забираться вверх, в истеричный визг, и лес отозвался ему далеким воем какой-то потревоженной твари, — Это пиздец обыкновенный! Блять. Это трусость! Ты не скорбящий отец, ты просто ссыкло! — Заткнись, — прошептал Вэй Ин, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — А то, что?! — Ци Жун оскалился, делая шаг к нему, и в его глазах плескалось абсолютное, чистейшее презрение, — Ты мне рот зашьешь, божество недоделанное? Да я таких, как ты, повидал — знаешь, сколько призраков ноют о своей тяжелой судьбе, вместо того чтобы жопу поднять и что-то сделать?! Но ты не просто призрак! Ты, сука, бог! У тебя есть власть! У тебя есть сила! Ты можешь найти любого мертвого в своем царстве за секунду, просто подумав о нем! Но ты не делаешь этого! — Я не могу! — выкрикнул Вэй Ин, и его голос сорвался, надломился, как гнилая ветка. — Если я посмотрю и увижу его там, я... — Что ты?! — перебил его Ци Жун, тыкая пальцем в грудь, прямо в грязный, пропитанный кровью шелк. — Сдохнешь еще раз? Так ты уже сдох! Вознесешься еще выше? Куда уж выше-то, идиота кусок?! А если его там нет — то какого хуя ты не выяснишь, где он, и не поможешь ему?! Он отдернул руку, будто испачкался, и сплюнул на землю. — Какой из тебя, нахер, отец, если ты даже не можешь взять ответственность и посмотреть, жив твой ребенок или мертв?! Ты — пустое место. Тряпка. Я думал, Повелитель Мертвых — это что-то серьезное, что-то страшное, а ты... — он окинул Вэй Ина взглядом, полным такого отвращения, что любой другой на месте Вэй Ина, наверное, провалился бы сквозь землю, — Да ты просто жалкий алкаш, который прикрывается своей болью, чтобы ничего не делать. «Ах, я всех предал, ах, я всех подвел, ах, я не могу смотреть им в глаза!» Ну и не смотри, блядь! Помогай издалека! Ты бог или кто?! Ты можешь кинуть какую-нибудь божественную хуйню в их сторону, подправить удачу, наслать кошмар на их врагов, в конце концов! Но нет, лучше бухать и рыдать в лесу. Вэй Ин был не в силах пошевелиться, не в силах возразить больше. Каждое слово било в цель с той безжалостной точностью, на которую способен только тот, кто сам прошел через боль и не сломался — или сломался, но по-другому, вывернувшись в нечто злобное и цепкое. — Знаешь, почему я до сих пор жив, а не развоплотился к херам собачьим? — Ци Жун вдруг перешел на свистящий шепот, наклонившись к самому лицу Вэй Ина так, что его гнилое дыхание обдало того жаром. — Потому что когда у меня отобрали всё, когда меня убили, когда меня растоптали, я не лег подыхать. Я вцепился зубами в то, что у меня осталось. А потом — в то, что появилось. У меня есть Гуцзы. И я ради него порву кого угодно. И себя порву, если понадобится. А ты? У тебя, может, есть еще живые близкие, а ты даже не знаешь, кто из них жив! И тебе насрать! Ты просто ноешь! — У меня никого не осталось, — глухо произнес Вэй Ин, глядя в землю. — Да ты даже не проверял, кретин ты безмозглый! — взорвался Ци Жун. — Вот как ты можешь говорить, что никого не осталось, если ты не проверял?! А вдруг остался?! Вэй Ин поднял голову, и в его глазах мелькнул ужас перед возможностью надежды. —Цзян... Ваньинь жив. Скорее всего, жив. Но мы уже давно чужие друг другу люди. Он меня ненавидит. И с моей точки зрения это довольно справедливо. Скорее всего, ненависть эту он передал и Цзинь Лину, который наверняка считает меня монстром. — Если остались близкие, — сказал Ци Жун, чеканя каждое слово, как монеты, — надо им помогать. А если близких не осталось — то и ныть, блядь, бесполезно. Сдохни уже окончательно или живи дальше. Но не смей сидеть на моей земле и разводить тут болото из своих соплей! Ты меня понял, недобожество?! Какая разница, какую эмоцию они к тебе испытывают, если ты даже не пробовал им, блять, помочь и даже узнать, как у них дела? Ци Жун замолчал, скрепя зубами. Гуцзы, который всё это время тихо сидел на земле, поднялся и подошел к Вэй Ину. Маленькая ладошка коснулась его грязной руки. — Дядя Вэй, — тихо сказал он, — Папа просто переживает. Он всегда так кричит, когда переживает. Ты только посмотри на своих близких, ладно? Вдруг они тебя ждут и не знают, что с тобой все хорошо. И вот тогда Вэй Ин сломался окончательно. Он рухнул на колени перед этим странным, злобным призраком, который только что вывернул его душу наизнанку своими грязными ругательствами, и заплакал — по-настоящему, навзрыд, как не плакал с самой смерти. Ещё хуже, чем, когда он перепутал детей. — Я проверю, — прохрипел он сквозь рыдания. — Я посмотрю. Я найду их. Я... — Вот и славно, — буркнул Ци Жун, отворачиваясь, чтобы не видеть этого жалкого зрелища, — А теперь поднимай свою божественную задницу, приводи себя в порядок и вали с моей территории. И если я еще раз увижу тебя здесь пьяным и грязным, я тебя лично утоплю. Понял меня? — Понял, — прошептал Вэй Ин, поднимаясь на ноги, — То есть трезвым приходить можно? — Даже не думай.. хотя. Проваливай. И… — Ци Жун запнулся, скривился, будто откусил что-то кислое, и добавил сквозь зубы, — Если найдешь своего пацана… приведи как-нибудь. Гуцзы полезно с другими детьми общаться. Вэй Ина почему-то именно это грубое обращение заставило улыбнуться — впервые за долгое, долгое время. — Спасибо, Ци Жун, но боюсь, если А-Юань жив, ему уже лет шеснадцать... или пятнадцать... Конечно, это вряд-ли помешает, ещё раз спасибо, — сказал он. — Пошел нахуй, — ласково ответил тот.