***
Сверкающие снежинки осыпаются с елей на его волосы, покрывают плечи, касаются носа. Изо рта — пар, он прячет руки в карманах куртки, которая, кажется, совершенно не греет. Туго зашнурованные высокие ботинки уверенно проделывают путь сквозь сугробы. Хруст, хруст. Шаг. Вздох. Пальцы сжимают шнурок, на котором болтается термос. Вздох. Шаг. Выдох. Пар. Среди едва различимых в сумерках деревьев он замечает хижину из поленьев. На подоконнике теплится свеча. Взгляд у него прищуренный, недоверчивый. Уставший. Кажется, сердце ощущается как постепенно замерзающая вода, которая с треском разрывает внутренние ткани. hold the day make it through and fall into the light Вдох. Более судорожный. Он напрягается, когда слышит позади шорох. Разворот, пистолет, выстрел. Всего лишь птица. Он стал слишком нервным... На щеках влага от снега и грязь. Он размазывает ее ладонью и шмыгает покрасневшим носом. Израненные пальцы уже перестали чувствовать боль из-за холода. Термос пуст. Скорей бы добраться... all the way a carnival of causes and delight
Задирает рукав куртки, чтобы осмотреть бинт. Будет в порядке, как только откроет банку пива. Глаза в сумраке смотрят на наручные часы. Уставшая горькая усмешка прорезает снежную тишину. Почти смешно. Сколько он себя помнил, рождество никогда не было для его семьи особенным днём. Скорее, только больше хлопот и обязанностей для него, кто должен был бегать и веселиться с другими детьми. Он не захлёбывается в жалости к себе, честно, нет. Вряд ли бы он смог быть как обычный ребенок, даже если бы была такая возможность. Ничего нового. А сейчас главное добраться до дома — места, где он мог хотя бы поспать. Неважно, что они уедут уже завтра. Ничего не важно. Он устал. И за этот год, и вообще. because we can’t become victim of a sum cradle our desire to keep from drowning
Выдыхает. Не выдерживает. Сначала в мокром снегу тонут колени, а потом и он сам. Глаза устремляются в рассветное небо, пока снежинки проникают под куртку, под джинсы, расползаются по ткани и коже, оставляют лёгких холодный ожог и продолжают искриться. Он наскоро проводит рукой по волосам и стряхивает с них снег. Рвано дышит, и пар вырывается клубами изо рта над ним. for all we know and all we've shown crazy our survival to keep from drowning
Вдох. Ещё и ещё. Пальцы начинают подрагивать не то от холода, не то от чего-то ещё. Он прикрывает ресницы, когда на те падает слишком много снега. Земля твердая даже под слоем снега. Он разводит руки в стороны и просто лежит, дышит, позволяет себе эту минутную слабость, пока никто не видит, и пока у него ещё есть время. Господи. Как же он устал... because we can’t become victim of a sum cradle our desire to keep from drowning.
Шорох позади приятный, мягкий, узнаваемый. Но даже он сейчас не радует, скорее заставляет напрячься, прийти в норму, стать сильным и собрать сопли. Мягкие, почти неслышные шаги по хрустящему снегу. Он открывает глаза и щурится от восходящего солнца. На него смотрят с привычным слегка хмурым непонимающим выражением и склоненной к плечу головой. Будто оценивающе. Но есть кое-что ещё, что скрывается в тех голубоватых глазах, чистоте которых он всегда удивлялся. Это... тревога? Беспокойство? Он хочет сказать, что в порядке, что сейчас встанет, — непременно встанет, иначе никак! — но кажется оппонент его так ничего и не произносит. Знает, что не нужно. Здесь все очевидно. Не спрашивает, в порядке ли он — знает, что нет, и знает, что этот вопрос может вызвать поток неконтролируемых эмоций. Он в ответ тоже ничего не спрашивает, и они минуту смотрят друг на друга в тишине рассвета, пока зеленоватые глаза не ускользают первыми. Это слишком.... тяжело, откровенно, близко. Ждёт, что его будут критиковать, осуждать, попросить собраться, но ничего не происходит. Он молчит и в бессилии снова закрывает глаза. Ещё минутку...
for all we know and all we've shown crazy our survival to keep from drowning
Хруст прямо над ухом заставляет вздрогнуть. Он с тревогой открывает глаза и встречается все с теми же небесными, только теперь совсем близко. Он лежит рядом с ним, забавно имитируя его позу с раскинутыми руками и ногами. Смотрит все на него же пристально, внимательно, изучает. Теплое дыхание касается щеки с небрежной щетиной. Его пар касается чужих губ. Ему улыбаются, и он пробует тоже, но выходит слишком жалко. Хочется разреветься. Касание чужих холодных пальцев к щеке заставляет почти отшатнуться. Он не привык к такому. Но взгляд напротив успокаивающий, внимательный. Говорящий без слов, что все хорошо. Он рвано вдыхает. Зеленоватые глаза скользят ниже и замечают, как подол его извечного плаща намокает под новым и новым падающим снегом, пропитывается им и оседает на его темных растрепанных волосах. Он завороженно смотрит на него и не смеет отвести глаз. Не теперь. Он ведёт мизинцем по снегу и касается его разбитых костяшек. Легко, почти невесомо. Так невинно и осторожно, что ему в ответ хочется рассыпаться. « — я так устал...» « — знаю. я буду рядом, пока тебе не станет легче.» to keep from drowning to keep from drowning... hey!.. Он не видит, как его губы это произносят, но раз за разом слышит его глубокий хрипловатый тембр в своей голове. Напряжение наконец отступает, выветривается, ослабляется и вырывается наружу одинокой горячей слезой, которая течет по щеке и топит снег. Он не стирает ее, он вообще ничего не делает, просто смотрит. Его лицо не выражает отвращения или презрения, разве что неглубокую боль, но он лишь кивает, и чувствует, как он сжимает его холодную ладонь. Пройдет несчётное количество времени, пока их одежда совсем не вымокнет, и одного не начнет бить дрожь от холода. И тогда другой встанет, отряхнется, протянет ему руку, поднимает, поможет встать, прижмёт к себе. Дома поможет раздеться, промоет раны и перебинтует разбитые пальцы. Отогреет и примет, как всегда. Нальет пива. А он будет все смотреть на него и не верить во все, что с ним происходит. Пожалуй, это самый желанный подарок... hold the day make it through and fall into the light all the way a carnival of causes and delight because we can’t become victim of a sum cradle our desire to keep from drowning.
