Хитрый лис и глупая белка

Лес встретил Джисона привычной прохладой и запахом влажной коры. Белка-омега шёл по знакомой тропе, одной рукой придерживая слегка округлившийся живот — на пятом месяце ноги уже начинали уставать, но дышать свежим воздухом хотелось до безумия. Пушистый хвост спокойно покачивался за спиной. Он знал, что территория лисов начинается дальше, и не собирался её переступать. Только граница, только краешек леса, где пахло нейтрально. Но шорох за спиной прозвучал слишком тяжело для зайца или птицы. Хруст. Рык. Волна чужого запаха - хищника, альфы, и такого близкого, что не успеть даже пискнуть. Джисона сбивают с ног одним движением. Сосновая иглица впивается в щёку, огромная тень накрывает его целиком. Оранжево-рыжий мех хвоста мелькает перед глазами, и над ним нависает лицо альфы лиса - оскаленная, с горящими жёлтыми глазами. Когтистые лапы прижимают плечи к земле. Минхо скалился, чувствуя под собой слабую добычу. Омега. Глупый, зашедший на чужую землю зверёк. Слюна капала с клыков - он хотел рвать, ломать, упиваться страхом жертвы. Он уже примерился, куда воткнуть зубы, чтобы та не мучилась... Но. Ноздри дрогнули. Второй вдох. Третий. Под запахом паники и свежей крови (от упавшего, испуганного, но живого тела) шёл другой запах. Тонкий, молочный, почти святой. Жизнь. Беременный. Минхо замер. Челюсть медленно закрылась, но лапы с плеч не убрал. Его тяжёлое дыхание всё ещё обжигало макушку Джисона. - Ты знал? - голос лиса низкий, хриплый, с нотками недоумения и злости. - Ты знал, что носишь, и пошёл в мой лес? Он склонил голову, приблизив лицо к самому уху омеги. — У тебя есть ровно десять секунд, чтобы объяснить, почему я не должен тебя прикончить прямо сейчас. Или ты ищешь смерти на пятом месяце? Джисон не мог дышать. Не от тяжелой туши на плечах - от запаха. Кровь, хвоя, ярость и что-то ещё, что заставляло его собственное тело подводить, путая страх с чем-то непозволительно тёплым. Он зажмурился, чувствуя, как когти впиваются в куртку, и прошептал, стараясь, чтобы голос не дрожал: — Я не заходил. Я был на границе. Горло сжалось. Огромный рыжий лис над ним пах смертью, но всё ещё не убивал. А это значило, что можно попробовать. - Я не знал, что это твоя земля. - Джисон медленно разжал пальцы, показывая пустые ладони - никакого оружия, только светлый коготь на мизинце, сломанный прошлой зимой. - И я не ищу смерти. Я вообще… ничего не ищу. Он открыл глаза. Жёлтые зрачки смотрели в упор - холодные, умные, не звериные. Минхо изучал его так, будто взвешивал ценность шкуры против хлопот с беременной добычей. - Пять секунд, - напомнил лис, и его хвост дёрнулся - пушистый, с тёмным кончиком. - Я просто хотел пройтись, - выдохнул Джисон. - Тропа здесь тихая, никто не ходит. Я не знал, что ты охотишься на этом участке. Я ни разу… - он запнулся, потому что Минхо вдруг опустил лицо ниже и ткнулся носом в его шею, прямо под челюсть. Вдох. Долгий, шумный. Джисон замер. Это было неправильно - так не нюхают жертву. Так проверяют… - Ты не врёшь, - с явным сожалением сказал Минхо. - Совсем. Это отвратительно. Он убрал лапу с плеча Джисона медленно, как будто через силу. Но не отошёл. Вместо этого опустился на ноги и сел прямо перед ним, всё ещё загораживая путь к отступлению. Хвост обвил его собственные бёдра - успокаивающий жест для хищника, прочитал Джисон где-то в детстве, но для него сейчас это ничего не значило. - Встать сможешь? - спросил Минхо без капли сочувствия. Джисон попробовал. Ладони скользнули по хвое, живот неприятно потянуло, и он всё же сел, привалившись спиной к сосне. Хвост безвольно лежал на земле. - Не очень. Минхо прищурился. Уши дёрнулись - один вперёд, один назад, как локаторы. - Откуда ты, белка? - С восточной стороны. - Джисон облизал губы - на вкус была кровь, кажется, разбил губу при падении. - Там селение омег. Мы… мы не ходим на запад, потому что здесь лисы. Я правда не знал, что границу сместили. - Не сместили, - отрывисто бросил Минхо. - Ты прошёл дальше, чем думал. Или у вас на востоке считать разучились? Джисон промолчал. Тишина повисла странная. Лес шумел, где-то стучал дятел, а над ними пролетела ворона и села на сук, с интересом склонив голову. Минхо вдруг отвернулся, чихнул и провёл рукой по лицу, жест настолько домашний, что Джисон моргнул. - Ладно, - сказал лис, и в голосе прорезалась усталость. - Я тебя не трону. Не потому что ты мне нравишься, а потому что детёныш ни при чём. Но ты сделаешь кое-что. - Что? - насторожился Джисон. Минхо посмотрел на него сверху вниз. В жёлтых глазах плясали блики солнца, пробивающегося сквозь кроны. - Сейчас встанешь и пойдёшь со мной до моей границы. А потом я провожу тебя до твоей - чтобы ты запомнил дорогу и больше никогда здесь не появлялся. И если ты упадёшь ещё хоть раз, я понесу тебя на загривке, как котёнка. Не потому что я добрый. Потому что ты медленный и мешаешь мне охотиться. Джисон нервно дёрнул хвостом. Предложение звучало как насмешка, но лис уже поднялся и ждал - не отводя взгляда, с лёгким наклоном головы. - Договорились, - выдохнул Джисон и, ухватившись за ствол сосны, начал подниматься. Минхо не помог. Но и не бросил. А когда Джисон пошатнулся, положил свой пушистый хвост ему под локоть - так небрежно, будто сам не заметил. --- Лес к вечеру потемнел, но Минхо шёл уверенно — ни разу не споткнулся, ни разу не замер в нерешительности. Джисон едва поспевал за ним, судорожно вдыхая запах мха и собственной усталости. Ноги гудели, спина ныла, а живот казался свинцовым. Он уже жалел, что вообще вышел из дома. — Мы почти пришли, — бросил Минхо через плечо. — Не ной. — Я не ною, — выдохнул Джисон, хотя именно этим и занимался последние десять минут. Лис вдруг свернул с тропы в чащу, и Джисон замер на мгновение, но потом всё же пошёл следом. Кусты расступились — и он увидел дом. Не логово, не берлогу, а самый настоящий дом из тёплого серого камня и тёмного дерева. Крыша поросла мхом, из трубы вился лёгкий дымок. Большие окна с резными наличниками смотрели на поляну, а у порога стояла глиняная плошка с дождевой водой. — Это… твоё? — Джисон остановился, разглядывая аккуратные ставни и сложенную у стены поленницу дров. — Ты живёшь как человек. — А ты ожидал нору с костями у входа? — Минхо обернулся, и в его жёлтых глазах мелькнуло не то раздражение, не то веселье. — Заходи. Ноги мыть не проси, всё равно уже грязный. Он толкнул дверь, и Джисон шагнул внутрь. Тепло ударило в лицо сразу — пахло сушёными травами, старой древесиной и чем-то острым, хищным, что не выветривалось даже отсюда. В углу гудела печь, на столе рядом с недоеденной миской лежала раскрытая книга, а на полке стояли баночки с кореньями и сушёными ягодами. — Садись, — Минхо кивнул на лавку у стены. — Ты выглядишь так, будто сейчас свалишься. И не смотри на меня так — я не собираюсь тебя есть. Сегодня. Джисон опустился на лавку, осторожно погладив живот — внутри всё было тихо, только слабая возня напоминала, что детёныш жив. В груди отлегло. — Почему ты привёл меня сюда? — спросил он тихо. — Ты сказал — до границы. А это не граница. Минхо замер у печи, засунув руки в карманы. Оранжево-рыжий хвост медленно метнулся из стороны в сторону — признак раздражения или раздумья. — Потому что смеркается, — ответил он после паузы. — А ты на пятом месяце. Если я сейчас оставлю тебя на тропе и ты забредёшь в овраг или тебя захочет съесть кто-то посмелее меня, я буду чувствовать себя… неловко. — Неловко, — скептически повторил Джисон. — Да. Я нормальный хищник, а не монстр. У меня есть принципы. — Минхо отвернулся и начал возиться у печи, доставая откуда-то глиняный горшок. — Будешь кашу? — Что? — Кашу. С ягодами. Не дрожи, не отравлена. Если б я хотел тебя убить, мы бы не разговаривали. Джисон моргнул. Ситуация становилась всё более нереальной. Белка-омега, сидящая в доме лиса-альфы, который угрожал ей смертью час назад, а теперь предлагает ужин. Это было похоже на странный бред, наваждение. — Буду, — сказал он, потому что желудок болезненно сжался от голода. Минхо кинул в печь ещё пару поленьев, потом ловко переставил горшок на стол, плеснул в две миски — себе и Джисону. Селся напротив, положив хвост на колени, и уставился на гостя с непонятным выражением. — Ешь, — бросил он. — И не дёргайся. Джисон взял ложку. Каша оказалась густой, сладковатой — с черникой и мёдом, и такой горячей, что грела изнутри. Он ел осторожно, чувствуя на себе пристальный взгляд жёлтых глаз. — Как тебя зовут? — спросил Минхо неожиданно мягко. — Джисон. — Джисон, — повторил лис, пробуя имя на вкус. — А детёныш? Чей? Джисон опустил ложку. В груди кольнуло — старый страх, который он пытался забыть. — Ничей, — ответил он глухо. — Альфа, который… который сделал это, ушёл. Сказал, что я сам виноват, что не удержал. И что детёныша он не хочет. Минхо замолчал. Его хвост перестал двигаться — замер, как и сам лис. — Ублюдок, — сказал он ровно, без злости, скорее констатируя факт. — Его убили бы в моей стае за такое. Джисон не ответил. Он смотрел в миску, чувствуя, как к глазам подступают слёзы — глупые, гормональные, от усталости и непрошенной близости. — Не плачь, — велел Минхо. — Я не выношу запах слёз. — А я не специально, — прошептал Джисон. Тишина растянулась. Лис встал, обошёл стол, и вдруг опустился на корточки перед Джисоном. Жёлтые глаза смотрели в упор — внимательно, странно. — Ты останешься здесь до утра, — сказал он. — Потому что на улице холодно, а ты спишь на ходу. И потому что я не хочу, чтобы ты пропал, а потом меня мучила совесть. Джисон поднял взгляд. — Ты ведь мог просто отпустить меня на границе. — Мог, — согласился Минхо. И усмехнулся — уголком губ, сдержанно, почти человеческой улыбкой. — Передумал. Не благодари. Он протянул ладонь — когтистую, сильную, но сейчас сжатую в кулак, а потом разжатую, как будто хотел что-то дать. Но в руке ничего не было. — Иди на лежанку, — велел он. — Ту, что у окна. Я буду на пороге — если кто полезет, я первый встречу. А тебя не тронут. Обещаю. — Почему ты так добр? — спросил Джисон, вставая. Минхо отвернулся, подкинул дров в печь. — Не добр, — ответил он, не глядя. — Просто устал быть один. И ты пахнешь… покоем. Заткнись и спи. Джисон не стал спорить. Он дошёл до широкой лежанки, укрытой оленьей шкурой, лёг на бок, поджав хвост к животу. Пахло здесь Минхо — резко, горьковато, дымно, но внезапно это оказалось не страшно. А почти безопасно. Он закрыл глаза и услышал, как лис тихо вздохнул у печи. — Спокойной ночи, белка, — донеслось сквозь сон. — Спокойной ночи, — прошептал Джисон, проваливаясь в темноту. --- Джисон проснулся от того, что кто-то дышал ему в затылок. Тёплый воздух касался шеи, скользил по загривку, и огромная ладонь лежала на его боку — тяжёлая, расслабленная во сне. Прямо поверх одеяла. Ровно там, где живот переходил в бедро. Сердце пропустило удар. Он осторожно повернул голову — и упёрся носом в рыжий хвост. Минхо спал рядом. Не на пороге, как обещал, а прямо на лежанке, подложив под голову руку, и его лицо во сне выглядело почти спокойным — никакой звериной оскаленности, только чуть приоткрытый рот и медленное дыхание. Лис придвинулся во сне ближе. Уткнулся носом в плечо Джисона. Втянул воздух — длинно, шумно — и вдруг повёл бёдрами во сне, прижимаясь теснее. Прямо к спине Джисона. Что-то твёрдое упёрлось в поясницу сквозь тонкие штаны. Джисон замер, чувствуя, как кровь бросилась в лицо. Потом вниз живота. — М-м-м… — Минхо выдохнул ему в затылок, и его голос, сонный и низкий, скользнул по коже как языком. — Пахнешь… — Минхо, — прошептал Джисон, не смея дышать. — Ты… ты обещал на пороге. Тишина. Хвост дёрнулся и накрыл ноги Джисона сверху — пушистый, тёплый, тяжёлый. — Передумал, — пробормотал лис сонно, не открывая глаз. — На пороге холодно. А ты… — он замялся, уткнулся носом в волосы Джисона и сделал глубокий вдох. — Ты пахнешь так, что я не могу думать. Заткнись. Его ладонь сползла с бока чуть ниже. Не на живот — на самую верхнюю часть бедра, туда, где штанина натянулась. И сжалась. — Не надо, — выдохнул Джисон, но его хвост почему-то сам обвил запястье Минхо. Лис приоткрыл один глаз. Жёлтый зрачок блеснул в темноте — совсем близко. — Сказал же — заткнись, — повторил он хрипло. — И не двигайся. Я просто… греюсь. Но рука не убралась. Джисон закусил губу. Внутри живота шевельнулся детёныш — словно одобрял. Или предупреждал. Джисон не понял. Он закрыл глаза и почувствовал, как пальцы Минхо сжались чуть сильнее — так, что останутся следы. Так, что захотелось выгнуться и прижаться сильнее. — Ты дрожишь, — прошептал лис ему в шею. — Это от страха или… — Не знаю, — честно ответил Джисон. Минхо усмехнулся — коротко, почти неслышно. И убрал ладонь. На живот. — Спи, белка, — сказал он. — Я не трону. Ещё не время. — Что значит "ещё"? Но ответом было только ровное дыхание в затылок. Минхо молчал так долго, что Джисон уже решил — лис уснул. А потом хвост медленно, лениво дёрнулся, накрывая бёдра Джисона ещё плотнее, почти зарываясь между ног. — Значит, что ты беременный, — голос Минхо прозвучал низко, с хрипотцой, от которой по позвоночнику побежали мурашки. — А я не настолько сволочь, чтобы делать хоть что-то, пока у тебя внутри детёныш. Даже если ты пахнешь так, что у меня сносит крышу. Он легко провёл носом по затылке Джисона — вдох, почти поцелуй, — и отстранился. — Но когда родишь, — добавил он тихо, почти ласково, и его зубы на мгновение прихватили край уха, — я приду. И тогда не пожалуйся, что я тебя не предупреждал. Джисон судорожно выдохнул. Сердце стучало где-то в горле, а низ живота тянуло странным, пугающим теплом. Хвост прижался к животу сам собой — защищая детёныша или пряча собственное возбуждение, он уже не разобрал. — Ты… — начал он и замолк, потому что Минхо вдруг перекинул через него руку — тяжёлую, сильную, собственническую — и притянул к себе спиной. — Спи, — велел лис уже обычным голосом, без намёка на нежность. — Я сказал — ещё не время. Это значит, что сейчас ты в безопасности. А слова — это просто слова. Иди к чёрту в своих мыслях, белка. Джисон замер. Потом всё же расслабился, чувствуя, как огромное тёплое тело прижимается к его спине, защищая от всего леса и его собственных страхов. Он уснул под ровное дыхание лиса. И впервые за долгое время — без кошмаров. А утром Минхо уже стоял у печи, кипятил воду и делал вид, что ничего не было. И только его хвост слегка подрагивал, когда Джисон садился на лежанке, поправляя сползшую рубашку и не глядя в жёлтые глаза. — Завтрак через пять минут, — бросил лис, не оборачиваясь. — И не смотри на меня так. — Как? — Как будто я тебя уже трахнул. Джисон подавился воздухом. А Минхо усмехнулся — уголком губ, едва заметно — и налил кашу в миску. --- После завтрака Минхо стоял у окна и смотрел, как Джисон завязывает шнурки на своих лёгких ботинках. Утро заливало поляну золотым светом, белка-омега выглядел отдохнувшим — щёки порозовели, хвост приподнялся, но в каждом движении читалось: он собирается уходить. И это было правильно. Правильно и совершенно невыносимо. — Ты уверен, что запомнил дорогу? — спросил Минхо, не оборачиваясь. — Да. — Джисон поднялся, одной рукой придерживая живот. — Спасибо за ночлег. И за кашу. И… за всё. — Хм. Лис скрестил руки на груди, наблюдая в отражении стекла, как омега поправляет куртку. Хвост белки нервно дёрнулся — один раз, другой. Минхо чувствовал его запах за три шага. Страх ушёл. Осталось что-то другое. Тёплое, тягучее, отчего хотелось зарычать и прижать к себе так, чтобы не мог вырваться. Но он молчал. Джисон кивнул ему в спину и направился к двери. Ручка уже скрипнула, когда Минхо резко развернулся. — Постой. Белка замер на пороге. Оглянулся — удивлённо, чуть испуганно. — Я… — Минхо замолк, подбирая слова. Потом подошёл к полке, взял мешочек из грубой ткани и бросил Джисону. Тот поймал — неуклюже, прижав к животу. — Это сушёные ягоды. И корень от кашля. Зимой пригодится. — Спасибо, — растерянно сказал Джисон. — И если… — лис отвёл взгляд, — если тебе понадобится помощь. Или убежище. Ты знаешь, где меня найти. Джисон кивнул и вышел. Минхо остался один. Запах уходил медленно — ещё час витал в воздухе, смешиваясь с дымом и травами. Лис сидел на лежанке, где ночью спала белка, и перебирал в пальцах одну-единственную шерстинку — светлую, мягкую, с кончика хвоста. Джисон обронил, когда поправлял одеяло. — Приду, — прошептал Минхо в пустоту. — Через четыре месяца. Сказал же. Но внутри уже ныло. И он ненавидел это чувство. --- Через три дня он сидел у ручья и пытался не думать. Не думать о светлых волосах, о том, как Джисон прикусывал губу, когда волновался, о запахе молока и покоя, который сводил с ума. Не получалось. — Ты чего такой кислый? — спросил Чан, здоровенный волк-альфа из соседнего участка, который забрёл на водопой. — Проиграл добычу? — Не твоё дело, — огрызнулся Минхо. — О-о, — Чан принюхался и ухмыльнулся. — Запах омеги. И не просто омеги. Беременной омеги. Серьёзно? Минхо оскалился так, что волк сделал шаг назад. — Ещё одно слово — и я тебе горло перегрызу. Чан поднял лапы. — Ладно-ладно. Но знаешь что? Если он тебе так нужен — иди и возьми. Ты альфа. Не будь дураком. Волк ушёл, а Минхо остался сидеть на камне, глядя в воду. «Возьми», — повторил он про себя. — «Не будь дураком». Но как? --- На следующее утро Минхо начал искать способы. Сначала он просто ходил по восточной границе — там, где пахло Джисоном слабо, отголосками. Делал вид, что проверяет ловушки. На самом деле водил носом по ветру, как потерявшийся щенок. Потом вспомнил про селение омег. Оно было дальше, за берёзовой рощей. Минхо ни разу туда не ходил — незачем хищнику соваться в чужое место. Но теперь… Он взял с собой шкуру зайца — мягкую, хорошо выделанную, — свёрток с вяленым мясом и баночку мёда. Не подкуп. Жест доброй воли. Омеги в селении шарахались от него, как от огня. Дети прятались за юбками, старухи крестились — в их понимании лис-альфа означал только одно: беду. Но Минхо не рычал, не скалился, держал хвост опущенным и говорил тихо. — Я ищу Джисона. Белку-омегу. Он… он заходил ко мне на территорию случайно. У него остались мои вещи. Ложь вышла неуклюжей, но старейшина — седой заяц с мутными глазами — только покачал головой. — Джисон живёт на отшибе. Один. Мы его почти не видим. Иди к ручью, потом на юг — там старая мельница. Он рядом. Минхо поблагодарил и пошёл. Сердце колотилось как бешеное — у альфы, который никогда не боялся ничего. --- Он увидел Джисона через час. Белка сидел на крыльце своего дома — маленькой покосившейся избушки, прижавшейся к старой мельнице. Шил что-то — распашонку, понял Минхо, маленькую, крошечную. Живот уже заметно округлился, хвост лежал на коленях, уши были опущены. Джисон поднял взгляд, и иголка замерла в пальцах. — Ты, — выдохнул он. — Ты… что ты здесь делаешь? Минхо остановился в трёх шагах. Положил свёрток на землю, отошёл — показывая, что не угрожает. — Принёс гостинцы, — сказал он хрипло. — И хотел… проверить, как ты. — Проверить, — повторил Джисон недоверчиво. — Ты прошёл полдня, чтобы проверить? — Да. Джисон опустил шитьё. Посмотрел на свёрток, потом на лиса. Его хвост медленно поднялся — не в страхе, в вопросе. — Минхо, зачем ты здесь на самом деле? Лис молчал. Ветер шевелил рыжую шерсть на его плечах. Где-то кричала птица. — Я не могу перестать о тебе думать, — сказал он наконец глухо. — Это отвратительно, и я пытался, но не получается. Ты пахнешь домом, а у меня никогда не было дома. И я знаю, что ты носишь чужого детёныша, и что у нас ничего не должно быть, и что ты меня боишься… Он замолчал, сглотнул. — Но я хочу, чтобы ты остался. Не сегодня. Не сейчас. Но когда родишь — я хочу, чтобы ты выбрал меня. И я сделаю для этого всё, что смогу. Тишина. Джисон смотрел на него широко открытыми глазами. Его рука легла на живот — защитный жест, но не от Минхо. — Ты с ума сошёл, — прошептал он. — Возможно, — согласился лис. И сел на землю прямо перед крыльцом, положив хвост на колени — терпеливый, большой, нелепый в своей внезапной покорности. — Я подожду, — сказал он просто. — Хоть всю жизнь. А пока — разрешишь помочь? Дрова поколоть, крышу починить? У тебя угол протекает. Джисон открыл рот, закрыл. Потом вдруг рассмеялся — нервно, со всхлипом, и слёзы покатились по щекам. — Ты ненормальный рыжий лис. — Знаю. — Заходи, — сказал Джисон и подвинулся на крыльце, освобождая место рядом. — Но если тронешь — убью. Минхо улыбнулся — впервые за много дней — и шагнул вперёд. В дом пахло сушёными яблоками, детской надеждой и тем самым покоем, который лис поклялся себе не спугнуть. Он сел рядом, не касаясь. И ждал. Сколько понадобится. --- Прошёл месяц. Минхо приходил почти каждый день. Сначала — помочь починить крышу, сложить печь, натаскать воды. Потом — просто так. Сидел на крыльце, пока Джисон шил распашонки, рассказывал охотничьи истории, заставлял белку смеяться — звонко, впервые за долгое время. Между ними возникло странное, хрупкое равновесие. Минхо не прикасался. Вообще. Держал расстояние, даже когда хотелось сжать в объятиях до хруста костей. Джисон не приглашал. Только смотрел иногда так, отчего у лиса подводило живот и хотелось выть. Они не говорили о том, что произошло в ту ночь. О руке на бедре. О словах, которые обжигали до сих пор. — Ты сегодня какой-то дерганый, — заметил Джисон, когда Минхо в пятый раз за час вышел на крыльцо «проветриться». Ноябрь вступил в свои права. С утра лил холодный дождь, к вечеру ударил морозец — и Джисон, на свою беду, выскочил на улицу без куртки, всего на минуту, всего подышать. К вечеру его трясло. — Я в порядке, — прохрипел он, сидя у печи, закутанный в три одеяла. Зубы стучали, глаза блестели лихорадочно. — Просто… просто немного продрог. Минхо стоял над ним, чувствуя запах болезни — горький, тревожный. Он стиснул челюсти так, что заныли зубы. — Ты не «немного продрог». У тебя жар, белка. Если температура поднимется выше — детёныш… Он не договорил. Джисон знал. Омеги на поздних сроках болели тяжело — организм работал за двоих, иммунитет падал. Любая простуда могла обернуться катастрофой. — Я… я выпью отвар, — Джисон попытался встать и чуть не упал. Минхо поймал его за плечи. И замер. Под ладонями горело — кожа Джисона пылала, дыхание было частым, поверхностным. Лис бесцеремонно прижал ладонь ко лбу — горячо, слишком горячо. — Чёрт, — выдохнул он. — Ложись. Сейчас же. — Я не… — Я сказал — ложись, — рыкнул Минхо, и в голосе прорезалось то самое, альфийское, от чего у омег подгибались колени. Джисон опустился на лежанку, дрожа всем телом. Хвост безжизненно распластался по постели, глаза закрылись. Минхо метался по дому — кипятил воду, искал травы, которые приносил раньше, ругал себя последними словами, что не заметил утром. Заварил кору ивы, ромашку, добавил мёд — Джисон выпил через силу, морщась и кашляя. — Раздевайся, — велел лис, опускаясь на край лежанки. — Что?! — Раздевайся, — повторил Минхо, начиная злиться. — Сбить температуру. Ты в трёх слоях шерсти, белка. Так ты только сильнее сгоришь. Джисон смотрел на него с ужасом, но руки уже плохо слушались — пуговицы не поддавались, пальцы скользили. Минхо выругался сквозь зубы и начал расстёгивать сам. — Не смотри на меня так, — буркнул он, стаскивая с Джисона вязаную кофту. — Ты болен. Я не собираюсь тебя трахать. Хотя если ты ещё раз посмотришь на меня испуганным оленёнком, я передумаю. — Ты… — Джисон всхлипнул то ли от смеха, то ли от страха. — Я ненормальный рыжий лис, помню. — Минхо стянул с него рубашку, и его дыхание перехватило. Под тканью оказалась не просто беременность — плавные линии, набухшая грудь, тонкая кожа, натянутая на животе, и этот запах. Молочный, сладкий, самый пьянящий в мире. Минхо зажмурился, сжал зубы и накрыл Джисона одеялом — сухим, хлопковым, лёгким. — Лежи, — велел он севшим голосом. — Я принесу уксусную воду. Буду обтирать. Не дёргайся. Он встал, но Джисон вдруг поймал его за запястье — горячей, мокрой от пота ладонью. — Минхо. — Что. — Почему ты это делаешь? Лис посмотрел на него сверху вниз — тёмный силуэт на фоне печи, хвост нервно хлещет по голени. — Потому что если я сейчас уйду и ты умрёшь, я пойду и повешусь на ближайшей сосне, ясно тебе? Ты достал меня, белка. Ты и твой живот, и твой запах, и твои глупые уши, которые дёргаются, когда ты врёшь. Я не могу дышать без тебя уже месяц, а ты спрашиваешь — почему? Он выдернул руку и ушёл на кухню. Джисон остался лежать, глядя в потолок, чувствуя, как жар плавит кости, а внутри — совсем другое тепло. Не от болезни. --- Минхо вернулся с миской прохладной воды и тряпицей. Сел рядом, молча, и начал обтирать — шею, плечи, руки. Касался осторожно, как стекла, но от каждого прикосновения Джисон выгибался, ловя ртом воздух. — Прекрати, — прошипел Минхо, когда Джисон тихо застонал. — Я не могу, — прошептал тот. — Это… это жар. Или ты. — Я не помогаю, — стиснув зубы, ответил лис. — Помогаешь. Обтирание затягивалось. Минхо провёл тряпицей по животу — медленно, обводя округлость, чувствуя, как под пальцами шевелится жизнь. Джисон всхлипнул. — Там детёныш, — напомнил ему Минхо. — Твой детёныш. Не мой. — Я знаю. — Ты знаешь, что если мы… если я сейчас сорвусь, ты можешь… — Не сорвёшься, — Джисон открыл глаза — мутные, лихорадочные, но в них горело что-то, отчего у Минхо пересохло во рту. — Ты альфа. Ты умеешь контролировать. — Не с тобой, — признался Минхо, и это прозвучало как капитуляция. Он наклонился ниже — провёл носом по ключице Джисона, вдохнул тот самый запах. Потом его губы коснулись кожи — случайно или нет, он уже не понял. Джисон выгнулся навстречу, и Минхо почувствовал, как его рука легла на затылок омеги, притягивая ближе. — Ты сказал — трону — убьёшь, — напомнил Минхо, уткнувшись лбом в его лоб. — Убью, — прошептал Джисон. — После. Поцелуй вышел неловким, жадным, полным отчаяния. Минхо целовал так, будто боялся, что Джисон исчезнет — покусывал нижнюю губу, втягивал воздух ртом, и от каждого движения белка стонал ему в рот тихо, сдавленно. — Ты весь горишь, — Минхо отстранился, тяжело дыша. — Не от болезни. — Знаю. Лис посмотрел на него — жёлтые глаза горели, хвост ходил ходуном. Он медленно провёл ладонью по животу Джисона, вниз, по бедру, задирая край одеяла. — Если я сделаю это сейчас, — голос Минхо сел до хрипа, — ты будешь моим. Навсегда. Не только на эту ночь. Ты понимаешь? — Понимаю, — выдохнул Джисон, чувствуя, как пальцы лиса скользят под край штанов. — Я не отпущу тебя потом. Даже если ты попросишь. — Не попрошу. Минхо накрыл его собой — осторожно, почти невесомо, удерживая вес на локтях, не давя на живот. А потом всё пошло иначе. Не так, как в тот раз — грубо, торопливо, со вкусом крови на губах. Сейчас Минхо двигался так, будто раздевал Джисона впервые в жизни. Он стянул с него штаны медленно, наблюдая за каждым сантиметром обнажающейся бледной кожи — от щиколоток вверх, выше, к коленям, к бёдрам, которые уже подрагивали от нетерпения. Джисон прикусил губу, когда Минхо откинул ткань в сторону и замер, рассматривая его — полностью, без остатка. Живот, круглый и тугой, подрагивал в такт дыханию. Влажные складки уже блестели в тусклом свете печи, и запах — этот одуряющий, молочный, сладкий запах — ударил в ноздри с новой силой. — Господи, — выдохнул Минхо, не узнавая собственный голос. — Ты даже не представляешь, как я хотел тебя каждый день, пока сидел на этом крыльце. Джисон рвано вздохнул, когда лис наклонился и провёл языком по внутренней стороне его бедра — от колена до самого низа, близко-близко, но не касаясь того места, где нужно было больше всего. Омега застонал, вцепившись пальцами в одеяло. — Минхо, пожалуйста… — Что «пожалуйста»? — Минхо поднял голову, и в его жёлтых глазах плясали блики огня. — Скажи чётко, белка. Чего ты хочешь? — Тебя. Внутри. — Джисон выдохнул это почти беззвучно, краснея до кончиков ушей. — Пожалуйста… Лис не заставил ждать дольше. Он подполз ближе, устраиваясь между разведённых бёдер Джисона, подсунул под его поясницу подушку — чтобы приподнять, чтобы удобнее было, чтобы не навредить детёнышу. Двигался плавно, по-звериному грациозно, и от этой медленной, хищной грации у Джисона перехватило дыхание. — Смотри на меня, — попросил Минхо, беря себя в руку и направляя ко входу. — Не закрывай глаза. Он вошёл одним долгим, тягучим движением — настолько медленно, что Джисон ощутил каждый миллиметр. Как головка давит на вход, как растягиваются стенки, принимая его, как с каждым новым сантиметром внутри разливается горячая, вязкая тяжесть. Омега выгнулся, открывая рот в беззвучном крике, и Минхо замер — ровно на мгновение, чувствуя, как тело под ним трепещет, как мышцы сжимаются и расслабляются, привыкая к его размеру, к его жару. 3— Тш-ш-ш, — прошептал лис, наклоняясь и целуя уголок губ Джисона. — Всё хорошо. Ты такая тёплая. Такая влажная. Я не сделаю тебе больно. Обещаю. — Двигайся, — выдохнул Джисон, обхватывая ногами его талию — выше, чем обычно, потому что живот мешал, но Минхо подстроился мгновенно, чуть сместив угол, и от этого стало глубже, острее, почти невыносимо. — Пожалуйста… И Минхо начал двигаться. Плавные, размашистые толчки — не быстрые, не резкие. Он входил до конца и замирал на секунду, давая Джисону ощутить каждую точку соприкосновения, а потом так же медленно выходил почти наружу, чтобы снова толкнуться внутрь. Каждое движение отдавалось в теле омеги влажным, горячим толчком удовольствия. Он чувствовал, как член лиса скользит внутри — идеально, как будто для него созданный, как будто они всегда были предназначены друг для друга. Руки Минхо скользили по его бокам, поглаживали набухшую грудь, обводили сосцы — и когда лис накрыл один из них губами, втягивая и посасывая, Джисон вскрикнул так громко, что испугался сам. — Тише-тише, — Минхо оторвался от его груди с мокрым звуком, и на губах у него блестело. — Я тут, я с тобой. Всё хорошо. Он ускорился — совсем чуть-чуть. Ритм стал глубже, напористее, но не потерял своей тягучей, почти ленивой чувственности. Джисон сжимался вокруг него с каждым толчком, и внутри нарастало, натягивалось, превращалось в тугую, горячую пружину. Он вцепился в плечи лиса, оставляя на бледной коже следы от ногтей, и чувствовал, как под пальцами напрягаются мышцы, как Минхо сдерживает себя — из последних сил — чтобы не вбиваться в него жестко, не перевернуть, не взять так, как берут альфы, когда уже не могут думать. — Кончай для меня, — прошептал Минхо ему в губы, не сбавляя темпа. — Я чувствую, как ты близко. Расслабься. Просто дай этому случиться. И Джисон послушался. Он закрыл глаза, откинул голову на подушку и позволил телу сделать то, что оно хотело. Волна накрыла его внезапно — от пальцев ног до макушки, выгибая дугой, выбивая из лёгких долгий, сорванный стон. Он кончал долго, пульсируя вокруг Минхо, чувствуя, как мышцы выжимают из него что-то первобытное, влажное, горячее. И этого оказалось достаточно. Минхо уткнулся лицом в его шею, прикусил кожу там, где билась жилка, и кончил следом — глубоко, с рыком, прижатым в плечо омеги. Его бёдра мелко дрожали, хвост ходил ходуном, а внутри Джисона разливалось тепло — густое, обильное, как будто лис намеренно искал ту самую глубину, откуда начинается новая жизнь. Он кончал несколько долгих секунд, толкаясь всё мельче и медленнее, пока последняя дрожь не затихла. А потом — тишина. Только дыхание и треск дров в печи. Минхо выскользнул осторожно, но не отошёл — прижал Джисона к себе, спиной к груди, укрыл одеялом, положил ладонь на живот поверх того места, где шевелился детёныш. — Ты как? — спросил он в затылок. — Жар прошёл, — неожиданно сказал Джисон, и это было правдой. Лихорадочный блеск исчез из глаз, кожа стала нормальной, тёплой, но не горячей. Минхо прижался носом к его шее, проверяя. — Видишь, — усмехнулся лис. — Я говорил — я лекарственный. Джисон слабо рассмеялся, прижимаясь ближе. Из него до сих пор медленно вытекало, и от этого было странно — стыдно и правильно одновременно. — Ты идиот. — Твой идиот, — поправил Минхо и поцеловал его в плечо. — Теперь точно твой. Они уснули под утро — переплетённые хвостами, сбившие одеяла в ком, не разбирая, где чьи ноги. А в печи догорали последние поленья, и за окном начинался новый, холодный день, который больше не казался таким уж одиноким.