Прощай, Париж.

Хорошая книга хуже не станет, сколько её ни читай. Солнце греет ещё почти по-летнему, щедро раздавая последнее нерастраченное тепло. На голубом, вымытом дочиста небе — ни облачка. Только ветер сделался резче и холоднее, не позволяя забыть: на дворе осень. Среди буйной зелени уже проглядывают первые вестники увядания — жёлтые и багряные листья. Скоро они слетят с ветвей и устелят все дороги и тропинки золотым ковром. Блондинка рассеянно следила за этой картиной, бредя по утреннему Парижу. Голубые глаза её с живой радостью шарили по фасадам в поисках заветной кофейни. Агата, заметив знакомую вывеску, с лёгким сердцем толкнула дверь. Каблуки цокнули по полу, разнеся по залу звонкое эхо. Парижанка встретилась взглядом с баристой и кивнула. — Mademoiselle, мне, как обычно, café — и покрепче. Кристи опустилась на стул, ожидая заказ. Взглянула на часы: до начала работы — целых сорок минут. Она явилась слишком рано. Но неважно. Сегодня день особенный. Задумавшуюся длинноволосую красавицу окликнула бариста, поставив перед ней чашку. — Merci, mademoiselle. Девушка за стойкой лишь улыбнулась в ответ и бесшумно удалилась. Агата ещё немного посидела, затем накинула пальто, взяла стакан с кофе и вышла на улицу. Отпивая горячий напиток, она дошла до Дома мод и скользнула внутрь. Охранник пропустил её без промедления — час был ранний, и посетителей почти не было. Блондинка усмехнулась своим мыслям и направилась в гримёрную. Она сняла пальто, приблизилась к зеркалу и принялась поправлять причёску, когда дверь приоткрылась и вошла помощница. — Mademoiselle Агата, — заговорила та, — сегодня не забудьте: показ для модельеров из Советского Союза. Вас ждут. Нам нужно собраться, мадам Лорен подготовила для вас новую коллекцию. Агата обернулась. На лице её расцвела улыбка. — Madame Жанна, благодарю. Тогда приступим. Насколько я понимаю, до показа два часа? Мы успеем. Вскоре настал час дефиле. Кристи смотрела на себя в зеркало: перед ней стояла женщина, способная затмить любую красавицу того времени. Высокая, с длинными, чуть вьющимися волосами цвета спелой пшеницы. Утончённые, благородные черты лица, огромные голубые глаза — точно океан, в котором можно утонуть без следа. Острые скулы придавали лицу породистость, длинная лебединая шея казалась изваянной скульптором. На ней — чёрное облегающее платье, усыпанное стразами. На шее — ожерелье, на руках — кружевные перчатки, на плечах — белая, как первый снег, норковая шуба. Но, глядя на этот совершенный образ, девушка видела лишь красивую оболочку. Что поделать? Такова её работа. Она вышла из гримёрной — пора на подиум. Надо держаться гордо и холодно, как и подобает истинной манекенщице. Бесстрастный взгляд пронзает толпу. Походка, покачивание бёдер — словно ты искусительница, сошедшая с полотна. Вспышки камер, чьи-то карандаши, торопливо набрасывающие эскизы. Кто-то не скрывает восхищения, кто-то прячет его за маской равнодушия: гордость для многих дороже. Агату проводили аплодисментами от первого шага до последнего. Но на дуде у неё было смутно, сердце ёкнуло — и она не могла понять отчего. Она чувствовала на себе чей-то взгляд, от которого кожа покрывалась мурашками. Эти проницательные глаза… она знала, что он здесь. Вернувшись в гримёрную, она нашла на туалетном столике рисунок — её портрет, сделанный, без сомнения, в тот самый миг, когда она шла по подиуму. «Любопытная загадка», — подумала Агата. Усмехнувшись уголками губ, блондинка наконец собралась уходить. Это место душило её своим лицемерием, но оно давало ей хлеб и кров, и она была за это благодарна. Накинув повседневное платье и бежевое пальто, сунув рисунок в карман, она вышла на улицу. Голубые глаза блуждали по парижским улицам, выискивая укромный уголок для измученного сердца. К вечеру Агате захотелось покоя и тишины. Небо полыхало оранжевым, и особенно красиво это зарево смотрелось в парке, куда и направилась модель — прийти в себя. К сумеркам людей стало меньше, что было ей только на руку. Она села на скамейку в самом дальнем конце парка, куда редко заглядывали гуляющие. Ветер играл её волосами, и она закрыла глаза, погружаясь в свои мысли. Сердце билось всё чаще, тревога не отпускала её с самого начала прогулки. Жизнь явно готовила ей нечто важное. Она резко распахнула глаза и повернула голову вправо. На скамейке неподалёку сидел незнакомец и задумчиво смотрел на Эйфелеву башню. Златовласка впилась в него взглядом. Мужчина был довольно высок, темноволос, с прядями, падающими на плечи, бледен и худощав. Такую красоту едва ли можно было не заметить. Она разглядывала его до тех пор, пока он сам не обернулся. Фиалковые глаза, точно аметисты, скользнули по ней украдкой — и по спине девушки пробежали мурашки. В нём было что-то неуловимо знакомое, будто она уже видела его прежде… От неловкости манекенщица улыбнулась первой. — Bonne soirée, — произнесла она. — Вы смотрели на башню так, словно пытались выбрать лучший ракурс. Вы архитектор? Или художник? Резкое заявление нарушило тишину. Мужчина несколько секунд не отводил глаз, затем ответил: — Mademoiselle, вы куда внимательнее, чем я предполагал. Да, вы угадали. Я художник. — Чем же вы предполагали? — она поднялась со скамьи и приблизилась. Вблизи он казался ещё прекраснее, и его аура сбивала с толку, мутила мысли. — Выходит, вы уже имели со мной дело? — Вы снова правы. Более того: сегодня я был на вашем показе. — Так это вы тот художник, что оставил в моей гримёрной рисунок? — Агата прищурилась. — И вы всё это время шли за мной, пытаясь подать знак, а не сделать ничего дурного. Она хитро улыбнулась. Её забавляло это странное знакомство. Молодой человек, видимо, добивался встречи — так почему бы не ответить взаимностью? — Вы обо всём догадались сами, madame, — он чуть склонил голову. — Вас хоть сейчас в детективы. — Вы мне льстите, художник. Она повернулась лицом к башне, проступающей сквозь ветви. — А вы знаете её историю? — Разумеется. Её построили в честь Французской революции. Но человек, возводивший её, любил женщину и ради неё создал этот шедевр — несмотря на все преграды. — Вы верите, — спросила она резко, — что любовь — это только лекарство и спасение от отчаяния, если один человек готов пойти на всё ради другого? — Нет, — ответил он спокойно. — У любви много лиц. Но я чувствую, что вы сами считаете иначе: любовь — это и исцеление, и гибель одновременно. Я согласен с вами, мадемуазель. — Не мадемуазель, — поправила блондинка. — Агата Кристи. Просто Агата. — Агата… Прелестное имя. Было бы невежливо не представиться. Фёдор Достоевский. Между ними повисла глубокая тишина — такая, словно разговор продолжался без слов, одними глазами. Кристи шагнула ещё ближе. Их лица разделяли всего несколько дюймов, и её это ничуть не смущало. — Буду рада увидеть вас здесь завтра, Достоевский. А сейчас, увы, мне пора. À bientôt! Она развернулась и пошла прочь. А брюнет всё стоял и смотрел ей вслед, пока её силуэт не растаял в вечерней дымке. Они стали встречаться. Сначала случайно, потом — с замиранием сердца назначая свидания в тех укромных уголках Парижа, где чужие глаза не могли их найти. Фёдор приходил всегда вовремя, с букетом скромных полевых цветов или с маленьким свёртком, в котором оказывалась новая книга с его пометками на полях. Агата смеялась, разворачивая подарки, и прятала их на дне своего старого сундука. Она знала, в Советском Союзе запрещены любые отношения с иностранцами, любые импорты и иностранная валюта. Знала, что за этим последуют последствия — суровые, неотвратимые, как сама судьба. Но разве могла она отказаться от его фиалковых глаз, от его тихого голоса, читающего ей Блока под шум дождя? — Mon cher, — шептала она, когда он брал её за руку. — Если нас увидят… — Не увидят, mademoiselle Агата, отвечал он с лёгкой усмешкой. — Я слишком долго учился быть невидимым. Они делали всё тихо. Встречались на чердаках, в подвалах забытых домов, в тех кафе, где хозяева предпочитали не замечать лишнего. А по ночам, когда Париж засыпал, Фёдор приходил к ней. И тогда начиналось то, что оба они называли игрой без правил. Секс без обязательств? Любовники? Половые отношения? Так они договорились в самом начале. — Никаких «люблю», — сказал тогда Достоевский, глядя в сторону. — Никаких обещаний. — Согласна, mon ami, — кивнула Агата, чувствуя, как что-то острое кольнуло в груди. Первая ночь случилась не сразу. Он помнил её в лицах — будто старую киноленту, которую прокручивали вновь и вновь. Дождь барабанил по жестяному козырьку. Агата открыла дверь в своей ночной сорочке, тонкой, почти прозрачной, кружевной. Фёдор стоял на пороге, мокрый, с взъерошенными ветром волосами, и молчал. — Ты промок, — сказала она вместо приветствия, в глазах таилось чувство заботы. — Пустяки, — ответил он, но не двинулся с места. Она сделала шаг вперёд сама. Взяла его за руку — ледяную, худую, с длинными пальцами художника. Потянула внутрь. — Заходи, mon amour. Слово сорвалось случайно. Она тут же пожалела о нём, но он сделал вид, что не расслышал, будто она сказала что-то невнятное. В комнате горела одна свеча. Агата помогла ему снять пальто, тяжёлое, промокшее. Потом мокрый пиджак. Потом он сам, нетерпеливо, стянул через голову рубашку, и она впервые увидела его тело — бледный, почти прозрачный в свете свечи, с выступающими ключицами и довольно выраженными ребрами. — Ты дрожишь, — прошептала она, касаясь пальцами его груди. — Я всегда дрожу рядом с тобой, — ответил он. — Просто сегодня это заметно. Она улыбнулась и потянула его за собой — к кровати, заваленной подушками и шерстяным пледом. Они упали вместе, медленно, словно не решаясь до конца. Он навис над ней, опираясь на локти, и долго смотрел в глаза, будто спрашивая разрешения. — Oui, — прошептала она. И он поцеловал её впервые, не в щёку, не в лоб, как раньше, а в губы. Долго, жадно, словно утопающий, который наконец добрался до берега. Свеча догорала. Агата помнила, как её пальцы скользили по его спине, как она чувствовала под ладонями каждый позвонок, каждое напряжённое ребро. Он целовал её шею, плечо, выпирающие ключицы, ложбинку между грудей, спускаясь все ниже и ниже, и она выгибалась навстречу, тихо постанывая, закусив губу, чтобы не разбудить соседей. Его дыхание сбивалось, её тоже. Где кончался он и начиналась она, нельзя было понять. Они сплелись в один узел — горячий, влажный, почти болезненный в своей остроте. Она стонала мурлыкающе его имя, запрокидывая свою голову. Он ничего не говорил, никаких слов о любви, никаких обещаний, лишь заметное молчание. Только ускорил ритм, и мир за окном для них исчез. Остались только они двое. И кровать, скрипевшая в такт их телам. После, лёжа на мятой простыне, он курил, глядя в потолок, а она водила пальцем по его ребрам, рисуя круги и узоры. — Это ничего не значит, — сказал он тогда. — Конечно, — согласилась она. Но внутри у неё всё перевернулось. И она знала, у него — тоже. Тело обмануть легче, чем сердце. Он оставался у неё до рассвета, она просыпалась в его объятиях, ощущая запах его тело: табак, древесные ноты, и в эти минуты мир переставал существовать. Не было ни границ, ни запретов, ни страха. Был только он — её художник, её тёмный гений, её Фёдор. С каждым разом их ночи становились всё жарче, всё откровеннее. Он узнал, от каких прикосновений она задерживает дыхание, она выучила, как заставить его потерять контроль всего одним шёпотом на ухо, одним движением бёдер. Иногда они не доходили до кровати. Прямо у двери, прислонив её к стене, он задирал её юбку, и она вцеплялась ему в плечи, царапая кожу, чтобы не закричать. Иногда — поздно ночью, после долгого молчания, она сама находила его в темноте, сама расстёгивала пуговицы его рубахи, сама вела его за собой, не говоря ни слова. — Ты моя, — шептал он иногда, когда страсть достигала предела. — А ты мой, — отвечала она, теряясь в его поцелуях. Но утром слова забывались. Когда он впервые сказал «Я остаюсь» и переступил порог её квартиры насовсем, Агата не задала ни одного вопроса. Она просто подвинулась на постели и улыбнулась. — Тогда завтра купим эклеры, — сказала она. — И ещё мне нужно новое платье для показа. Он засмеялся тем тихим, редким смехом, который принадлежал только ей. А потом, спустя месяцы беспросветного счастья, она узнала правду. Это случилось обычным вечером, дождливым, холодным, когда Париж укутывался в серый туман. Агата вернулась с показа раньше обычного, мадам Лорен отпустила её из-за мигрени. Она тихо вошла в квартиру, скинула туфли у порога и уже хотела позвать Фёдора, как вдруг услышала голоса. Не его. Чужие. Глухие, мужские, с резким акцентом. Агата замерла за дверью гостиной, прижавшись спиной к стене. Сквозь щель она видела Фёдора, он стоял у окна, бледный, с зажатой в руке сигаретой, и говорил с двумя мужчинами в чёрных пальто. Их лица были бесстрастны, как у кукол. Ни эмоций, ни морщин, словно вырезанные из воска. — Ты знаешь правила, Достоевский, — сказал тот, что был повыше. — Советский Союз не прощает предательства. — Я уже мёртв для них, — ответил Фёдор спокойно. — Что ещё вы хотите? — Хотим убедиться, что ты не воскреснешь. Второй, ниже ростом, с тёмными волосами и странным родимым пятном на щеке, усмехнулся, и в этой усмешке было что-то нечеловеческое. Его глаза на мгновение вспыхнули алым, и воздух в комнате, казалось, стал тяжелее. — У нас есть приказ, — произнёс он. — Ликвидировать всех, кто связан с тобой. Твоя женщина. Твои контакты. Каждый, кто видел твоё лицо. Мы уже составили список. Фёдор медленно повернулся к нему. В его фиалковых глазах застыла такая пустота, что Агата вздрогнула. — Если вы тронете Кристи, — сказал он тихо, — я найду способ уничтожить каждого из вас. Даже если для этого мне придётся продать душу. — Душа? — второй мужчина рассмеялся. — У тебя её нет, Фёдор. Ты её продал, когда сбежал. И тут первый, высокий, поднял руку. Между его пальцами возникло тонкое лезвие — но не металлическое, а сотканное из чистого света. Оно пульсировало, переливаясь, как живое. Агата зажала рот ладонью, чтобы не вскрикнуть. Сердце стучало прямо в горле. — Мы даём тебе два дня, — сказал высокий. — Соберёшь вещи. Исчезнешь. Навсегда. Если останешься — она умрёт первой. Они растворились в воздухе, как дым. Без звука, без следа. Только лёгкое потрескивание, будто где-то коротнуло проводку. Фёдор остался один. Он долго стоял у окна, глядя на дождь, а потом достал из кармана пиджака мятую газету и положил на стол. Агата вышла из своего укрытия. Он не удивился. — Ты всё слышала? — спросил он, не оборачиваясь. — Всё, — ответила она. Голос не дрожал. Только внутри всё оборвалось. — Что это за люди, Фёдор? У них… у них было что-то странное. Оружие из света. Горящие глаза. — Способности, — произнёс он это слово так, будто выплёвывал яд. — В мире, Агата, есть вещи, о которых обычные люди не знают. Люди с дарами. С силой, которую нельзя объяснить. Советский Союз собирает таких, как они. Дрессирует, словно псов. Использует как оружие. Он наконец повернулся. Лицо его было серым, измождённым, словно он не спал много ночей. — Я был одним из них, — сказал он. — Я работал на организацию, которая хотела очистить мир от греха. — Я придумал способ, как лишить человечество свободы воли. Как сделать всех праведными — насильно, через «книгу», через переписывание реальности. — Он усмехнулся горько. — Дьявольский план, не правда ли? И я почти преуспел. Агата подошла к столу и взяла газету. Крупный заголовок: «Предатель Советского Союза: Фёдор Достоевский погиб при задержании». Ниже чёрно-белое фото. — Ты мёртв, — прошептала она. — Здесь написано, что тебя больше нет. Зачем? — Я инсценировал свою смерть, — сказал он, наконец глядя ей в глаза. — Это был единственный способ исчезнуть. Жить. — Жить? — голос Агаты дрогнул. — Или прятаться? — И то, и другое, — он шагнул к ней, взял её руки в свои. — Теперь ты знаешь всё, mademoiselle. Если хочешь, чтобы я ушёл… — Не смей, — она бросилась к нему, сжимая в кулаках его рубашку. — Не смей даже думать об этом, Федор. Слово сорвалось случайно. Или нет. Оба замолчали, чувствуя, как между ними повисает что-то огромное, неподъёмное, как весь этот мир. Но ни он, ни она не сказали больше ни слова. Она умерла через три года. Утро было серым, парижским с туманом, который обволакивал улицы, как простыня. Агата вернулась с ночного показа под утро, усталая, но счастливая. В руке она держала шёлковый шарф — подарок мадам Лорен за лучшее дефиле сезона. Фёдора в квартире не было. Он ушёл три дня назад, оставив лишь пустой конверт на подушке. Она не плакала. Она ждала. Входная дверь хлопнула. Агата обернулась. В дверях стояли трое. Она узнала их сразу — те же чёрные пальто, те же белые, восковые лица. Те же глаза, в которых не было ничего человеческого. — Где он? — спросил тот, что был когда-то высоким. Теперь он казался выше , неестественно, почти до потолка, и его тень на стене жила своей собственной жизнью. — Я не знаю, — ответила Агата спокойно. Это была правда. Второй, с родимым пятном, шагнул вперёд и щёлкнул пальцами. В воздухе повисло странное гудение — и руки Агаты сами прижались к бокам, будто невидимые верёвки стянули её. — Способность: «Невидимые оковы», — равнодушно произнёс он. — Не сопротивляйся, женщина. Это бесполезно. Третий, которого она не видела раньше, был молод. Почти мальчик, лет семнадцати, с белыми, как лунь, волосами и глазами цвета запёкшейся крови. Он не проронил ни слова. Просто стоял и смотрел. — Фёдор Достоевский предал Союз, — сказал высокий. — Он украл то, что ему не принадлежало. Данные. Схемы. Имена. Мы должны найти его, прежде чем он продаст всё врагам. — Я не знаю, где он! — повторила Агата, задыхаясь от невидимых пут, сдавивших грудь. — Знаешь, — спокойно возразил второй. — Ты — его слабость. Он вернётся за тобой. Всегда возвращаются. Мальчик с красными глазами моргнул — и Агата почувствовала, как что-то холодное вползает в её сознание. Чужое. Липкое. Безжалостное. — Способность: «Чтец», — прошептал мальчик впервые. — Я вижу твои воспоминания. Все. Каждую ночь с ним. Каждый поцелуй. Каждый шёпот. Агата закричала. Не от боли — от ужаса. Потому что он действительно видел. Она чувствовала, как его сознание шарит по её памяти, как раскладывает по полочкам их встречи, их ссоры, их прикосновения. Как находит лица, адреса, имена. — Прекратите! — закричала она. — Прошу вас! Мальчик улыбнулся. В этой улыбке было что-то нечеловеческое, как у статуи, которая вдруг ожила. — Он не вернётся, — сказал мальчик высокому. — Она действительно не знает. Он бросил её. Как ненужную вещь. Высокий помолчал. Потом кивнул. — Жаль, — произнёс он равнодушно. — Тогда она бесполезна. Второй щёлкнул пальцами снова — и оковы исчезли. Агата рухнула на колени, хватая ртом воздух. — Мы могли бы убить тебя быстро, — сказал он, наклоняясь к ней. — Но у нас есть принципы. Ты видела слишком много. Ты знала его. Любила его. Это уже приговор. Мальчик с красными глазами сделал шаг вперёд и положил руку ей на голову. Лёгкую, почти невесомую — как мать, которая гладит ребёнка перед сном. — Способность: «Тихий дом», — прошептал он. — Ты просто заснёшь. И не проснёшься. Агата попыталась вырваться. Но тело не слушалось. Тепло разливалось по венам, мягкое, ласковое, обманчивое. Она падала в темноту, как в пуховую перину. Последнее, что она увидела, — их лица. Три пары холодных глаз. И силуэт в окне или ей показалось? Чей-то знакомый, высокий, с длинными волосами, развевающимися на ветру. «Фёдор…» — мысль угасла, не успев родиться. Она упала на пол. Шёлковый шарф выскользнул из рук и накрыл её лицо. — Чисто, — сказал мальчик. — Уходим, — скомандовал высокий. Они исчезли так же бесшумно, как и появились. Только лёгкое потрескивание в воздухе — и запах озона, как после грозы. Квартира опустела. Через несколько часов её нашла мадам Жанна, помощница. Она пришла с утра примерить новое платье. Увидела открытую дверь. Увидела Агату на полу, неподвижную, с закрытыми глазами и белым шарфом на лице. Врачи сказали: остановка сердца. Причина неизвестна. Но мадам Жанна видела на шее Агаты странные следы — тонкие, почти невидимые, будто от верёвок. Позже, когда Фёдор узнал об этом, через боль, через бесконечные побеги и поддельные паспорта, он не плакал. У него давно не осталось слёз. Он только сидел в дешёвом отеле где-то на границе Румынии и смотрел на фотографию Агаты — ту самую, которую нарисовал в день их первой встречи. — Прости, mademoiselle, — прошептал он в пустоту. — Я обещал тебе тишину. А принёс только смерть. Он сжёг рисунок. И исчез. Снова. Те, кто тронули Кристи — были беспощадно убиты. Прошло много лет. Очень много. Стоял 2013 год. Париж изменился, но не до неузнаваемости, он оставался собой, вечным, капризным, прекрасным. На кладбище, среди старых могил и пожелтевших от времени склепов, в дальнем углу, куда редко заглядывают туристы, стояли две могилы рядом. На первой — скромный камень из чёрного гранита. На нём выбито. АГАТА КРИСТИ 1935 – 1965 Модель. Возлюбленная. Та, кого забыли слишком рано. Рядом — вторая могила. Без имени. Только инициалы: «Ф.М.Д.» Только одна дата: ? – 2013 Словно кто-то, кто лёг в эту землю, не имел ни прошлого, ни будущего. Только внезапная, нелепая, поздняя смерть. Дазай Осаму стоял над двумя могилами и молчал — долго, так долго, что даже ветер, казалось, утомился и затих. В его узких тёмно-карих не читалось ничего, кроме ленивой, почти скучающей насмешки. Он всегда так смотрел на мир, как на дурную шутку, в которой он, увы, вынужден участвовать. Тёмные, чуть вьющиеся волосы. Коричневый плащ небрежно накинут на плечи, из-под него виднелся жилет. На шее и руках — плотно замотанный бинт, скрывающие тайну. — Ты искал, Фёдор, — произнёс он наконец, и голос его звучал почти ласково, почти нежно — тем особым тоном, которым говорят с теми, кто уже не ответит. — Ты так долго искал, как приручить своё бессмертие. Как победить смерть. Как стать тем, кого нельзя убить(?) — Знаешь, Фёдор, — продолжал Дазай, обращаясь к пустоте, — я ведь тоже пытался. Умирать. Много раз. Река, верёвка, — он перечислил это буднично, как список покупок. — Но ничего не вышло. Кто-то там наверху, кажется, очень любит надо мной смеяться. Он поднял глаза к небу — бледному, осеннему, с редкими облаками. — «Ради чего ты сражался?» — повторил Дазай слова, которые уже звучали здесь минуту назад. — Ради чего? Он перевёл взгляд на могилу Агаты. Чёрный гранит, выцветшие буквы, короткие даты — всего тридцать лет. — Бедная Агата, — прошептал он. — Она так и не узнала, что её Фёдор был не просто беглецом. Не просто предателем. Дазай усмехнулся своей привычной, кривой усмешкой — той, что сводила с ума подчинённых в Портовой мафии и заставляла нервничать даже своих коллег в детективном агентстве. Он знал Фёдора Достоевского не по слухам. Он знал его как «Крысу» — главу террористической организации, что чуть не уничтожила Иокогаму. Как гения, который видел грехи мира и решил, что мир должен быть очищен. Как бессмертного, который нашёл способ паработить саму смерть — через «книгу», через способность, через бесконечную, бессмысленную погоню за силой, которую нельзя удержать. Дазай вспомнил их последнюю встречу. Его смерть. «Я вас всех ненавижу.» И тишина. — Ты хотел украсть «Книгу», — тихо сказал Дазай могиле без имени. — Ты хотел переписать реальность. Сделать так, чтобы Агата не умерла. Чтобы ты сам никогда не родился. Чтобы греха не существовало. Грандиозный план, Фёдор. Грандиозный и идиотский. Он вздохнул и поправил рукав своего пальто — привычный жест, почти нервный. — Но «Книга» не даётся таким, как ты. Знаешь, почему? Потому что ты слишком много думаешь. Слишком много страдаешь. Слишком много хочешь. А «Книга»... она любит простоту. Она любит дураков вроде меня. Дазай замолчал. Ветер снова подул, и с деревьев посыпались жёлтые листья, они кружились над могилами, как медленные, усталые бабочки. Он протянул руку и коснулся камня Агаты — холодного, шершавого, безответного. — Ты полюбила монстра, ma chérie, — прошептал он. — Но знаешь, в чём штука? Монстры тоже умеют любить. Просто у них это получается... неправильно. — Что ж, Фёдор, — сказал он громче, обращаясь к пустой могиле. — Ты выиграл время. Но ты ведь знаешь, чем кончаются игры со смертью. Она всегда забирает своё. Всегда. Он отвернулся и шагнул в город — в шумный, живой, равнодушный Париж, который никогда не узнает, кто только что прошёл по его мостовым. А над могилой Агаты, незаметно прижатая ветром к ограде, лежала маленькая бумажка — не то страница из дневника, не то клочок рисунка. На ней было написано по-французски: «Il m'a aimé. Il m'a quitté. Il est devenu un monstre.» «Он любил меня. Он оставил меня. Он стал чудовищем». Но ветер унёс и её. Хорошая книга хуже не станет, сколько её ни читай.