Удача кончилась

Это случилось вечером во вторник. Маринетт помнила всё в мелочах — какой свет был за окном (медно-розовый, парижский, тот самый, что она ловила в скетчах), какой чай стыл на её столе (жасминовый, потому что у Адриана аллергия на бергамот, и она перестала покупать его даже для себя), какой плюшевый кот лежал на её подушке. Подарок. От него. Телефон зазвонил в семь двенадцать. — Маринетт. — Его голос был тихий. Слишком тихий. — Можешь приехать? — Что-то случилось? Пауза. — Просто приезжай. Она знала. До того, как взяла куртку, до того, как Тикки выпорхнула из сумки и прошептала «Маринетт?» — она уже знала. Удача всегда уходит первой; это Маринетт выучила за пять лет под маской. Сначала — лёгкое чувство, что что-то не так. Потом — провал. Сегодня было только чувство. Значит, провал — впереди. Дверь открыл он сам. Без обычной улыбки, без объятия. В руке — флешка. Маленькая, серебристая, с гравировкой «G.A.» — Натали оставила мне это в завещании, — сказал он, пропуская её внутрь. — Год назад. Я никогда не открывал. Думал — там фотографии. Записи матери. Я не был готов. Маринетт чувствовала, как кровь уходит из лица. — Адриан... — Я открыл сегодня. — Он сел на диван, не глядя на неё. — Хочешь чая? Нет? Ладно. Он включил ноутбук. На экране — лицо Габриэля Агреста. Не модельера, не отца. Бабочка. Та самая. Тот самый. Маринетт смотрела на запись. Она знала, что там. Габриэль, спокойный, в кабинете, объяснял в камеру всё — про Эмили, про камень, про то, что он делал. Объяснял хладнокровно, как объясняют выбор костюма для съёмки. В конце он добавил: «Если ты смотришь это, сын, значит, я не смог. Прости меня. И прости Леди Баг. Она знает. Знала всё. Не вини её — она пыталась защитить тебя так, как умела.» Видео закончилось. В комнате стало так тихо, что Маринетт слышала, как у неё внутри что-то ломается. Не сердце. Что-то ниже. Какая-то опора, на которой она стояла все эти месяцы и думала, что всё ещё держится. — Сядь, — сказал Адриан, не глядя. Она села. — Сколько ты знала? Она открыла рот. — Маринетт. — Он наконец посмотрел на неё. Глаза у него были сухие, и это было хуже слёз. — Сколько ты знала? — С того дня, — прошептала она. — С битвы на башне. — Это год. — Да. — Год. Она кивнула. Слова не шли. — Мы начали встречаться через два месяца после башни. — Да. — Ты говорила мне, что любишь меня, и знала, что мой отец... — Адриан... — ...убил мою мать. Терроризировал город. Едва не уничтожил мир. Ты знала это, и целовала меня, и говорила, что любишь, и... — Я люблю тебя. — Не надо. Это было сказано без злости. Тише, чем «пожалуйста». И именно поэтому Маринетт почувствовала, как разваливается окончательно. — Я не знала, как тебе сказать, — заговорила она быстро, потому что если бы остановилась — потеряла бы голос совсем. — Каждый день я думала. Каждый. Я писала тебе письма, которые рвала. Я репетировала перед зеркалом. Я хотела сказать в первый день, в десятый, в сотый. Но потом ты улыбался мне, или говорил, что наконец-то снова спишь, или... или просто брал меня за руку, и я думала — ещё день. Ещё один день, пусть он будет счастлив ещё один день, а завтра я скажу. И завтра становилось послезавтра. И год. Он молчал. — Я была неправа. Я знаю. Я знаю это, Адриан, я знала это каждый день. Но я не могла, я просто... я смотрела на тебя и не могла. — Ты решила за меня, — сказал он. — Что мне можно знать о моей собственной жизни. О моём отце. О моей матери. Ты решила. — Да. — Кто ещё знал? Она зажмурилась. — Маринетт. Кто. Ещё. Знал. — Команда. — Какая команда? Тишина. Та самая тишина, в которой удача делает последний шаг и оставляет тебя одну. — Маринетт, — сказал он медленно, и в его голосе появилось что-то новое. Что-то, что она никогда раньше в нём не слышала. Что-то, что было ближе к ужасу, чем к гневу. — Какая. Команда. Она открыла сумку. Тикки выпорхнула, маленькая, красная, виноватая, и зависла в воздухе между ними. Адриан смотрел. Он смотрел очень долго. — Нет, — сказал он наконец. Совсем тихо. — Нет, нет, нет, нет. — Адриан... — Ты — Леди Баг. — Адриан, послушай меня... — Ты дралась с моим отцом. Ты знала, кто он. Ты приходила ко мне в школу на следующий день и спрашивала, как я. Ты сидела со мной на похоронах. Ты держала меня за руку, когда я плакал о нём. Ты — ты — ты — Он встал. Сделал шаг назад. Ещё один. Как будто отступал от чего-то, что могло его укусить. — Плагг, — сказал он, не отводя глаз от Маринетт. — Плагг, выйди. Из его кармана выплыл маленький чёрный квами. Тот посмотрел на Тикки. Тикки посмотрела на него. Никто из них ничего не сказал. Им и не надо было — они знали друг друга тысячи лет, они видели это раньше. Они видели, как любовь Леди Баг и Кота Нуара рушится, и каждый раз это выглядело одинаково: один говорит, другой молчит, а вселенная держит дыхание. — Значит, всё это время, — сказал Адриан, — я был с двумя людьми, которые мне врали. И один из них — мой отец. А второй — ты. — Я не... — Скажи мне хоть одну правду. Хоть одну. За год. Она задумалась. Это было самое страшное — что ей пришлось задуматься. — Я люблю тебя, — сказала она. — Это правда. Это единственное, что не было ложью. Он засмеялся. Это был ужасный смех — короткий, сухой, как треск. — Леди Баг любит меня, — сказал он. — Леди Баг, которая отвергала Кота Нуара пять лет. Леди Баг, которая говорила ему «ты заслуживаешь лучшего». Леди Баг, которая знала, что Кот Нуар — это я, потому что не знать она не могла, потому что мы стояли рядом, мы дышали рядом, я плакал у тебя на плече про отца, которого ты сама... Он замолчал. Что-то в нём окончательно сломалось. Маринетт видела этот момент — он был тише, чем она ожидала. Как когда лампочка перегорает. Просто щёлк, и темнее. — Уходи, — сказал он. — Адриан... — Уходи, Маринетт. — Пожалуйста, дай мне... — Я не злюсь. — Он сказал это очень спокойно. — Я хочу, чтобы ты это поняла. Я не злюсь. Я просто... я не знаю, кто ты. Я думал, что знаю. Я думал, что есть один человек на свете, который видит меня настоящего. Оказалось, что этот человек видел меня лучше всех, и врал мне больше всех, и это — это не злость, Маринетт, это что-то другое, для чего у меня нет слова. Она встала. Ноги едва держали. — Я скажу тебе, когда буду готов говорить, — добавил он. — Если буду готов. Не пиши. Не приходи. Не присылай Альу. Ничего. Она кивнула. У двери она обернулась. — Адриан, я... — Не надо, — сказал он. — Пожалуйста. Слово «пожалуйста» сделало то, что не сделали все остальные. Она вышла. На улице было холодно. Парижский ветер, ноябрьский, влажный. Маринетт шла, не зная куда, и в какой-то момент поняла, что плачет, и в какой-то момент поняла, что давно. Тикки сидела у неё за пазухой, тихая, маленькая, тёплая. — Маринетт, — прошептала квами. — Маринетт, дыши. — Я не могу. — Можешь. Вдох. — Тикки, я... — Вдох. Она вдохнула. Воздух резанул, как стекло. Над городом загорались фонари. Где-то, в одном из этих окон, сидел мальчик, которого она любила. Сидел один. С чёрным квами, который ничего не мог сказать. С отцом, которого больше нет. С матерью, которой давно нет. С девушкой, которой только что не стало. Маринетт остановилась у моста. Сена была чёрная и спокойная. Она вспомнила, как Тикки сказала ей в самый первый день: «Удача — это не то, что с тобой случается. Удача — это то, что ты выбираешь.» Сегодня она выбрала. Год назад выбрала. Каждый день этого года выбирала. И удача — кончилась. Она достала телефон. Открыла сообщения. Палец завис над его именем. Она закрыла телефон. Пошла домой. В кармане куртки лежал плюшевый кот — она забыла его вернуть. Маленький, чёрный, с зелёными глазами. Подарок. От него. Она прижала его к груди и пошла дальше, и пошла дальше, и пошла дальше, пока Париж не превратился в размытые огни, и плюшевый кот не промок насквозь, и Тикки не уснула от усталости у неё за пазухой, и в мире не осталось ничего, кроме мостовой под ногами и эха слова «пожалуйста» в голове. конец