В руках хирурга

Два года их отношений закончились тихо, как угасающий огонь. Не громкой ссорой, не скандалом, а медленным, мучительным охлаждением со стороны Ребекки. Они расстались, но мир их общих друзей был слишком тесен, чтобы избегать друг друга. Музыка в клубе играет так, что вибрация отдается в грудной клетке. Свет стробоскопа режет темноту, превращая танцующих в серию дерганых кадров. Фрин двигается в ритме, её тело плавно перетекает из одной позы в другую. За барной стойкой, Ребекка стоит неподвижно. В её руке бокал виски со льдом. Она смотрит не на танцпол, а прямо на Фрин. Каждый раз, когда парень подтягивает Фрин ближе к себе, пальцы Бекки сжимают стекло так сильно, что бокал кажется на грани разрушения. Бекки делает глоток, жмурится от жжения, но не отводит взгляд. Она видит, как Фрин запрокидывает голову, смеется, касаясь волос парня, и что-то внутри Бекки сжимается в тугой, болезненный узел. Фрин поворачивается, её взгляд скользит по залу и натыкается на Бекки. На секунду музыка кажется стихшей. Фрин видит темные круги под глазами бывшей девушки, бледность кожи и этот тяжелый, пьяный блеск в глазах. Но Ребекка отворачивается, допивает остатки и ставит бокал со стуком. Через час Бекки уже не стоит. Она шатается. Её пытаются удержать под руки общие знакомые, что-то говорят про такси, про то, что нельзя садиться за руль в таком состоянии. — Отстаньте, — рычит она, вырываясь. — Я сама. Она выхватывает ключи из кармана куртки, её пальцы не слушаются, но она всё же попадает в замок зажигания. Двигатель ревет, словно зверь в клетке. Фрин выбегает на улицу, когда тачка Бекки уже срывается с места, оставляя за собой запах горелой резины. Сердце Фрин сжимается от дурного предчувствия. Звонок телефона разрывает тишину спальни Фрин. На часах 02:25 Она хватает трубку, сон мгновенно улетучивается, когда голос дежурной медсестры сообщает о поступлении пациента и серьезном ДТП. Через десять минут Фрин, уже в зеленом хирургическом халате, с мытыми до скрипа руками, вошла в ярко освещенную операционную. Воздух пах антисептиком и холодным металлом. Ее взгляд скользнул по мониторам, и фигуре на столе, окруженной командой. — Что имеем? — ее голос был ровным, профессиональным. — Молодая девушка, 23 года. Лобовое столкновение на высокой скорости. Без ремня. Множественные переломы ребер, внутреннее кровотечение, разрыв селезенки, подозрение на повреждение позвоночника в грудном отделе, — отчеканил ассистент. Фрин подошла к столу, ее глаза автоматически оценивали повреждения: бледную кожу, испачканную кровью и дорожной грязью, неестественный изгиб тела. Затем она увидела лицо. Время остановилось. Звуки операционной — монотонный писк аппаратов, тихие команды, шуршание инструментов — отступили, превратившись в далекий гул. Мир сузился до этого изуродованного, но бесконечно родного лица. Ребекка... Ее Ребекка лежала здесь, на грани между жизнью и смертью. Вся ярость, вся обида, вся боль рассыпалась в прах, сметенная одной всепоглощающей волной. Фрин поняла это с ужасающей, ослепляющей ясностью: она все еще безумно, отчаянно, до боли любит ее. — Доктор Сароча? — голос анестезиолога вернул ее в реальность. Она сделала глубокий вдох, чувствуя, как дрожь в коленях сменяется стальной решимостью. Ей нужны были ее руки, ее знания, ее холодный разум. — Начинаем, — сказала она, и ее голос не дрогнул. Следующие несколько часов стали для Фрин испытанием на прочность, которого она не могла себе представить. Каждый разрез скальпелем по этой коже, которую она тысячу раз целовала. Каждый сломанный фрагмент ребра, который нужно было зафиксировать. Каждая капля крови, которую нужно было остановить. Она работала с сверхчеловеческой концентрацией, отсекая все, кроме медицинской необходимости. Но где-то в глубине, за профессиональной броней, молилась. Беззвучно, отчаянно, как никогда в жизни. Утро солнечными лучами пробивается сквозь жалюзи палаты. Бекки открывает глаза, веки тяжелые, как будто налиты свинцом. Всё тело ноет тупой, болью. Она пытается пошевелиться, но скованность не отпускает. Рядом с кроватью сидит Фрин. Она всё в том же халате, под глазами темные круги, волосы растрепаны. Фрин замечает движение Бекки и вскакивает со стула. Её лицо бледное, губы дрожат. — Идиотка, — наконец вырвалось из неё, и голос ее сломался. — Полная, безнадежная идиотка. Ты могла… ты чуть не…— Она не могла договорить. Слезы, которые она сдерживала всю ночь, потекли по ее щекам горячими ручьями. — Я думала, что потеряю тебя. Навсегда. Бекки с трудом пошевелила губами. — Прости, — прошептала она, едва слышно. — Прости? Ты села пьяная за руль! Ты… Фрин замолчала, боль, страх и любовь смешались внутри в невыносимый коктейль. Она больше не могла это сдерживать. Она наклоняется и резко, жадно целует Бекки. Это не нежный поцелуй, это столкновение, битва. Губы Фрин давят на губы Бекки, требуя, проверяя, что она живая, что она теплая. Бекки отвечает, слабо поднимая руку, чтобы коснуться Фрин. В этом поцелуе вся невысказанная боль разлуки.

Три месяца спустя.

Три месяца реабилитации были долгими. Фрин была рядом, не только как врач, консультирующая по восстановлению, но и как постоянная, тихая поддержка. Они не говорили о прошлом, о их расставании. Они говорили о прогрессе Бекки, о её боли, о маленьких победах — когда она снова смогла сделать шаг самостоятельно. Дождь барабанил по оконному стеклу квартиры Фрин, создавая уютный фон. В комнате тепло, пахнет мятным чаем Бекки сидит на диване, уже почти полностью восстановившись. Она выглядит лучше. Фрин ставит чашку на стол перед ней и садится напротив. — Как самочувствие? — спрашивает Фрин, её голос профессионален, но глаза теплые. — Нормально, — Бекки берет чашку, делает глоток. — Иногда спина ноет, особенно когда долго сижу. Но в целом... я жива благодаря тебе. Она ставит чашку и смотрит прямо в глаза Фрин. — Спасибо, Фрин. За всё. За операцию, за то, что не оставила меня в больнице. За то, что ты... есть. Фрин улыбается, искренне. — Я просто делала свою работу. — Нет, это было больше чем работа, — Бекки наклоняется вперед. — Я знаю. Они молчат немного, слушая шум дождя. Бекки ставит чашку и собирается уходить. — Пойду, — говорит она, вставая. — нужно ещё ужин приготовить и кота покормить, спасибо за чай. Она делает шаг, но вдруг её лицо искажается гримасой боли, рука инстинктивно хватает поясницу. — Больно? — Фрин тут же вскакивает, обходит стол и поддерживает её. — Где именно? — Поясница... простреливает, — выдыхает Бекки, морщась. — Наверное, слишком много сегодня ходила. — Ложись на диван, — командует Фрин, и в её голосе снова появляются докторские нотки, смешанные с чем-то ещё, тёмным и властным. — Раздевайся. Мне нужно осмотреть. Бекки, кряхтя, выполняет приказ. Она ложится на живот, обнажая спину. Фрин включает торшер, создавая мягкий свет, и садится на край дивана. Её тёплые пальцы, касаются поясницы Бекки. Она начинает прощупывать позвонки, нажимая осторожно, но твердо. — Здесь? — спрашивает Фрин, нажимая на точку чуть ниже крестца. — Да, — шепчет Бекки, её тело напрягается под руками Фрин. Фрин продолжает массаж, её движения становятся медленнее, более плавными. Она не просто врач сейчас; её руки запоминают контуры тела Бекки, её пальцы скользят по ребрам, вниз, к талии. Бекки тихо стонет, но это звук не только от боли. Её кожа покрывается мурашками. Фрин наклоняется, целует мягкую кожу между лопатками. Бекки вздрагивает, но не отстраняется. — Фрин... — выдыхает она. — Тише, — отвечает Фрин, её губы спускаются ниже, к пояснице. Руки продолжают движение, скользя под край трусиков Бекки. — Пусть доктор проверит, где у тебя ещё болит. Фрин резко переворачивает её на спину. Младшая смотрит на неё широко открытыми глазами, в которых читается голод и желание. Фрин накрывает её губы поцелуем Её язык проникает в рот Ребекки, исследуя, пробуя на вкус. Фрин разрывает поцелуй, чтобы снять свою футболку, обнажая упругие груди. Бекки тянется к ним, её ладони охватывают плоть, пальцы играют с твердыми сосками. Фрин стонет, запрокидывая голову, и снова наклоняется, чтобы прикусить шею любимой Её рука спускается между ног девушки раздвигая бедра. Трусики уже мокрые, пропитанные соком возбуждения. Сароча не церемонится. Она сдвигает ткань в сторону и её пальцы погружаются в горячую, влажную киску. — Ты такая мокрая, крошка, — шепчет Фрин, её пальцы начинают двигаться ритмично, вымазываясь в слизи. — Тебя это заводит? То, что я тебя трогаю? — Да, — скулит Бекки, её бедра поднимаются навстречу руке. — Фрин, пожалуйста... Фрин вставляет два пальца глубоко внутрь, чувствуя, как стенки влагалища сжимаются вокруг них. Она начинает долбить её рукой, жестко и быстро, одновременно большим пальцем давя на клитор. Бекки кричит, её пальцы впиваются в спинку дивана. — Я хочу тебя, — рычит старшая, её лицо искажено похотью. Она вынимает пальцы, облизывает их, наслаждаясь вкусом, и затем сдергивает с Бекки белье одним резким движением. Фрин спускается между ног Бекки, раздвигая их как можно шире. Она видит распахнутую, красную от возбуждения щель, пульсирующую и ждущую. Фрин прижимается ртом к киске, её язык вылизывает собирая сок, а затем проникает внутрь. Она ест её с жадностью голодного зверя, сосет клитор, заставляя Бекки дрожать и биться в конвульсиях. Ребекка кричит, её руки хватают Сарочу за волосы, прижимая её лицо к себе, как можно ближе. — Боже, я кончаю! — вопит Бекки, её тело выгибается дугой. — Блядь, я кончаю! Волна оргазма захлестывает её, киска сокращается, выбрасывая сок прямо в рот Фрин. Фрин продлевает оргазм лаская её не останавливаясь, пока спазмы не утихают. Она поднимается, и целует Бекки, давая ей попробовать собственный вкус. — Я люблю тебя, — шепчет Бекки прямо в её губы , задыхаясь. — Я никогда не переставала. Сароча смотрит ей в глаза, видя там всё ту же боль и ту же страсть. — Я знаю, — отвечает она, прижимаясь лбом к лбу Бекки. — Теперь ты моя. И я тебя не отпущу. Никогда. Через несколько минут раздался шёпот на ушко: — Второй раунд малыш? — улыбнулась Фрин. Было ясно сегодняшней ночью обе будут получать удовольствие.