Веерное отключение

Ужасный год у нас выдался перед концом света, да, Крэйг? Сначала это твое расставание с Твиком, потом смерть Баттерса, потом переез Толкина. Не вечеринок тебе у дорогого бассейна с подогревом, да и не с кем, собственно, да и за пивом по доброте душевной за поцелуй в щечку никто не сбегает, из могилы то далеко бежать до местного супермаркета. Зима выдалась холодной. Ты даже пытался согреться в чужой кровати, считая сотни мягких мишек и единорогов и трахая Томаса. Обогреватель он был так себе, с поломанным выключателем, прожигая тебя насквозь скомканными нервными фразами и обиженным взглядом олененка. Ты будто через мушку ружья на него смотрел, долго, пристально, задержав дыхание и пытаясь подавить в себе злость. Топтал ее в себе, в себя, глубже, из горла в легкие, из легких в живот, из живота вниз, до талого. А потом выстрелил. Отец тоже выстрелил. Пару раз, в соседа. Показал, кто тут на районе главный, правда, не попал ни разу, но шума устроил знатно. Карен забрали в приют. Меня не нашли и забили через пару недель. Кевин уехал в Чикаго и дрочил там с толпой проституток, толкая в них член, пока они толкали в него кривую старую иглу с героином. Уроки я прогуливал безбожно, за математику обидно, на остальное я забил еще в прошлом году. Встретились мы для первого проникновенного разговора в старом парке аттракционов, в кабинке поломанного ржавого колеса обозрения. Ты курил ужасно вонючие папины сигареты, а я курил, что давали. Так мы и сидели, задыхаясь от едкого табака в кабинке, прижатой к бетонному основанию. Осматривали перспективы будущего свысока наших возможностей. Ты - с дырой в грудине, я - с дырой в области жизни. Но куда уж мне было тебе, до твоих душевных страданий, которые ты потом нес за дверь теплого дома. Я уже ничего не нес, и себя-то ели выносил, а после смерти Лео и нести себя было некуда. Задушевный разговор не вышел, душный тоже. Молчали под аккомпанемент скрипа откуда-то сверху, молились, чтобы арматура упала четко на голову. А потом ты расплакался. Хорошие они были, что Твик, что Лео, удобные. Жалко, что оба мертвы - один метафорически для тебя, а другой вполне реально, придушенный отцом. Говорил же нам мистер Стотч - еще раз вместе застукаю - придушу. Человек слова. Весна была не лучше. Как-то проскочила пора красивого цветения, сразу начались аллергии и опухшие лица вокруг. И у тебя опухло, только не от березы, тополя или амброзии, а от вечных драк, в которых ты безбожно выигрывал, но раз за разом пропускал удары. Я уже даже сбился со счета, сколько раз ты получал по лицу. Сбился со счета причин, нахуя ты это делаешь, в синячок ведь никто не поцелует, на ранку не подует, да и пластырь дрожащими длинными пальчиками пианиста не приклеит. Надо отдать Твику должное, он без тебя справлялся гораздо лучше, чем ты без него. Даже замутил с кем-то из готов, то ли с Майклом, то ли с Питом. Но так часто терся с ними двумя, что, казалось, замутил с обоими. И еще улыбался так всегда по-блядски, широко, без нервных тиков. Счастливо. Баттерс, наверное, тоже там был счастлив. Где бы он не был, на каком бы облаке в раю не сидел. Ни разу не сомневался, что он стал ангелом, только не моим. Я его ни разу в своих приходах не видел, не спускался его светлый лик обнять меня и наставить на путь истинный. Да и к черту такие встречи, может быть он хоть там, без меня, наконец-то обрел покой. Даже не знаю, кому из нас было хуже: тебе смотреть на то, как твоя маленькая принцесса больше не трясется, или трясется, но в чужих двух парах рук, или мне. Шучу, тебе, конечно. Ты вообще оказался великим пиздастрадальцем, хуже Стэна. В целом, понятно, почему Твика потянуло к готам, после тебя с ними точно было веселее. Лето от нас вообще хотело оставить выжженное пепелище. Кукурузные поля горели и весь город пропах паленным попкорном. Вкусно первые пару минут - потом бесконечное желание сблевать. От запаха масленной гари было не отмыться, провоняли все вещи и люди. Кевин умер, об этом мне сказал замученный уставший голос из трубки, звонивший из морга Чикаго. Предложил забрать его. Отец не поехал. Во-первых, был пьян, во-вторых, машины у нас никогда не было. Его выслали по почте в плотном черном пакете, который потерялся, как и сам Кевин когда-то в своей жизни. Карен отдали в другую семью. Увезли в Небрасску. Она обещала звонить каждый вечер, как делала все это время в детском доме. Телефон теперь всегда молчал, я его выключал, чтобы не слышать, как он не звонит. Баттерс все еще был мертв. Я начинал скучать. Ты и не прекращал. И скука твоя перерастала во вселенские масштабы, а вселенную, ровно как и Твика, ты любил до безумия, выращивая в себе, словно это было очередное поле кукурузы, будь она неладна. Наверное, Твик тебя в отношениях очень баловал, иначе зачем ты без него начал баловаться сам так сильно. Сначала была трава. Ее ты покупал у Стэна, все время пытаясь выбесить его по-сильнее и опять получить в ебало. Потом колеса - их доставал Картман, с которым даже тебе было стыдно и мерзко драться. А потом кислота, впитанная в яркие маленькие квадратики с веселыми картинками с Хеллоу Китти. Ее давал я, и меня ты не бил. Мы встречались у старой разбитой кабины колеса обозрения, в которой уже невозможно было сидеть, потому что металл раскалялся до предела, шли в тенек под покосившиеся и скорченное дерево у карусели с лошадками - лучшее место для кислотных трипов, заваливались на разбитый асфальт спинами и смотрели в небо, пытаясь отыскать Баттерса. Родителям ты говорил, что уходишь тушить поля. Такой ты сердечный альтруист оказался. Ты заливался дешевым пивом и все еще курил мерзотные взрослые сигареты, даже не вытаскивая марку из под языка. Тебя крыло и ты рассказывал мне про звезды, тыкая пальцем в полуденное голубое небо, а я пытался рассмотреть Лео хотя бы в облачных отражениях в твоих глаз. Черт его знает, что ты пытался рассмотреть в моих, не моргая застывая на несколько минут, прижавшись к моему носу своим. Это все еще было худшее лето, помнишь? Я пропустил один день в занятиях на Дуалинго. 729 дней сове под хвост, почти два года. Никогда не верил, что выучу русский, но цифры упорно копил. Где-то в Небрасске Карен упорно учила падежи и предлоги. В тот вечер мы с тобой поцеловались. И ты так офигенно целовался, не смотря на мерзотный привкус вишни от дешевого пива, не смотря на въедающийся в едежду запах табака из сигарет, всяко лучше кукурузной вони, пропитавшей все, не смотря на брекеты. Я еще ни разу не целовался ни с кем с брекетами, этот первый раз я оставил тебе. Это было ужасно. То, как тебя вмазало, то, как вставило мне, хотя обычно брало ровно на половину из-за привыкания. Было ужасно, как ты вставил мне: худший сон девочки-подростка, на обшарпанном аттракционе с машинками, без прилюдий, смазки и презервативов. Было ужасно то, как мне это понравилось, впервые со смерти Лео кто-то меня обнимал. У меня остались синяки от твердого машинного сидения на ногах и заднице, у тебя - от моих губ и зубов на шее. Ужасный год был перед концом света, правда ведь, Крэйг? Хотя обычно ты любил повторять, что свет в тебе выключил Твик, уходя из твоей жизни. Ты был таким мягким и философичным, когда не надо. Трахался ты всегда так грубо, будто по окончанию от меня не должно было остаться и мокрого места. Зияющая дыра. Так ты меня видел? А видел ли вообще? Осень была такой слякотной и дождливой, что в Дэнвере смыло очередную плотину при наводнении. Кукурузу тоже смыло, воняло по всему городу просто гнилью. Твик кутался в черные свитера с черепами и пил тыквенный конформизтский латте, который ему подносили то Майкл, то Пит. Лео все еще был мертв и земля на его могиле не высыхала и была мягкой, как и он сам когда-то. Я раньше плакал, приходя к нему с вялым букетиком ромашек, сорванных по пути. Ты раньше плакал от долгого молчания рядом со мной. Потом перестал. И я перестал ходить. После того раза, в последний адово горячий день июля, когда ты предложил сходить со мной. Увязался дворовой упрямой псиной, все время воющей о том, как плохо быть трезвым, разбитым и влюбленным. «Чуть лучше, чем быть мертвым» - думалось мне, но я, по-привычке, молчал. А потом ты, по-привычке, полез ко мне целоваться, цепляясь брекетами за мою губу и разрывая ее к чертям. По-привычке, на твердой земле в странном месте, рядом с серой могильной плитой, от которой пар шел - вот так горячо тогда было. По-привычке грубо. Баттерс смотрел с черно-белой фотографии в треснувшей рамке и по-привычке не осуждал. Свет во мне погас так быстро, будто ты не лампочку накаливания вырубил, а все провода разом перерезал ножницами. Сколько же терпения было у Твика, который так долго тебя любил? У меня столько не было. Раз - и все. Даже не надломилось. Не порвалось. Не треснуло. Микровзрыв где-то по-середине сердца, и свет потух, а я вырубился, как поломанный аниматроник. Пришел домой, позвонил Карен, она не взяла. Номер был заблокирован. Пакет с Кевином так и не нашелся. Осень была серой и мерзкой, бесцветными соплями стекающей по коже. Холодной настолько, что зубы стучали друг о друга, а кости ломило на улице. Я до нее не дожил. Не долго, оказывается, можно было жить без электричества внутри. Сова Дуалинго показывала 12 дней. Ужасный год был перед концом света, правда ведь, Крэйг?