Все началось в Марди Гра

Пространство бара в Новом Орлеане наполнялось тягучими звуками джаза — они вибрировали в воздухе, словно подчёркивая каждую натянутую струну в душе Марселя, и заставляли его чувствовать себя до нелепости неловко. Всё, что он задумал, виделось ему одновременно и единственно верным решением, и чудовищной глупостью. Тёплый, густой полумрак бара обволакивал, будто пытался укрыть от чужих взглядов, но Марселю казалось, что каждый в зале видит, как дрожат его пальцы, едва заметно сжимающие край стола. В воздухе витал тяжёлый запах старого дерева, пролитого виски и едва уловимой магии — той самой, что всегда пряталась в уголках Нового Орлеана, выжидая своего часа. Дым от сигар лениво плыл под потолком, смешиваясь с золотистыми отблесками тусклых ламп, и превращал пространство в зыбкую, нереальную декорацию, где любое слово могло стать роковым. Аромат Люсьена окутал его сразу, едва древний вампир переступил порог. Его высокомерный взгляд скользнул по залу и в считаные секунды выцепил Марселя из полумрака. Тонкие губы Люсьена сложились в холодную, почти издевательскую улыбку. — Марсель, друг, — протянул он, и в этих словах таился тот самый ядовитый подтекст, который бесил Марселя до скрежета зубов. — Спасибо, что пригласил нас и рассказал про связь. Люсьен небрежно заказал виски и с откровенным отвращением отставил стакан — Боже, какая гадость. — Прости уж, двухсотлетней выдержки тут не держат. Его взгляд продолжал скользить по посетителям — высокомерно, оценивающе, будто он выискивал очередную жертву для своих игр. — Давай без этого, — резко оборвал его Марсель, пытаясь удержать себя в руках. — Мы договаривались. — Зачем тебе всё это, скажи мне, мой дорогой друг? — Люсьен чуть склонил голову, будто искренне пытался понять. — Ты ведь сейчас с Ребеккой, и вроде бы всё даже хорошо. Марсель на секунду напрягся, подбирая слова, чтобы хоть както объяснить то, что разъедало его изнутри, а затем резко расслабился и криво усмехнулся. — Он наивно полагает, что может отнять мой город, а я просто буду стоять и смотреть. Клаус уже отнял у меня Давину. Он пичкает её знаниями, лепит из неё ведьму под себя, полностью подчиняет. Я не могу этого допустить. Этот город — мой. Я его король. Губы Люсьена снова сложились в ту самую противную улыбку, будто он уже знал ответ на все вопросы. — У нас тут прямо пьеса «Гамлет» разыгрывается, — протянул он и кивнул, словно бросая подачку. — Ладно. Раз у нас договор, я тебе коечто расскажу. Если поможешь отвязать линии — я тебя награжу. Дам награду, достойную твоего деяния. Марсель закатил глаза. — Опять какие-то таинственные истории… Люсьен лишь усмехнулся и пожал плечами. — Зря ты так. Ведь первородного нельзя убить обычным способом. Весь белый кол, я полагаю, Клаус давно сжёг. Но у меня есть одно заклятие. Оно тебя усилит и сделает твоё оружие по-настоящему смертоносным. Ну что, по рукам? Заключим договор на крови? Марсель фыркнул: — Ты блефуешь. — Я человек чести, — возразил Люсьен с преувеличенной серьёзностью. — Мой род, в отличие от Клауса, действительно восходит к королям. Он протянул руку, но вдруг замер, не завершив жеста. — У меня к тебе вопрос. Аврора говорит, что он изменился. И пусть у них был поцелуй, в её словах сквозит какое-то сомнение… Она говорит, будто у него кто-то есть. Это правда? Несмотря на то что Марсель был готов предать Клауса ради возвращения своего города, предать Кэролайн он бы не смог. Она ему нравилась — напоминала его самого в юности, да и к тому же спасла Давину. Марсель резко выдохнул, заставляя себя проглотить собственную ложь. — Никого нет, — произнёс он, стараясь не мигать. — Я не уверен, что Клаус вообще способен любить. Ложь царапала горло, щекотала нёбо, но он упрямо держал лицо. — Ладно, пусть будет так, — кивнул Люсьен, снова протягивая руку.— Должно быть, ей просто показалось. Она впечатлительная. Марсель медленно положил свою ладонь на руку Люсьена. В этот миг джаз в баре будто стал чуть тише, а воздух — гуще, словно само пространство замерло, отмечая момент, когда две силы заключили союз, способный перевернуть весь город. Скрипка в оркестре взяла долгую, звенящую ноту, и она повисла в воздухе, как натянутая струна, готовая вотвот лопнуть. **** Злость и обида сжимали сердце Кэролайн так сильно, что она едва могла дышать. В горле стоял горький, почти металлический привкус обиды — словно она проглотила что-то едкое и теперь не могла избавиться от этого ощущения. Она не могла поверить в то, что сейчас увидела. Мало того, что он представил её как девушку Энзо, хотя до этого закатывал истерику из-за подозрений в измене, так он ещё и недвусмысленно флиртовал с той рыжеволосой. Устало вздохнув, Кэролайн обернулась и вышла из зала, не удостоив его даже взглядом. Холодный сквозняк из приоткрытой двери скользнул по её обнажённым плечам, и она невольно передёрнулась — будто сам воздух в этом доме был пропитан чужими тайнами и холодными намёками. Энзо догнал её и, стараясь говорить спокойно, попытался хоть немного её успокоить: — Он просто пытается тебя защитить. — Да что ты говоришь, — буркнула Кэролайн, не оборачиваясь. — Аврора — его бывшая, — мягко вставил Энзо, словно осторожно подкладывал слово, чтобы не разбередить рану ещё сильнее. — И, честно говоря, она и правда невероятно неприятная особа. У Клауса вообще будто талант выбирать тех, с кем потом приходится както справляться. Кэролайн горько усмехнулась, и в этот миг ей вдруг показалось, что даже воздух вокруг стал гуще, тяжелее, будто на плечи легло невидимое одеяло из напряжения. — Сначала психолог, теперь эта… психованная. У него точно есть свой типаж. Интересно, куда я вообще влезла — в компанию психологов или к психованным? Она снова выдохнула, стараясь унять дрожь в руках, и машинально провела ладонью по гладкой, но чуть шершавой стене коридора — эта простая, почти бессознательная попытка зацепиться за что-то реальное, осязаемое, чтобы не рассыпаться на части. В воздухе витал едва уловимый запах старой древесины и воска — запах особняка, который она когда-то считала почти своим, а теперь он казался ей чужим и отстранённым. В голове роились тревожные догадки: «Элайджа ничего не рассказывает. Он точно кого-то убил. Надо проверить, жива ли Давина… или Фрея. И где, кстати, Хейли?» Кэролайн рассеянно мотала головой, пытаясь сообразить, куда идти дальше, и вдруг замерла как вкопанная. Она даже не заметила, как дошла до этой стены, и не помнила, чтобы раньше обращала на неё внимание. На стене был нарисован портрет Авроры — и казалось, будто его пытались выцарапать или разбить молотком, словно ктото отчаянно пытался «высвободить» её из рисунка. Краска под пальцами Кэролайн ощущалась шероховатой и местами облупившейся, будто сама стена хранила следы чьейто ярости. — Серьёзно, Клаус? Это самое жуткое «признание в любви», какое только можно придумать. Может, сразу татуировку набьём? Чего уж мелочиться… Энзо, наблюдавший за её метаниями, вдруг легко рассмеялся: — А ты неплохо справляешься, — мягко заметил он. — Прямо как истинная королева. — Не начинай, — буркнула Кэролайн и, поднявшись на второй этаж, направилась к комнате Фреи. Ступени под ногами были чуть скользкими от полировки, и каждый шаг отдавался глухим, размеренным эхом, будто дом сам напоминал ей, что здесь всё подчинено чужим правилам. Внезапно она снова застыла, уловив откуда-то детский смех. Удивлённо моргув заглянула в приоткрытую дверь.... Керолайн никак не ожидала увидеть там Хоуп. Вроде бы девочка должна была жить с Хейли… — Эй, — тихо вымолвила Кэролайн. Охранники, стоявшие у двери, хотели было преградить ей путь, но тут же отступили, сообразив, что это будет не слишком разумно. «Хоть за это спасибо», — мысленно фыркнула Кэролайн. Она подошла к кровати и удивлённо выдохнула: она уже и не помнила Хоуп такой. Девочка заметно подросла, а её золотистые волосы начали завиваться в лёгкие кудряшки. Хоуп тут же потянула ручки к Кэролайн: — Ну привет, принцесса, —проговорила Кэролайн, подхватывая девочку. Тёплое, живое тельце Хоуп прижалось к ней, и это простое ощущение — мягкой кожи, детского тепла, доверчивого доверия — на мгновение смыло всю накопившуюся горечь, словно тёплая вода растворяет соль. — Расскажешь мне, что натворил твой папа? А то я совсем ничего не понимаю. Покачивая Хоуп на руках, Кэролайн почувствовала, как внутри разливается тепло и какое-то странное, тихое благодарение. — Сколько же сердец ты разобьёшь, волчонок… — Надеюсь, до этого ещё очень долго, — Клаус стоял в дверях, наблюдая за этой сценой. Кэролайн вздрогнула и аккуратно посадила девочку в кроватку. Хоуп тут же погрустнела, будто была недовольна, что её сняли с рук. — Кэролайн, я ждал тебя только через месяц, — сказал Клаус. — А я не могу приезжать домой, — парировала она. — Ах да, ты же ушёл в «перерыв» и даже не соизволил мне об этом сообщить. Как мило с твоей стороны. И спасибо, что приготовил спальню — мы с Энзо обязательно там переночуем, да? С каждым её словом взгляд Клауса менялся — от насмешливого до колючезлого. В комнате вдруг стало ощутимо холоднее, будто само пространство реагировало на нарастающее напряжение между ними. — Не неси бред, — холодно оборвал он.— Я жду тебя в спальне сегодня, — продолжал он, будто не слыша ее. —Я специально поселил её в самом дальнем углу особняка, чтобы вы не сталкивались лишний раз, Клаус резко выдохнул, будто пытался удержать рвущиеся наружу слова. — Если что, — перебила его Кэролайн, — значит, она здесь надолго, да? А знаешь что… Я не хочу ссориться с тобой перед дочерью. Она быстро чмокнула Хоуп в макушку и, развернувшись, бросила через плечо: — Раз у нас «перерыв», значит, я вольна флиртовать с кем захочу. Глаза Клауса расширились, а в груди будто что-то сжалось — он явно пытался взять себя в руки. — Нет, ты не можешь так делать. — Мы договаривались, что всё будет честно. Кэролайн мило подошла к нему, положив ладонь ему на грудь и чуть закусила губу, заставляя его сердце подпрыгнуть. Она ощутила, как под тканью рубашки на мгновение сбился его ритм — короткий, резкий удар, будто сердце само выдало то, что Клаус так старательно прятал за маской равнодушия. — Тогда и ты не мешай мне проводить мои новогодние каникулы так, как хочется. Пусть кто-нибудь покажет мне Новый Орлеан. А ты… занимайся своими делами и упорхнула из комнаты, покачивая бедрами Терпение Клауса было на пределе — он чувствовал, как внутри всё натянуто, словно туго скрученная пружина, готовая вот-вот сорваться. — Ладно, — резко выдохнул он, не сводя глаз с Кэролайн, а потом, будто сбрасывая напряжение, обратился к Энзо: — Я пришлю ей платье. — Это плохая идея, — тут же отозвался Энзо, и в его тоне сквозило не просто несогласие, а почти предостережение. Клаус резко развернулся, удивлённо вскинув бровь: — Что? — Я, конечно, твой приближённый, но у меня не столько денег, чтобы одевать её как королеву, — продолжил Энзо. —Аврора это заметит. Я тебе уже говорил: молись, чтобы она не увидела тот браслет — тот самый, Аврорин. . Но Клаус его уже не слушал. Он в два шага оказался рядом с Энзо и, схватив его за лацкан пиджака, пригвоздил к стене. Его голос упал до опасного, обманчиво мягкого шёпота: — Ты думаешь, я не вижу, какие взгляды ты на неё бросаешь? Я позволяю ей эту детскую шалость, этот невинный флирт — только потому, что мне нужно… нужно балансировать с Авророй. Но это не значит, что она не будет выглядеть как королева. Не забывайся, Энзо. В глазах брюнета проскользнул страх, смешанный с настороженностью, и он тихо, почти беззвучно кивнул: — Прошу прощения, Клаус. **** «Милая, ну хватит дуться. Я отправил тебе платье — красное, напоминающее наряд Красной Шапочки. Жду тебя сегодня вечером в нашей спальне. Навеки твой, Клаус». Кэролайн лишь горько вздохнула, перечитав сообщение. Ей было обидно, горько и до дрожи неприятно от всей этой ситуации. Клаус ничего толком не объяснил, а она не понимала, как вести себя среди новых людей в этом особняке, где каждый шаг нужно было просчитывать. Персонал почтительно склонялся перед ней — но только когда Аврора не видела. А Аврора… ей не было до этого дела: всё внимание и все взгляды и так доставались ей. Давина выглядела какой-то отстранённо грустной и на все расспросы Кэролайн лишь устало отмахивалась: «Всё в порядке… просто в порядке» . С Фрейей они не были настолько близки, чтобы делиться сокровенным, но сейчас эта дистанция вдруг показалась Кэролайн особенно тяжёлой. И вот она — на этом нелепом балу, в платье, которое будто собрали из двух разных миров. Красный цвет был таким насыщенным, что казался почти живым — то ли алым, как вспышка гнева, то ли тёмно-рубиновым, как застывшая капля крови. Лиф платья плотно облегал фигуру, подчёркивая каждый изгиб, а жёсткие корсетные швы придавали силуэту строгую, почти театральную чёткость. Короткие рукавафонарики из полупрозрачной ткани трепетали при каждом движении, словно лёгкие крылья, и слегка щекотали кожу, отчего Кэролайн то и дело невольно поводила плечами, пытаясь избавиться от этого ощущения. Юбка состояла из нескольких слоёв: верхний — из гладкой, блестящей материи, которая скользила и переливалась при ходьбе, будто жидкое пламя; нижний — из жёсткой фатиновой основы, заставлявшей подол держать форму и слегка шуршать, напоминая о каждом шаге. По краю подола тянулась тонкая окантовка из тёмного кружева — она выглядела как намёк на чтото готическое, неуместное в этом наряде, но от того ещё более бросающееся в глаза. А детали… Они и делали платье тем самым «костюмом Красной Шапочки», о котором писал Клаус. На поясе красовался миниатюрный бархатный бант — чрезмерно аккуратный, почти кукольный, будто нарочно подчёркивающий нелепость ситуации. А на лифе, прямо над сердцем, был вышит крошечный узор: стилизованный силуэт волка, выполненный чёрными нитями. Он не бросался в глаза с первого взгляда, но, стоило присмотреться, становился пугающе заметным — словно тайное предупреждение, спрятанное на самом видном месте. этот наряд был не подарком, а посланием. Холодным, расчётливым и до дрожи личным. Внезапно она услышала рядом знакомый голос: — Рада тебя видеть. Всё же ты моя спасительница. Кэролайн удивлённо обернулась и увидела Фрейю. Девушка выглядела иначе: лёгкая стрижка, блеск в глазах, какая-то новая собранность. Она подошла и протянула Кэролайн бокал вина. — Он даже так пытается показать, кто истинная королева на этом балу, — тихо усмехнулась Фрея . — Где Хейли? Я её нигде не вижу. Что происходит? Во взгляде Фрейи на миг промелькнуло что-то похожее на сожаление, и она пожала плечами: — Её приёмные родители вдруг захотели выйти на связь. Она решила поехать к ним… и оставить Хоуп здесь. Кэролайн недоверчиво нахмурилась: — Зачем? — Они же её выгнали… — Хоуп все-таки дочь Клауса. Фрейя кивнула: — Именно. На мгновение Кэролайн почувствовала, как волна облегчения накрывает её с головой. Но тут же накатила новая тревога: — Тогда зачем Элайджа позвал меня сюда ? Ничего не понимаю. Чтобы я увидела всё это? И почему Давина такая грустная? На губах Фрейи появилась лёгкая, чуть блуждающая улыбка: — Она вроде как в кого-то влюбилась, а он исчез. Клаус предлагал представить его семье… но она сказала: «Лучше не надо». Я ее не виню . Когда я однажды представила своего парня, он сразу обратился в вампира. Кэролайн устало закатила глаза и вдруг рассмеялась — смех вышел немного нервным, но настоящим: — Этот его комплекс папочки просто невыносим. — И не говори, — протянула Фрейя.— Только недавно пытался меня убить... — А теперь балует, — закончила за неё Кэролайн.— Ты просто не иди против него. Ладно, он и не пойдёт против тебя, если с ним дружить. Он довольно… милый, когда не пытается всех контролировать. — И всё-таки я хочу, чтобы ты ему как следует надавала по рукам, — услышала Кэролайн новый голос и, обернувшись, увидела Ребекку. Та смотрела на неё с лёгкой, почти дерзкой ухмылкой. — Она меня бесит даже больше, чем ты, — продолжила Ребекка. — Ты, конечно, стерва, но в тебе есть шарм. А она — психованная истеричка. Если выбирать между вами, я выберу тебя. Кэролайн ошеломлённо поднесла ладонь ко лбу, будто проверяя, не спит ли она: — Ух ты. Это что, твоё признание в любви? Боюсь, не могу ответить взаимностью, стервочка. Она снова перевела взгляд на Клауса: он снова и снова вальсировал с Авророй, будто нарочно демонстрируя эту связь, но его взгляд то и дело возвращался к Кэролайн. Ей вдруг показалось, что она вернулась в тот самый бал, когда он танцевал с Камиллой. — Я будто вернулась в тот вечер, — тихо произнесла она, чувствуя, как усталость и горечь смешиваются внутри. — Тогда ты не была его женой, а сейчас он будто забывает, где его место. Фрея и Кэролайн одновременно уставились на Ребекку, которая вдруг усмехнулась: — Да, девочки должны держаться вместе. И это ужасно противно. Она сделала короткий глоток вина и чуть прищурилась: — Самое противное, что мой брат об этом знает. Он никогда не смешивает двух… Любовниц в одном зале. — Ну Спасибо, — буркнула Кэролайн. Ребекка слегка стушевалась: — Ты понимаешь, о чём я. Хейли не в счёт — считай, это была девушка на одну ночь, за которую он взял ответственность. — А ты правда флиртовала блондином? — вдруг заинтересованно спросила Ребекка, поворачиваясь к Кэролайн. Брови Кэролайн удивлённо поползли вверх. — Слуги, — коротко пояснила Ребекка, — Клаус внушил им молчать при Авроре и Люсьене. — Кто такой Люсьен? — тут же ухватилась за слово Кэролайн. Ребекка лишь хмыкнула и взглядом указала на мужчину неподалёку: — Брат нашей Авроры. — То есть слуги могут говорить при других, если уверены, что этих двоих нет рядом? — уточнила Кэролайн и, получив кивок, удручённо вздохнула, а потом неожиданно рассмеялась: — Единственный блондин, с которым я флиртовала, находясь в отношениях с другим, прямо сейчас в этом зале. И, прошу заметить, на моём пальце — его кольцо. Ребекка хмыкнула, но вдруг её взгляд стал неожиданно серьёзным: — Ты поосторожнее. Прячь герб. Внутри Кэролайн вспыхнуло раздражение, смешанное с усталостью: — Ну вот и как я это сделаю? Он же взбесится, если я его сниму. Тут Фрейя, которая до этого с интересом слушала их разговор, вдруг оживилась: — С этим я могу помочь. Она щёлкнула пальцами, и Кэролайн с изумлением увидела, как кольцо на её пальце начало менять форму: сложный орнамент сгладился, став проще, но при этом не потерял своей изысканности. — Заклинание иллюзии, — просто пожала плечами Фрейя. — Давина почти освоила его, хотя были сложности. Кэролайн удивлённо приоткрыла рот — и в тот же миг музыка оборвалась, будто ктото резко дёрнул за невидимую нить. Аврора, эта рыжая бестия, привлекла всеобщее внимание лёгким постукиванием по бокалу. Звонкий, почти издевательский звук разлетелся по залу, заставляя всех обернуться. — Прошу всех меня выслушать, — проговорила она с той самой интонацией, что умеет одновременно очаровывать и резать по живому. — Я хочу сказать, что у нас с ним длинная история. Я была рядом в первые моменты его обращения, когда он только начинал осознавать свою природу, учился справляться с жаждой и с тем, что внутри него теперь живёт монстр… Сердце Кэролайн ухнуло кудато вниз, а по груди прокатилась волна горького разочарования. «Ну да, конечно, — мелькнуло у неё в голове. — Она ведь почти ровесница Клауса. Наверное, лучше его понимает, лучше принимает. И с ней, наверное, гораздо легче, чем со мной…» Аврора продолжала говорить — витиевато, уклончиво, но так, чтобы каждое слово заставляло всех в зале смотреть только на неё. — И я всегда была его единственной любовью, — добавила она, чуть приподняв подбородок, словно бросая вызов самой вселенной. Клаус заметно напрягся. Он уже не пытался прятать взгляд, который то и дело скользил к Кэролайн. А потом, уловив в её глазах слабую тень боли, едва заметно спрятал усмешку в бокале — будто хотел показать, насколько нелепыми ему кажутся эти пафосные признания. — Хочу сказать, что я рада, что мы с ним воссоединились, — продолжала Аврора, растягивая слова, как кошка, которая помечает территорию. — Как король и королева… Кэролайн почувствовала, как к горлу подступает смех — нервный, почти истеричный. — Хотела бы я видеть её лицо, когда она узнает всю правду… Жаль, что мне нельзя этого рассказать. Господи, какое было бы представление! Ребекка, стоявшая неподалёку, заметила смятение Кэролайн и, наклонившись к ней, повысила голос ровно настолько, чтобы он не долетал до ушей Авроры: — Эй, стерва, выше нос. Напоминаю: ты — его наречённая. У тебя на пальце его кольцо. В груди Кэролайн вдруг разлилось тепло, смешанное с облегчением. Она поверила на секунду в эти громкие слова Авроры, позволила себе уколоться об них — а теперь вдруг стало смешно от собственной доверчивости. Она прыснула в бокал, стараясь не привлекать внимания Авроры. — Да, ты права, — тихо выдохнула она. ****** Он появился на пороге её комнаты через два часа. И не слушая её протестов, подхватил на руки и перенёс в их спальню. Кэролайн стояла обиженно сжимая кулачки, а голос её слегка дрожал: — Вот иди к своей «единственной любви всей жизни». Оставь меня в покое. — Так я и пришёл, — тихо рассмеялся он. Она хотела было снова что‑то выпалить, открыть рот, чтобы выпустить наружу всю эту обиду, но тут же закрыла его. — Ты смеялась, — мягко сказал он. — Я видел. — Это было самое криповое признание в любви, — зло бросила она, но в голосе уже не было прежней твёрдости. Клаус тяжело выдохнул и на секунду закатил глаза к потолку, будто взывая к небесам о терпении. А затем вдруг подошёл ближе — но остановился на безопасном расстоянии, не нарушая её личного пространства. — Кэролайн, — прошептал он, и этот шёпот лёг на её кожу, как тёплое прикосновение. — Мне уже надоела эта твоя неуверенность в себе. — А сам‑то… — обиженно проговорила она, но тут же прикусила губу, чтобы не выдать, как сильно её ранят эти игры. Он тихо провёл ладонью по её щеке, едва касаясь. — Прости за это, ладно? — тихо произнёс он. — Мне пришлось их пригласить. Если бы Люсьен что‑то заподозрил, если бы я просто отказался — они бы начали копать. Добрались бы до тебя. До Хоуп. И прежде чем она успела что‑то ответить, он накрыл её губы своими, целуя так, будто пытался стереть из её памяти каждое обидное слово, сказанное сегодня. Что‑то шептал на древнем наречии — фразы, которые звучали как заклинания, призванные успокоить, убаюкать, заставить забыть. Она растворилась в этих прикосновениях, в этом ритме его дыхания, в том, как его руки чуть дрожали, выдавая напряжение, копившееся неделями. Он зарылся лицом в её ладони, будто искал в них убежище, и начал тихо целовать её пальцы — не жадно, не торопливо, а так, словно каждый поцелуй был обещанием, которое он боялся не сдержать. В этих прикосновениях не было спешки: только отчаянная потребность доказать, что она для него — не часть игры, не разменная монета в чужих интригах. Кэролайн замерла, прислушиваясь к себе. Она знала, как обманчиво это спокойствие: под ним бурлила буря, готовая вырваться наружу при малейшем неверном движении. Но сейчас… сейчас она позволила себе просто чувствовать. Тёплое дыхание Клауса на своей коже, лёгкое, почти невесомое касание его губ, от которого по спине бежали мурашки. Она ощущала, как под её пальцами напрягаются его плечи, как он старается держать себя в руках, будто боится, что если позволит себе хоть каплю больше, то разрушит хрупкий мир, который они на мгновение создали. В комнате было тихо — только их дыхание, сбивчивое и неровное, да где‑то вдалеке тикали часы, отсчитывая секунды, которые казались вечностью. Запах его одеколона смешивался с едва уловимым ароматом воска от свечей, и этот запах вдруг стал для неё якорем, напоминанием о том, что всё это происходит на самом деле, а не в одном из её тревожных снов. Когда они наконец пришли в себя, Клаус тихо заговорил: После того как буря улеглась, а напряжение между ними понемногу растаяло, Клаус осторожно притянул Кэролайн к себе, положил её голову себе на плечо и начал нежно гладить по волосам — медленными, убаюкивающими движениями, будто хотел стереть из её памяти каждую горькую минуту этого вечера. Он водил пальцами по её коже, вырисовывая едва заметные узоры, и тихо шептал: — Я знаю, ты переживаешь. Но она для меня ничего не значит. Вернее… она была мне дорога. Она была первой, кто принял меня, несмотря на то, что я совершил. Она была светлой. И красивой. Кэролайн устало выдохнула: — Ну, спасибо. Теперь я поняла, какой у тебя типаж. Клаус вдруг резко рассмеялся, качая головой, словно показывая, насколько она сейчас нелепо ревнует: — Если бы ты тогда появилась в десятом веке, мне бы не нужно было всего этого. Она тихо вымолвила , чуть опустив ресницы: — Из за запечетления?. — Нет, не из за этого, — мягко возразил он. — Я бы так же, как и сейчас, увлекался нашими спорами, ссорами… и всё равно радовался возможности тебя поддеть. Кэролайн чуть фыркнула, но в этом звуке уже не было настоящей злости. — Ладно, можешь продолжать — . Люсьен хочет разорвать связь, — внезапно сменил он тему, голос стал тише, серьёзнее. — Несёт какую то чушь про то, что семья друг с другом воюет и каждый рано или поздно захочет убить первородного. Он переживает. Сначала я хотел отказаться, — тихо проговорил Клаус, будто признаваясь в слабости. — Но потом подумал, что так ты будешь в безопасности. И решил согласиться. — Нет, спасибо, — беззлобно буркнула Кэролайн. — Я предпочитаю, как в сказке: «и умерли они в один день». Клаус чуть улыбнулся, но улыбка вышла печальной: — Он просил артефакты. Древние мамины гримуары. У меня их много, коллекция довольно обширная… Хотя, конечно, не хватает пары томов. Они бы помогли. В его голосе скользнула лёгкая горечь, будто он вспоминал что то давно утраченное. — Ну, он привёл её, Люсьен привёл Аврору. А оказалось, что она совсем не изменилась за тысячу лет. Всё ещё верит, что я — её единственная любовь. Что она — моя единственная любовь. А если бы она узнала, что это не так… всем бы не поздоровилось. Кэролайн тихо хмыкнула: — Да, — просто ответил он, не пытаясь ничего приукрасить. — Именно поэтому мне и пришлось… расколоть стену и поцеловать её. Она резко поднялась на локтях, ошарашенно уставилась на него: — Что?! — Не пугайся, — он чуть приподнял ладони, будто сдаваясь. — Я разорву связь. Они уедут. И не только ты будешь в безопасности — твои друзья, все они… Она вдруг замолчала, задохнувшись от внезапной догадки, и ткнула в него пальцем: — Ты… ты что, шантажируешь меня тем, что я так хочу Не заставляй меня терпеть её! Клаус тихо рассмеялся — смех вышел слегка колючим, но не злым: — Просто она призналась мне первой, и мне было сложно ей отказать. — Я тоже тебе призналась, — буркнула Кэролайн, надеясь, что он не услышит. — Ты даже не заметил. Но он услышал. И удивлённо распахнул глаза, потянулся и чуть откинул одеяло, чтобы видеть её лицо: — Когда? Она на секунду замерла, потом закрыла рот, будто пытаясь удержать слова, и наконец выдохнула: — В лесу. И тут же почувствовала, как щёки заливает жар. — Я знаю, — тихо сказал она. — И это странно… но после того, как я спе-ла эту дурацкую песню, Метт бросил меня почти сразу Ну, я и решила… больше ничего не говорить, — быстро закончила она, снова отворачиваясь и натягивая одеяло до самых глаз, чтобы спрятать свой позор. А он вдруг рассмеялся — легко, непринуждённо, без тени насмешки: — Ох, Кэролайн… Если бы я знал, я бы остался ещё на несколько дней.отличное доказательство отцу что он не прав.... Кэролайн устало закатила глаза и печально выдохнула: — Хватит называть его отцом. Все его дети, , зовут его Майклом. А ты до сих пор говоришь «отец». Прекращай Мне очень горько, что с тобой тогда всё это случилось, — она аккуратно взяла его за руку. — Не могу даже представить, что ты чувствовал. Но это не повод вестись на поводу у истерички. Клаус вдруг резко рассмеялся — смех вышел горьким, но искренним. —Я монстр, да? — прошептал он. —Я даже не имею права воспитывать собственного ребёнка. Она удивлённо приподнялась на локтях: — Что? Кто тебе такое сказал? — Я просто… чувствую, что мешаю ей. Кэролайн снова устало выдохнула и, обхватив его лицо ладонями, заставила посмотреть себе в глаза: — Послушай меня. Ты — самый заботливый отец, которого я знаю. Да, ты бываешь эгоистичной задницей. Да, тебе придётся оберегать Хоуп всю жизнь, потому что ты натворил дел. Но твоя дочь заслуживает такого отца. И ты заслуживаешь её. Ты хороший отец, Клаус. Она чуть помедлила, будто подбирая слова. — Я не особо лезу в ваши отношения, потому что Хейли начнёт ревновать, а мне это не нужно. Но я вижу всё это. И если когда-нибудь придётся встать на её защиту — я встану. Тишина повисла между ними, густая и тёплая. Он зарылся лицом в её ладони, начал тихо целовать её пальцы. — Ты бы не забрала её у меня, правда? — прошептал он. Сердце Кэролайн стукнуло так сильно, что ей казалось, она слышит его в собственных ушах. — Спешу напомнить, что я — дочь матери-одиночки. Я знаю, каково это — расти без отца. И пусть мой отец не был таким эмоционально вовлечённым, как ты… Я бы ни за что не оставила тебя без дочери. Он смотрел на неё с такой смесью любви, нежности и благодарности, что Кэролайн невольно задохнулась, физически ощущая, как эти эмоции проходят сквозь неё, как тёплый свет. Но вдруг она резко отстранилась, разрывая этот хрупкий момент: — Это не значит, что я простила тебя. И уж тем более эту рыжую бестию. Уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке. **** Очередной бал навис над Кэролайн, как тяжёлое, удушливое облако. За два дня Клаус устроил уже второй — не то чтобы она была против балов как таковых, но смотреть, как он прикасается к Авроре, как танцует с ней, держа слишком близко, было невыносимо. Так же близко, как когда‑то он танцевал ней в Мистик‑Фолс. Она уже допивала третий бокал шампанского за какие‑то полчаса и чувствовала, как лёгкая, злая пьяность растекается по венам, снимая привычные тормоза. Мир вокруг становился чуть ярче, чуть острее, а обида — почти приятной, как соль на свежей ране. — Тебе нужно быть аккуратнее, — раздался голос сбоку. Кэролайн вздрогнула, будто её выдернули из транса. Рядом стоял Энзо, спокойный, собранный, и в его взгляде не было ни осуждения, ни насмешки — только тихая настороженность. Она настолько была поглощена тем, что видела, что почти не понимала, что делает. В следующий миг она уже схватила Энзо за руку и потянула за собой, а на его удивлённый взгляд прошептала: — У нас легенда, дорогой. Не может быть, чтобы возлюбленные ни разу не потанцевали. А потом её взгляд вдруг изменился: из дерзкого и колючего стал уязвимым, почти просящим. — Позволь мне сделать это, Энзо, — тихо проговорила она, и в этом шёпоте не было игры. — Я больше не могу просто стоять и смотреть. Энзо лишь коротко кивнул, будто заворожённый этой внезапной искренностью, и позволил ей вести. Она подошла к нему близко. Слишком близко. Настолько, что чувствовала, как под тканью его фрака напрягаются мышцы, как его тело отзывается на её близость сдержанным, едва уловимым трепетом. В воздухе витал запах его одеколона — свежий, с лёгкой пряной нотой, совсем не похожий на густой, тёмный аромат Клауса. И эта непохожесть вдруг принесла странное, короткое облегчение. Кэролайн обняла его за талию, и это движение вышло не плавным, а чуть резким, будто она хваталась за него, как за спасительный канат. Она буквально прижималась к нему, стараясь заполнить ту пустоту, которая разрасталась внутри всякий раз, когда Клаус касался Авроры. — Ты что делаешь? — тихо проговорил Энзо, и в его голосе слышалось не возмущение, а скорее тревога. — Представление, — прошептала она ему почти в губы, оставив между ними лишь тонкую полоску воздуха. — Ты же любишь представления? Как и Клаус. Она наклонилась к его уху, обжигая кожу горячим дыханием: — Я знаю, ты любишь. И в тот же миг она ощутила на себе колючий взгляд Клауса — такой тяжёлый, что по спине побежали мурашки. Это было знакомое чувство: опасность, острая и сладкая, кружила голову, затуманивала рассудок. Она обошла Энзо кругом, словно очерчивая вокруг него невидимую границу, и сделала резкое движение в ритме танца, не сводя глаз с Клауса. Зрачки первородного стали чёрными, как ночь, а радужка вспыхнула оранжевым — он был не просто зол, он был в ярости. Но в тот момент Кэролайн было всё равно. Пусть смотрит. Пусть чувствует. Пусть хоть раз поймёт, каково это — стоять в стороне и смотреть, как кто‑то другой забирает то, что тебе дорого. Внезапно музыка оборвалась — резко, будто кто‑то дёрнул рубильник. Зал мгновенно погрузился в тишину, и эта тишина ударила по нервам, как звонкая пощёчина. Осознание того, что она творит, обрушилось на неё ледяной волной. Пьяность вдруг перестала казаться освобождением и превратилась в тяжёлую, липкую вину. Кэролайн поняла, что перегнула палку. Хуже того — она подставила Энзо, сделала его мишенью в своей ссоре с Клаусом, хотя он был ни в чём не виноват. На секунду ей показалось, что она становится похожей на самого Клауса: такой же импульсивной, такой же готовой жечь мосты, лишь бы заглушить боль. И она не знала, нравится ли ей это. Единственное, что она могла сделать сейчас, — это сбежать. И она сбежала, буквально растворившись в полумраке коридора, оставив после себя только лёгкий шлейф духов и звенящую тишину. Энзо остался стоять посреди зала, слегка склонив голову и неловко улыбаясь, будто пытался сгладить неловкость, которой никто не хотел замечать. — Простите, неполадки в раю, — тихо произнёс он, и в этой шутке не было веселья. Он ясно уловил тот колючий взгляд первородного, который говорил только одно: «Найди её. Сейчас же». **** Он нашёл её в шумном баре — в самой гуще суеты, где музыка пыталась заглушить любые мысли, а свет стробоскопов резал глаза. Она сидела одна, одинокая посреди всей этой мишуры, и смотрела на пустой бокал так, будто в нём можно было разглядеть ответы на все вопросы. На ней было роскошное платье — из дорогого ателье, с безупречной посадкой, выдававшей руку мастера и чейто внимательный, почти собственнический выбор. Энзо едва заметно закатил глаза — эта нелепая легенда про «простого парня» и королеву, которую из неё старательно делали, всегда вызывала у него лёгкое раздражение пополам с иронией. И в этом была своя горькая ирония: их флирт с другими был не более чем спектаклем, где зрители были только они двое. Они использовали чужие взгляды, чужие улыбки, чтобы уколоть друг друга, заставить ревновать, почувствовать хоть чтото сквозь броню гордости. А потом Кэролайн не выдержала. В середине вечера она просто испарилась, растворилась в толпе, и он буквально почувствовал этот момент — будто из воздуха вытянули кислород. Он знал этот взгляд Клауса, тяжёлый и острый, который ничего хорошего не предвещал. И вот она здесь — всего в паре кварталов от места, где легко могла начаться бойня. Сидит, крутит на пальце кольцо, смотрит на стекло, будто ждёт, что оно треснет от её мыслей. Энзо приземлился на соседний стул, и его снова накрыло этим её запахом — таким родным, что голова шла кругом. — Знаешь, я уже мысленно выбираю могильный камень, — протянул он с привычной иронией, но в голосе не было веселья. — Твоё маленькое представление возымело эффект. Клаус сейчас либо кого-то убьёт, либо начнёт крушить город. Она вдруг выдохнула и неожиданно, совсем подетски, неуверенно спросила: — Я глупая, да? Елена была права… Энзо уже открыл рот, чтобы возразить, но она не дала ему шанса. —Это всё из-за видения. Не надо было соглашаться. Его мать показала мне… — на её губах мелькнула грустная улыбка, горькая и хрупкая одновременно. — Там у нас были дети. Четверо. Одного я потеряла, когда он ушёл в поход. Две девочки и ещё один сын. А Клаус… Он всё время ходил в эти походы, но всегда возвращался. И даже там, в том видении, он нечасто говорил, что любит меня. Был жёстким с другими, резким, колючим, но со мной… Я была уверена, что я для него единственная. Она резко замолчала, будто испугалась собственных слов, и голос её стал совсем бесцветным: — А ещё я там была ведьмой. Сильной. Помогала деревне. И всё это… Может, зря я согласилась? Может, это видение меня спутало, заставило хотеть того, чего на самом деле нет? Энзо тяжело выдохнул, провёл рукой по волосам. Смотреть на её слёзы было невыносимо. — Ты серьёзно не знаешь, какое на него имеешь влияние? — тихо спросил он. — Каждый раз, когда он приезжает на выходные после тренировок, он буквально светится. Поверь, я знаю, о чём говорю. У него было много женщин, он был с ними обходителен, но это не то. Ты действуешь на него так, как никто другой. Только его собственная дочь может так заставить его меняться — только она да ты. — Ну, спасибо, — устало бросила она. — Теперь мне ещё и противно. Он развернулся, достал бутылку виски с выступа и налил немного в чистый стакан, пододвинув его к ней. — Слушай, когда он меня нашёл, мне было пятнадцать. Я не знал свою мать, а на улице творилось такое, о чём лучше не вспоминать. Это было почти три века назад. Он спас меня от голода, от людей, которые не видели во мне ничего, кроме лёгкой добычи. Сначала я думал, что он хочет сделать чтото нехорошее, а он просто накормил меня. Потом отдал в ученики к подмастерью, но всё равно постоянно навещал. Он не стал мне отцом, у нас с ним нет такой истории, как у него с Марселем, но ему всегда было важно о ком-то заботиться. Кэролайн закусила губу, кивнула — она понимала, о чём он говорит. — Он просто… обожает тебя, — добавил Энзо, глядя ей прямо в глаза. — И да, ты меня подставила ё щёки вспыхнули пунцовым румянцем, и она виновато спрятала взгляд. — Прости. Я не хотела…Точнее — Всё нормально. Просто не делай так слишком часто, ладно? Он криво усмехнулся, достал сигарету, хотя знал, что она терпеть не может этот запах, и всё же закурил — ему нужно было хоть чтото делать с этим напряжением. — Ты тогда сказала: «Он ничего не сделает, ведь ты мне дорог». Помнишь? — он выпустил дым, глядя кудато в сторону, будто боялся встретиться с ней взглядом. — Вот в этом твоё отличие. Он может терроризировать кого угодно, даже собственную семью, но с тобой…. Ты им управляешь, а он с удовольствием позволяет тебе это делать. Признаться честно, я думаю, что только его собственная дочь может так же заставить его меняться. И ты. Он аккуратно положил руку ей на плечо — лёгкий, почти невесомый жест, который говорил: «Я здесь. Ты не одна». — Я знаю, ты переживаешь, что он тебе изменяет. Но это не так. Если бы он хотел сделать перерыв, он бы прямо сказал. У него есть свой, пусть и своеобразный, кодекс чести. Он никогда не распыляется на двух женщин сразу. Тем более когда речь идёт о тебе. Кэролайн фыркнула и с лёгкой улыбкой погрозила ему пальцем: — Вот ничего ты не знаешь. Он закрутил с Хейли, когда я была в Мистик-Фоллс. Так что «не распыляется» тут не подходит. Энзо лишь слегка прищурился. — Я не говорю, что он не может увлечься другой женщиной, будучи влюблённым. Я говорю о том, что, если бы ты призналась ему в чувствах, он бы не стал ничего начинать с кем-то ещё. Для него это вопрос… уважения. К тебе. Кэролайн слабо улыбнулась — и вдруг расплакалась. Горько, надрывно, так, будто сдерживала эти слёзы неделями, а теперь плотина рухнула. — Может, я ему не подхожу… — прошептала она, и слова прозвучали как самое страшное признание. Поняв, что плачет на публике, среди чужих людей, она тут же начала бормотать извинения: — Прости… Прости меня… Энзо не смог больше сдерживаться. Он крепко обнял её, притянул к себе, начал тихо укачивать, будто она стала той самой девчонкой, которую он пытался защитить от всего мира. — Ну-ну… Всё нормально. Плакать — это нормально, когда всё слишком тяжело. Он чуть отстранился, вытер большим пальцем слезу с её щеки и вздохнул: — Теперь мне точно нужно отвезти тебя домой. Иначе один очень злой гибрид меня просто прибьёт. Она легонько шмыгнула носом. Её взгляд стал таким растерянным, будто она вдруг оказалась в чужой стране без карты и языка. — Я не знаю, что делать дальше… — призналась она тихо. — Ничего, — мягко ответил Энзо. **** Холод Нового Орлеана не приносил ни облегчения, ни ясности — он лишь пробирался под тонкую ткань платья, заставляя Кэролайн дрожать, будто изнутри её сковывал совсем другой, куда более глубокий мороз. Она шла медленно, спотыкаясь о корни и не замечая, как ветки царапают руки. Горечь сжимала грудь стальным обручем, мешая дышать. Она не жалела, что сказала «да». Ни на секунду. Но теперь, оглядываясь назад, понимала: это брак был слишком поспешным, словно она шагнула в тёмную комнату, не проверив, нет ли там пропасти. И вот теперь она стояла на самом краю, уязвимая, растерянная, и не знала, как сделать шаг назад — да и хотела ли она его делать. Обещание вернуться сразу после бала висело над ней тяжёлым грузом. Но ноги сами несли её прочь, в густой лес, туда, , где можно было просто выдохнуть и на минуту перестать быть чьей‑то женой, чьей‑то соперницей, чьей‑то проблемой. Добравшись до поляны, она резко оперлась о шершавый ствол старого дуба и наконец дала волю слезам. Они катились по щекам горячими, горькими дорожками, смывая остатки гордости, остатки той бравады, с которой она танцевала с Энзо. Ей не нужны были эти склоки, эти бесконечные переговоры, эта вечная игра в королей и королев. Ей нужен был только он — настоящий, без масок, без вековых обид и тысячелетних драм. И пусть она соврала бы, если бы сказала, что ей не нравится это чувство опасности, которое вспыхивало всякий раз, когда Клаус был рядом. Но не эта война, не эти чужие взгляды, не эта Аврора, которая знала его с первых дней обращения, которая, возможно, понимала его лучше, чем кто‑либо. Эта мысль терзала душу, как острый осколок, который невозможно вытащить. — Почему именно она? — прошептала Кэролайн, уткнувшись лбом в кору дерева, и её плечи снова содрогнулись от беззвучного плача. И вдруг она уловила это: лёгкие, осторожные волчьи шаги. Тихий выдох, едва слышный в шелесте листвы. Она подняла голову — и увидела чёрного волка. Он стоял неподвижно, насторожённо поводя ушами, и в его взгляде было что‑то до боли знакомое. «Но не было новолуния, — мелькнуло у неё в голове. — Значит, волков не должно быть…» Второй волк, чуть мельче, хотел было кинуться к ней, оскалив зубы, но первый резко преградил ему путь, щёлкнув зубами у самого его носа. Кэролайн застыла, не понимая, почему заслужила такое странное внимание. А потом она заметила это — узор из светлых волосков на загривке первого волка. Тот самый причудливый рисунок, который она столько раз видела на коже Хоуп. Словно родимое пятно, только в зверином обличье. — Хейли… — тихо прошептала она, и имя прозвучало как молитва. Волк медленно подошёл ближе, опустил голову и осторожно подставил мордочку под её ладонь. — Хейли, — повторила Кэролайн, и слёзы хлынули с новой силой. Второй волк — Джексон — держался метрах в пяти, насторожённый, готовый в любой момент броситься на защиту. Он скалил зубы, всем видом показывая, что не настроен на нежности, но не вмешивался. Кэролайн упала на колени и обхватила волчицу обеими руками, прижимая к себе, вдыхая знакомый запах леса и свободы, смешанный с чем‑то бесконечно родным. — Боже, Хейли, что с тобой случилось? — рыдала она, зарываясь пальцами в густую шерсть. — Как мне из этого выбраться? Что вообще происходит? Хейли тихо заскулила, будто пыталась что‑то объяснить, но слов у неё не было. Она лишь тёрлась мокрой мордой о плечо Кэролайн, словно хотела забрать хоть часть этой боли себе. В этот миг весь мир сузился до маленькой поляны, до запаха волчьей шерсти, до тепла, которое пробивалось сквозь холод и отчаяние. Здесь не было ни балов, ни Авроры, ни вековых клятв — только простое, звериное сочувствие, которое говорило громче любых слов: «Ты не одна. Я здесь». **** Чувство опасности сковало Энзо с головы до ног, стоило ему только представить, что будет, если Клаус узнает, как долго он держал Кэролайн в объятиях. Он понимал, что рискует. Но Клаус учил его не только расчётливости и осторожности — он учил и тому, что нельзя бросать тех, кто тебе дорог. Гибрид стоял перед ним, буравя взглядом, в руках лениво поигрывая кинжалом — будто это была не смертельная угроза, а простая привычка. — Кажется, я просил: никаких романов с твоей стороны, — процедил Клаус, и в этой фразе не было ни капли шутки. Энзо тяжело вздохнул. Он знал, что сейчас нельзя юлить. Нельзя прятаться за полуправдами. — Ты был прав. Я в неё влюблён. Он даже не успел закончить фразу. В следующий миг его уже пригвоздили к стене, а рука Клауса замерла в опасной близости от сердца — достаточно одного движения… — Что ты сказал? — в голосе гибрида звенела ледяная ярость. Боль пронзила Энзо так остро, что на секунду показалось — ещё немного, и он не сможет дышать. Но он не отвёл взгляда. —Она плачет, Клаус. Из-за тебя. Внутри Клауса чтото щёлкнуло. Он резко отпустил Энзо, отступил на шаг и отвернулся, чтобы тот не видел эмоций, которые на мгновение прорвались сквозь привычную броню. — Чего ты добиваешься? — тихо, почти без интонации, спросил он. Энзо потёр плечо, где ещё чувствовался отпечаток железной хватки, и устало выдохнул: — Той самой идеи, которую ты сам когдато вбивал в мою голову: Ты учил меня не распыляться на двух женщин сразу. Учил быть обходительным, но честным, пока это не приводит к войне. Ты даже к врагам женского пола всегда обращался «дорогуша» — не потому что флиртовал, а потому что знал: уважение — это тоже оружие. Клаус резко рассмеялся, но в этом смехе не было веселья. — Мне перед тобой отчитываться? Ты забываешься. — Я и не прошу отчёта, — спокойно ответил Энзо, глядя ему прямо в глаза. — Но ты сам спросил, чего я добиваюсь. А я добиваюсь того, чтобы она не чувствовала себя лишней. Чтобы не думала, будто ей не место рядом с тобой. — Я с ней не сплю, — холодно отрезал Клаус. — Аврора, как ты помнишь, помешана на мне. Что ты предлагаешь? Представить двадцатилетнюю жену вампира тысячелетней истеричке, которая зациклена на мне? — Именно, — Энзо чуть повысил голос, будто подчёркивая каждую букву. — Ей двадцать. Ей даже не сто. У неё нет того цинизма, который ты ждёшь от своих ровесниц. Она не «взрослая» в твоём понимании. Она свободолюбивая, живая — и ты это знаешь. И тебе это навиться Но ты ставишь её в неловкое положение: она твоя жена, а ей приходится прибираться в вашей спальне, потому что ты разрешил погостить своей бывшей. — У нас с ними деловые отношения, — сухо бросил Клаус. — Строго говоря, если бы ты отказался, это вызвало бы ещё больше вопросов, — согласился Энзо. — Но дело не в делах. Дело в том, что она чувствует себя не женой, а… временной мерой. И это её ломает. Он на секунду прикрыл глаза, собираясь с силами, и продолжил уже тише: — Я никогда не позволю своим чувствам перерасти во чтото большее. Я знаю своё место. И я благодарен тебе за то, что ты дал мне это место. Но я не могу смотреть, как она плачет. Клаус заинтересованно приподнял бровь.— Ты не можешь придумать легенду про то, что мы встречаемся, но при этом продолжаешь наряжать её в платья, достойные королевы. Аврора слишком увлечена тобой, чтобы видеть дальше твоего флирта. Но это пока … А Кэролайн… она слишком неуверенна в себе. Наступила короткая пауза — та самая, когда каждое слово нужно подбирать так, чтобы не разжечь пожар. — Она переживает из-за того, что вы с Авророй одного возраста. Ты вообще в курсе, что твоя мать показала ей другую жизнь? — спросил Энзо. — В курсе, — тихо произнёс Клаус, и голос его приобрёл опасные нотки. — А в курсе ли ты, что она хотела бы детей? Клаус резко напрягся. — Какие у вас разговоры? — Такие, какие бывают, когда человек пьян и ему нужно выговориться, — с лёгкой полуулыбкой ответил Энзо. — Ты можешь иметь детей. Она — нет. Ты можешь завести роман с очередным оборотнем, и у тебя появится ребёнок. А она — обычный вампир. И при этом она вынуждена быть опекуном твоей дочери, потому что у них есть связь. Клаус на мгновение прикрыл глаза. — Я не планирую заводить ещё детей, — отрезал он. — Тогда скажи ей об этом. Просто скажи. Почему я должен объяснять ей философию твоих отношений с женщинами? — снова вспыхнул Энзо.—если ты этого не сделаешь, она однажды просто обидится. И ты к ней не подойдёшь, И это растянется на столетие. Клаус замер, будто эти слова ударили сильнее любого кинжала. Энзо сделал ещё один осторожный шаг вперёд. — Послушай, друг. Я понимаю, почему ты на ней женился. И почему ты в неё влюблён. Честно. Я думаю, что это твоя последняя любовь. Вы — две стороны одной медали. В ней есть королевская стать и выдержка. Но ты делаешь ей больно. Не тем, что ты есть, а тем, что не объясняешь, как всё устроено. Для тебя брак — понятие сложное. А для неё… ей всего двадцать Это не её вампирский возраст. Это её реальный возраст. Клаус резко остановил его одним взмахом ладони. — Ладно. Я понял. Спасибо за честность. Его взгляд стал невероятно глубоким, а голос опустился до опасного шёпота: — Но наша договорённость в силе, я надеюсь. Никаких романов. Даже во время перерывов. Ты — её физическая защита. Когда я не могу её предоставить. Энзо лишь легонько кивнул. —. Она бы и не позволила. ***** — Ты дома, дорогуша? — проговорил он, и в голосе скользнули опасные нотки. Но тут же, будто усилием воли, Клаус резко взял себя в руки и тихо добавил: — Я хотел с тобой поговорить. Он сделал шаг вперёд, но тут же замер, встретившись с её ледяным, разъярённым взглядом. — Ты её проклял? — спросила Кэролайн, и голос её дрогнул, но не от слабости — от возмущения. Сердце Клауса будто ухнуло вниз. Он хотел было что-то сказать, оправдаться, но она не дала ему шанса — повысила голос на целую октаву: — Ты проклял её! Мать своего ребёнка! Это невероятно, Клаус! Я не могу в это поверить… Ты мне только вчера говорил одно, а сам… Клаус вдруг резко повысил голос, не в силах больше сдерживаться: — Она хотела забрать её у меня! В глазах Кэролайн мелькнуло сожаление, смешанное с горечью. Она чуть наклонила голову, словно наконец-то разгадала головоломку. — Так вот в чём дело… Вот почему ты всё время ждёшь, что мы тебя бросим, — тихо произнесла она и резко замолчала, прикусив губу. Потом, будто заставляя себя успокоиться, медленно выдохнула, досчитала про себя до трёх и разжала стиснутые в кулаки пальцы. Её голос стал тише, ровнее, но от этого не менее твёрдым: — Я не на её стороне. Да, она была не права. Но она — мать твоего ребёнка. — Это досадное упущение, — парировал Клаус, и в его тоне проскользнула привычная язвительность, за которой пряталась боль. — Было бы легче, если бы матерью моего ребёнка была ты. Уверен, ты бы такого не сделала. — Да при чём здесь вообще я?! — вскрикнула Кэролайн, теряя терпение. — Как ты вообще представляешь нашу жизнь? Что я заменю ей мать и буду поддерживать твою легенду? В его взгляде мелькнуло сожаление — не потому, что он сомневался в своих чувствах к Хейли, а потому, что видел, как глубоко ранит Кэролайн вся эта ситуация. — Я не говорю, что не люблю её, — строго проговорила она, будто читая его мысли. — Но это омерзительно. У Хоуп есть мать, которая к ней тянется. — Она хотела забрать её у меня! — снова воскликнул Клаус. — Уверена, она была напугана, — возразила Кэролайн. — Она поверила твоему «благородному» брату. Ей всего двадцать один. — Тебе 22 и ты не пытаешься со мной бороться. Кэролайн тяжело выдохнула и отвернулась, словно пытаясь собрать осколки своих эмоций. — Потому что я тебя люблю, — тихо, почти шёпотом, вымолвила она. — С самого начала я не видела в тебе ничего такого уж плохого и ужасного, хотя, наверное, стоило бы ведь другие видели. Будь я хоть немного умнее, я бы сейчас не пробиралась в собственную спальню и не слушала твои уверения, что это «просто флирт», а не любовница. Она снова повернулась к нему, и в её глазах читалась решимость. — Я ухожу Клаус побледнел, будто она ударила его. — Куда ты? — к Хоуп.— сухо ответила она. — Будто у меня есть выбор. Или ты думаешь, я могу уйти в какой-нибудь отель? У этого ребёнка должен быть хоть один нормальный взрослый рядом, — проговорила она уже мягче, но не менее твёрдо. — Если уж так вышло, что оба его родителя сейчас не в состоянии нормально соображать. Несмотря на горечь, которой были наполнены её слова, Клаус уловил в них и другое — тёплое, едва заметное чувство благодарности за то, что она всё ещё пытается удержать этот хрупкий баланс. — Пока ты не снимешь это чёртово проклятие, — сказала она, чеканя каждое слово, — я с тобой не разговариваю. И всерьёз думаю о том, чтобы взять паузу. Она сделала паузу, давая ему возможность осознать сказанное, а потом добавила, глядя ему прямо в глаза: — Я выходила замуж за человека, который взял на себя ответственность за девушку, оказавшуюся от него беременной, и даже устроил ей достойную Свадьбу Не за того, кто проклинает мать своего ребёнка.