Fragments of a Forgotten Vow

Солнце стояло высоко, обливая белый кирпич школы «Клирвью Хай» тягучим июньским жаром. В кампусе было душно, пахло травой, разогретым асфальтом и дешёвыми духами. Сара Воннегут сидела на подоконнике в восточном крыле, скрестив ноги и спрятавшись от посторонних глаз за стеной спортивных шкафчиков. Лицо её ничего не выражало: безразличие превратилось в маску, к которой она привыкла за три года королевства. Но внутри кипело что-то вязкое и глупое — злость пополам с болью. В руке она сжимала жвачку, вторую порвала и без аппетита жевала, почти не чувствуя вкуса. В ушах всё ещё звучал голос матери, записанный на автоответчик: «Сара, дорогая, я не смогу приехать на твои соревнования. У меня важный контракт в Лос-Анджелесе. Но ты справишься, ты у меня умница. Как всегда, правда? Вот и чудно». Она нажала «стереть» даже не дослушав до конца. На трибуны всё равно никто не придёт. Как и всегда. Её единственная подруга Кейт появилась через несколько минут, поправляя малиновые ленты на запястье и довольно улыбаясь после успешной стычки с учителем физкультуры. — Воннегут, ты чего здесь застряла? — Кейт присела рядом, но тут же наморщила нос. — У тебя губа дрожит. Только не говори, что плачешь. — Не дождёшься, — огрызнулась Сара, хотя глаза всё равно влажно блестели. — Кстати, ты слышала, у нас новенькая в понедельник. Смит какая-то. Папаша — астроном, переехали в наш богом забытый Клирвью ради обсерватории. Серьёзно, что за бред? Кто вообще добровольно сюда едет? Кейт хмыкнула, откинула чёлку и посмотрела на подругу с хитринкой. Она вытащила из кармана пару долларов и небрежно помахала ими перед Сариным лицом. — Значит, так. Я ставлю двадцать баксов, что ты сделаешь эту новенькую своей маленькой подружкой, а потом выбросишь за ненадобностью. Ну, знаешь, по классике. Притворишься доброй, дождёшься, пока она к тебе привыкнет, а потом — разбитое корытце. Она сломается, и вся школа будет знать, что связываться с тобой — себе дороже. Сара прищурилась, принимая вызов. Двадцать долларов — не деньги, но возможность отвлечься и разрядить внутреннюю пустоту была заманчивой. Она так давно никого не трогала, что скоро все начнут забывать, кто здесь главная. — Легко, — бросила Сара, стараясь говорить с ленцой. — Бедняжка Смит даже не поймёт, что её ударило. Она улыбнулась той улыбкой, от которой у новеньких мороз шёл по коже: снисходительно, почти ласково, с привкусом смертельной скуки. В понедельник Эмбер Смит действительно появилась на пороге школы ровно за десять минут до первого звонка. Сара разглядывала её из холла второго этага, прячась за колонной. Внешность как внешность: тёмные волосы, собранные в высокий хвост, джинсы, футболка с каким-то принтом и растерянный, но при этом живой взгляд, который сразу же вцепился в окружающий хаос. Она не выглядела ни напуганной, ни подавленной. Скорее настороженной, но с любопытством. Сара сразу это заметила. Обычно новенькие либо сжимаются в комок, либо стараются сразу заслужить чьё-то расположение, но эта смотрела в упор и никуда не прятала глаза. «Посмотрим, как ты запоёшь через пару недель», — мысленно усмехнулась Сара. Первый шаг она сделала на третьей перемене, когда Эмбер стояла одна у раздачи с соком, пытаясь разобраться в названиях сэндвичей. Сара подошла, мягко улыбнулась и поправила выбившуюся прядь волос, словно они были старыми знакомыми. — Ты Эмбер, да? Я слышала, ты новенькая. У тебя есть, с кем посидеть в столовой? — спросила Сара нарочито небрежно, как будто это не имело никакого значения. Эмбер удивлённо подняла брови, но кивнула. — Вообще-то нет, но я не против побыть одной. — Одна — это скучно. Пойдём, я тебя кое с кем познакомлю. Ты удивишься, но здесь не все кусаются. План был идеальным. Сара водила Эмбер по школе, показывала ей классы, шкафчики, хвасталась командой чирлидерш. Прикасалась к её руке, задерживалась чуть дольше необходимого, иногда ловила ответный взгляд. В её голове тикал обратный отсчёт: ещё немного, и Смит влюбится, начнёт искать её защиты, а тогда Сара просто исчезнет с горизонта и понаблюдает, как та сгорает от стыда и предательства. Всё по плану. Кейт из своего угла подбадривала подмигиванием и пальцами вверх. Сара даже не сомневалась в победе. Но Эмбер оказалась странной. Сара привыкла, что все вокруг боялись её взгляда, но эта девочка не боялась. На вторую неделю их «дружбы», когда Сара уже изображала заботливую сводную сестру, Эмбер вдруг остановила её в коридоре и спросила прямо в лоб: — Почему ты мне помогаешь? Ты же меня не знаешь. Сара на секунду зависла, но быстро нашлась. — Потому что я вижу, какая ты на самом деле, — ответила она почти правдиво. — Ты не пытаешься казаться кем-то другим. Это подкупает. Эмбер улыбнулась — открыто, не защищаясь, и внутри Сары что-то кольнуло. Как будто тонкая игла пронзила броню. Но она тут же подавила это чувство. Они продолжили видеться за утренним кофе в кафетерии, и Сара всё чаще ловила себя на мысли, что ей нравится проводить с Эмбер время. Настоящее, не фальшивое. Она смеялась над её шутками, подкалывала её толстовки с космосами, а потом вдруг заметила, что смеётся искренне — впервые за долгое время. Сара начала путаться в своих же инсценировках: она не знала, когда играет, а когда нет. Но план был планом, и она не собиралась сдаваться. На третьей неделе они впервые остались на школьном дворе после отбоя, когда солнце уже давно спряталось, а спортивная площадка погрузилась в сумерки. Эмбер сидела на качелях, болтая ногами, а Сара стояла рядом, опершись на цепь, и смотрела в усыпанное звёздами небо. Ночь выдалась тихой, прохладной, ветер почти стих, и где-то вдалеке ухал филин. В воздухе пахло сухой травой и электричеством от остывающих уличных фонарей. Сара не знала, зачем пришла, — просто ноги привели её сюда, будто сами. — Красиво, правда? — тихо сказала Эмбер, не оборачиваясь. — Я ещё в детстве мечтала стать астронавтом. Мама смеялась, говорила, что девочки — не космонавты. А папа мне тогда телескоп подарил и сказал: «Смотри на звёзды, сколько хочешь. В космосе нет разделения на мальчиков и девочек». Сара молчала. Что-то сжалось у неё в груди, больно и сладко одновременно. Она никогда не говорила с Эмбер о таких вещах. Их разговоры обычно крутились вокруг школы, домашних заданий или сплетен. Но сейчас, ночью, среди теней и света далёких звёзд, всё вдруг стало настоящим. — А ты? — спросила Эмбер, повернув голову. — Ты о чём мечтаешь, Сара Воннегут? Сара хотела отшутиться — о привычках королевы школы, о блестящей карьере, о путешествиях, — но слова застряли в горле. Эмбер смотрела так спокойно и серьёзно, словно знала все ответы и ждала только честности. Голос звучал ровно, без капли насмешки, как будто она действительно хотела услышать правду. — Я не знаю, — тихо призналась Сара. — Наверное, просто хочу быть счастливой. Чтобы меня кто-то видел. Не как «ту стерву» или «ту красивую блондинку», а просто... меня. Она не поняла, почему сказала это. Может быть, потому что давно не говорила с кем-то, кроме стен. А может, потому что в Эмбер была какая-то странная сила — умение слушать и не осуждать. Эмбер протянула руку, и Сара несмело вложила свою ладонь в её тёплую, живую. Пальцы переплелись, мягко и бережно, словно проверяя, не исчезнет ли это прикосновение в следующую секунду. Сердце Сары забилось где-то в горле, а в голове зазвучал встревоженный внутренний голос: «Остановись! Ещё чуть-чуть — и ты сорвёшь всё. Ты не должна чувствовать это. План, вспомни план!». Но она не слушала. Вместо этого она сделала шаг вперёд и поцеловала Эмбер. Вкус у неё был сладкий, как ягодная жвачка, и мягкий, как весенний ветер. Губы оказались тёплыми и податливыми, и на долю секунды Сара забыла, кто она и зачем это всё. Поцелуй был неловким, почти неумелым — ни один из них не знал, куда деть руки. Сара чувствовала, как дрожит её собственная челюсть, как Эмбер сначала напрягается, а потом медленно расслабляется, прижимаясь ближе. Сердце колотилось где-то в горле, а в голове не было ни одной мысли — только ощущение полёта и тепла. Она отстранилась первая, тяжело дыша и не зная, что сказать. Но Эмбер молчала, просто смотрела на неё широко открытыми глазами, в которых плескались звёзды — или это просто ночь отражалась? А потом улыбнулась той самой улыбкой, не защищаясь, и прошептала: — Я тоже хочу, чтобы меня кто-то видел. Меня, а не маску. Сара открыла рот, чтобы соврать, сказать что-то про «эй, это была минутная слабость, давай забудем», но не смогла. Вместо этого она сжала пальцы Эмбер крепче и осталась стоять в молчании, слушая, как бьются их сердца в унисон. Две недели спустя они почти не расставались. Каждый вечер после школы встречались на стадионе или у старой обсерватории, бродили по городу, пили газировку из автоматов и говорили. Говорили о книгах, о музыке, о прошлом. Сара узнала, что Эмбер боится пауков, но любит грозу. Что она пишет стихи, но никому не показывает, и что у неё была подруга Эшли, с которой они разругались из-за мальчика. Эмбер в ответ узнала, что Сара никогда не видела своего отца, а мать всё детство таскала её по конкурсам красоты, пока она не взбунтовалась в двенадцать лет. — Я ненавидела эти чёртовы платья и туфли на шпильке, — призналась Сара, сидя на подоконнике в пустом классе биологии после уроков. — Я хотела лазать по деревьям и играть в футбол, а меня заставляли улыбаться в камеру и говорить, какая красивая причёска. — Но теперь ты сама носишь платья, — тихо заметила Эмбер, и голос её звучал не осуждающе, а скорее удивлённо. — Потому что теперь это мой выбор, — отрезала Сара. — Не её. Не чей-то. Мой. Эмбер подошла ближе и взяла её за руку. Они часто держались за руки в последнее время — на уроках под партой, в коридорах, когда никого не было рядом. Это стало их маленьким секретом, которого Сара боялась и одновременно жаждала. — Ты сильная, — сказала Эмбер. — Я такой бы не смогла. Встать напротив матери и сказать «нет». Это требует огромного мужества. Сара почувствовала, как к горлу подкатывает тёплый комок. Никто никогда не называл её сильной. Её называли красивой, стервозной, холодной, независимой — но не сильной. Она всхлипнула, коротко и сдавленно, и уткнулась лбом в плечо Эмбер, чувствуя, как та осторожно обнимает её за спину. — Не надо, — прошептала Эмбер. — Не прячься. Я здесь. Я вижу тебя. В тот вечер, когда снова опустилась ночь, они сидели на крыше западного корпуса — их тайного места, куда Сара знала путь через старые пожарные лестницы. Внизу раскинулся освещённый редкими фонарями городок, над головой — бесконечное небо, усыпанное звёздами, словно кто-то рассыпал горсть драгоценных камней на чёрном бархате. — Эмбер, — позвала Сара, глядя себе под ноги, на старый истёртый шифер. — Прости меня. — За что? — За то, что я... — она запнулась. Признание жегло язык, как кислота. — За то, что я подошла к тебе тогда не потому, что хотела дружить. У нас с Кейт был спор. Она поставила двадцать долларов, что я тебя раздавлю. Я должна была притвориться, а потом бросить. И я почти... я почти это сделала. Но потом... Она не договорила. Рука Эмбер легла на её колено, и Сара подняла взгляд. Эмбер смотрела на неё с такой теплотой, что у Сары перехватило дыхание. — Я знаю, — просто ответила Эмбер. — Кейт мне сказала. На прошлой неделе. В столовой, когда ты вышла. Она думала, что я ничего не пойму. Сара ошарашенно замерла. — И ты... ты ничего не сказала? — А что я должна была сказать? — пожала плечами Эмбер. — Устроить скандал? Перестать с тобой разговаривать? Сара, я знаю, что ты не такая, какой кажешься. Я вижу, как ты на самом деле смеёшься, когда думаешь, что никто не смотрит. Как ты поправляешь волосы, когда нервничаешь. Как ты смотришь на меня. — Она взяла Сару за подбородок и мягко повернула к себе. — Ты могла меня бросить, но не бросила. Ты могла продолжать врать, но не стала. Ты сама выбрала правду. И я тебя за это не осуждаю, а люблю. Слово «люблю» прозвучало так естественно и просто, что Сара сначала подумала, что ослышалась. Но Эмбер не отвела взгляд. В её глазах не было сомнений — только покой и уверенность, как у человека, который принял решение и не собирается отступать. — Ты... — Сара не могла вымолвить ни слова. — Ты с ума сошла? Ты меня почти не знаешь! Я же... я... — Я знаю достаточно, — перебила Эмбер. — Я знаю, что ты добрая и заботливая. Что ты всегда первая придёшь на помощь, даже если потом будешь говорить, что тебе всё равно. Что ты боишься близости, потому что тебя научили, что любовь — это сделка. Но ты можешь быть другой, если захочешь. Она потянулась вперёд и поцеловала Сару — медленно, почти невесомо, как будто боялась спугнуть. Сара закрыла глаза и позволила этому поцелую унести её куда-то далеко, где не было ни споров, ни масок, ни маминых звонков. — Обещай мне одну вещь, — прошептала Эмбер, когда они наконец отстранились. — Когда придёт время решать, кто мы друг другу, не убегай. Просто скажи мне правду, какую бы она ни была. Хорошо? Сара кивнула, потому что горло снова сжалось от слёз, и она боялась, что если откроет рот, то разреветься как пятилетняя девчонка, которую посадили за плохие оценки. — Обещаю, — выдохнула она одними губами. Той ночью, когда луна стояла высоко и серебрила крыши домов, они не вернулись в общежитие. Сара положила голову на плечо Эмбер, и та обняла её за талию, прижимая ближе. Где-то далеко, за чёрными провалами ночи, горели звёзды — бесконечные, равнодушные и прекрасные. Ветер играл с волосами, принося запах сухих листьев и далёких дождей. И в этой тишине Сара почувствовала то, что когда-то потеряла и боялась искать снова — спокойствие. Как будто её наконец пустили домой после долгой зимы. Она закрыла глаза и позволила себе просто быть. Без плана, без ставок, без двадцати долларов Кейт. Просто с Эмбер, под звёздами, в мире, где никто из них не должен был быть той, кем её хотели видеть другие. Когда на следующее утро они спустились с крыши, заспанные и счастливые, Кейт ждала их внизу. Она скрестила руки на груди и улыбнулась — не зло, а скорее устало и понимающе. — Я проиграла, — сказала Кейт, протягивая Саре двадцатку. — Ты её не раздавила. Ты в неё втюрилась по уши. Сара взяла деньги, посмотрела на них секунду — и разорвала пополам. — Забери, — бросила она. — Они мне не нужны. Кейт усмехнулась, убрала обрывки в карман и, помахав рукой, ушла, оставив их одних. Эмбер стояла рядом, тихо улыбаясь, и смотрела на Сару с тем же выражением, что и вчера — открыто, беззащитно и искренне. — Ты понимаешь, что дальше будет только сложнее? — спросила Эмбер, беря её за руку. — Школа, сплетни, наши общие знакомые... А потом и вовсе неизвестно что. — Я знаю, — ответила Сара, и в её голосе не было страха, только спокойная решимость. — Но я обещала тебе правду. И я больше никуда не убегу. Смирись, Смит, от меня теперь не так-то просто избавиться. Они пошли по школьному двору, сплетя пальцы в замок, не прячась и не стесняясь. Сара чувствовала взгляды, слышала шёпот — «вы смотрели, они держатся за руки», «Сара Воннегут? С новенькой?», «да ладно, это же несерьёзно». Но ей было всё равно. Впервые за долгое время ей было всё равно на чужое мнение. Эмбер сжала её ладонь чуть крепче и прошептала: — Помнишь, что я сказала про клятву? — Какую клятву? — Ту, которую ты обещала мне прошлой ночью. Не убегать, — Эмбер улыбнулась, и в её глазах загорелись озорные искорки. — Я её запомнила навсегда. А ты? Сара остановилась, повернулась к ней лицом и, не обращая внимания на то, что на них смотрят, поцеловала её — крепко, решительно и нежно. — Теперь и я запомнила, — ответила она, когда они отстранились. — Навсегда. В тот день, под жарким солнцем Клирвью, на глазах у всей школы, Сара Ваннегут и Эмбер Смит сделали первый шаг к чему-то новому и неизведанному. К тому, что не измерялось деньгами, ставками или статусом. К любви, которая начиналась с разбитого сердца, лжи и глупого спора на двадцать долларов. Но закончилась клятвой, от которой никто из них не отказался — даже когда все звёзды погасли, а мир рухнул. Они шли вперёд, держась за руки, и Сара знала — что бы ни случилось дальше, она не будет одна. Потому что Эмбер видела её настоящую. И не отвернулась. *Пять лет спустя. Нью-Йорк, Бруклин. Сара Ваннегут не плакала на людях. Это было правилом, выученным ещё в детстве, когда мать поправляла её подбородок перед зеркалом и говорила: «Красивые девочки не плачут. Они улыбаются и заставляют мир подчиняться». Сара давно перестала быть красивой девочкой в понимании матери — она стала фотографом, чьи снимки выставлялись в маленьких галереях Сохо, и человеком, который наконец-то научился чувствовать боль, не пряча её за ледяной усмешкой. Но сейчас, сидя в пустой квартире с видом на пожарную лестницу и небо, затянутое вечерней дымкой, она чувствовала, как предательская влага скапливается в уголках глаз. В руке она сжимала конверт без обратного адреса — плотная кремовая бумага, которую доставил курьер час назад. На её развороте стояло всего три слова, выведенных знакомым до дрожи в пальцах почерком: «Приходи проститься». Приходи проститься. Сара знала, что это значит. Эмбер Смит, та самая девушка с тёмными волосами и глазами, полными звёзд, уезжает. Не в другой город, не в другую страну — в другую жизнь. Два года назад она получила место в программе NASA по подготовке астронавтов. Два года они пытались сохранить что-то, что трещало по швам от расстояния, невысказанных обид и ночных звонков, которые обрывались на полуслове. Два года Сара втайне надеялась, что Эмбер передумает. Что выберет её, земную, реальную, вместо бесконечной чёрной пустоты. Но Эмбер не передумала. И сейчас, за час до вылета в Хьюстон, она звала Сару попрощаться. Машинально Сара набрала номер Кейт. Та ответила после второго гудка — голос сонный, ворчливый, но как только услышала всхлип на том конце, сразу проснулась. — Воннегут, ты где? — Дома. Она уезжает. Навсегда. — И ты сидишь и ревёшь? — Кейт вздохнула с той усталой нежностью, которую Сара заслужила за годы их странной дружбы. — Знаешь, что я тебе скажу? Ты дура. Ты всегда была дурой, когда дело касалось Эмбер. Но если ты сейчас не пойдёшь — ты пожалеешь об этом до конца жизни. Я тебя знаю. Иди и скажи ей всё. Не как королева школы, не как фотограф с выставками. Как Сара. Та, которая целовалась с ней на крыше. Сара повесила трубку, не прощаясь. Она смотрела на конверт, на свои трясущиеся руки, на стену, где висела старая фотография — они с Эмбер на школьном стадионе, смеющиеся, держащиеся за руки, с принтом «Class of 2021» на заднем плане. Тогда всё казалось простым: любовь, школа, сплетни, которые не имели значения. А потом была жизнь — с её поступлением в колледж, переездами, работой, отсутствием времени и вечными «мы потом поговорим». Они так и не поговорили. Сара встала, накинула джинсовку — ту самую, которую Эмбер когда-то назвала «слишком панк для такой леди» — и вышла на улицу. До аэропорта имени Кеннеди было сорок минут на такси. Она поймала машину, назвала адрес и всю дорогу смотрела в окно на огни города, которые размывались в слёзной пелене. В зале вылета она нашла её сразу. Эмбер сидела у выхода на посадку, сжимая в руках небольшой рюкзак и бумажный стаканчик с кофе. Она выглядела так же, как пять лет назад, когда Сара впервые увидела её в школьном холле: собранный хвост, тёмные волосы, спокойный, немного отстранённый взгляд человека, который привык смотреть на звёзды, а не под ноги. Только теперь в её глазах не было растерянности. Была решимость, разбавленная печалью. Эмбер подняла голову, когда Сара подошла. Их взгляды встретились, и время будто остановилось. Вокруг суетились пассажиры, объявляли рейсы, плакали дети, но они слышали только собственное дыхание. — Ты пришла, — тихо сказала Эмбер. Голос её чуть дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Я думала... не придешь. — Я тоже думала, — ответила Сара, садясь рядом на пластиковое кресло. — Но Кейт сказала, что я дура. Она права. Они помолчали. Молчание было тяжёлым, как свинцовое одеяло, но Сара не знала, как его разорвать. Сколько слов осталось несказанными — целая вселенная. — Помнишь ту ночь на крыше? — вдруг спросила Эмбер, не глядя на неё. — Когда ты сказала, что боишься, что тебя никто не видит. А я ответила, что вижу. — Помню, — прошептала Сара. — Ты ещё сказала, что любишь меня. В первый раз. — Да. И я до сих пор тебя люблю, — произнесла Эмбер просто, как констатацию факта. — Но любовь не всегда означает «быть рядом». Иногда она означает «отпустить». Сара вздрогнула, как от пощёчины. Она повернулась к Эмбер, пытаясь разглядеть в её лице хоть намёк на сомнение, на слабость, на то, что та готова отказаться от мечты ради них. Но не увидела. И от этого стало одновременно легче и невыносимо больнее. — Я не хочу тебя отпускать, — выдохнула Сара. — Ты была единственной, кто... кто знал меня настоящую. Без масок. Без двадцати долларов и глупых споров. Эмбер поставила кофе на пол и взяла Сару за руки. Её пальцы были прохладными, но ладонь — тёплой, как в тот самый первый раз на качелях. Сара почувствовала, как знакомая дрожь пробежала по позвоночнику — смесь страха и надежды. — Тогда почему ты ничего не сказала за эти два года? — спросила Эмбер. — Почему ты не приехала, не позвонила, не написала: «Эмбер, не уезжай, я тебя люблю»? Я ждала. Каждый день. Каждый чёртов день я проверяла телефон, думая, что вот сейчас ты возьмёшь и сделаешь этот шаг. — Я боялась, — призналась Сара, и слёзы наконец полились свободно, без стеснения. — Боялась, что ты выберешь не меня. Что я проиграю звёздам. Глупо, да? — Не глупо. Человечно, — Эмбер улыбнулась, и эта улыбка разбила Саре сердце окончательно. — Но ты забыла одну вещь, Сара Воннегут. Ты дала мне клятву. На той самой крыше. Ты сказала: «Не буду убегать». И я поверила. А потом ты убежала первой. Не в тот день, не на следующей неделе — постепенно. Словно боялась, что если останешься, то потеряешь себя. Но знаешь что? Ты никогда не теряла себя. Ты просто боялась быть счастливой. Сара зажмурилась, чувствуя, как каждое слово впивается в грудь острыми осколками. Она знала, что Эмбер права. Что она сама разрушила то, что могло бы стать чем-то большим, — своей гордостью, своим страхом, своей привычкой отталкивать людей до того, как они оттолкнут её. — Я хочу исправить, — прошептала она. — Поздно? Эмбер посмотрела на табло вылетов. До посадки оставалось десять минут. Она перевела взгляд на Сару — на её покрасневшие глаза, дрожащие губы, на то, как она судорожно сжимала её пальцы, боясь отпустить. — Сара, — тихо сказала Эмбер. — Я лечу не на Марс. Я лечу учиться. Через два года я вернусь. И если ты за это время... если ты поймёшь, что действительно хочешь быть со мной — не из чувства вины, не из страха одиночества, а потому что я — это я, и ты — это ты, и мы вместе сильнее, чем порознь... тогда мы попробуем снова. — А если я не пойму? — едва слышно спросила Сара. — Тогда... тогда, по крайней мере, мы попрощались по-человечески, — Эмбер наклонилась и поцеловала её в лоб — легко, почти невесомо, но Сара почувствовала этот поцелуй каждой клеточкой. — Я не забыла нашу клятву, Сара. Я вообще никогда ничего не забываю. Просто иногда людям нужно время, чтобы собрать осколки и склеить их заново. Объявили последний звонок на рейс до Хьюстона. Эмбер поднялась, поправила лямку рюкзака и посмотрела на Сару сверху вниз. В её глазах не было слёз — только та самая бесконечная звёздная глубина, в которой Сара когда-то утонула безвозвратно. — Береги себя, — сказала Эмбер. — И, пожалуйста, не переставай фотографировать. У тебя талант показывать людям то, чего они не видят. В том числе себя. Она развернулась и пошла к выходу на посадку, не оборачиваясь. Сара смотрела ей вслед, чувствуя, как тает внутри, как земля уходит из-под ног, как всё, что было между ними — смех, ссоры, ночные разговоры на крыше, поцелуи под дождём, обещания, которые они так и не сдержали, — превращается в горькое «прощай». А потом Сара сделала то, чего никогда не делала раньше. Она встала и побежала. — Эмбер! — крикнула она на весь зал вылета, не обращая внимания на удивлённые взгляды. — Эмбер, постой! Та остановилась у турникета и медленно обернулась. Сара подбежала, задыхаясь, хватая ртом воздух, и вцепилась в её пальто, как утопающий в спасательный круг. — Два года, — выдохнула Сара. — Я подожду два года. И ты не смей возвращаться с пустыми руками. Привези мне что-нибудь с Луны. Эмбер рассмеялась — звонко, радостно, и в этом смехе Сара впервые за долгое время услышала не боль, а надежду. — Договорились, — ответила Эмбер и, прежде чем охранник успел что-то сказать, быстро поцеловала Сару в губы — коротко, но так, что у той закружилась голова. — Я люблю тебя, Сара Воннегут. Даже когда ты дура. — Я тоже тебя люблю, — прошептала Сара, глотая слёзы. — Даже когда ты улетаешь к чёртовым звёздам. Эмбер улыбнулась в последний раз и шагнула за турникет. Сара стояла и смотрела, как её силуэт растворяется в потоке пассажиров, как пропадает за стеклянными дверями, как самолёт за окном выруливает на взлётную полосу. Она не плакала. На этот раз — нет. В кармане джинсовки лежал сложенный вдвое конверт. Сара достала его, посмотрела на три слова, выведенные рукой Эмбер, и достала ручку. На обороте, прямо под печатью авиакомпании, она написала одно единственное слово: «Жду». Конверт она отправила по адресу, который знала наизусть — тренировочный центр NASA в Хьюстоне. Без обратного адреса. Потому что Эмбер и так узнает её почерк. Потому что клятва, которую Сара когда-то дала на школьной крыше под звёздами, не была забыта. Она просто ждала своего часа. Два года — не вечность. Особенно если знаешь, ради кого ждёшь. Сара вышла из аэропорта, подняла лицо к небу — там, где смешивались огни города и далёкие, холодные точки звёзд — и улыбнулась. Впервые за долгое время без боли. Где-то там, в самолёте, который уже набирал высоту, Эмбер смотрела в иллюминатор на уходящий вниз Нью-Йорк и тоже улыбалась. В наушниках играла старая песня, которую они слушали в школьной столовой, а на коленях лежала смятая фотография — та самая, со стадиона, с надписью «Class of 2021». Клятва не была забыта. Просто иногда для того, чтобы собрать разбитое, нужно время. И вера. И очень, очень много звёзд. --- Конец.