Альтернатива 100 шагов назад.

Это было шоу «Alien Stage». Мир, где люди — лишь развлечение для пришельцев, где жизнь измерялась голосом, а отказ петь означал смерть. ‎Мы думали, что привыкли к правилам. Но этот день сломал нас обеих. ‎Это был полуфинал. ‎Когда на огромном голографическом экране зажглись наши имена моё и Полины, по залу прокатился одобрительный гул инопланетной публики. Они жаждали крови, приправленной красивой музыкой. Я почувствовала, как земля уходит из под ног, а затем взглянула ей в глаза. ‎В ее взгляде я не увидела ни злости на этот чёртов мир, где близких сталкивают друг с другом и говорят бороться, ни страха, только легкая горечь и осознание, пришедшее за эти много лет в неволе, что живой уйдет только одна. Вторая же станет просто очередным трупом в этом безумном спектакле. Спустя секунду это исчезло из ее глаз, и осталась только решимость. ‎Я была не готова ко всему этому. Ни к борьбе, ни к её взгляду. ‎Из размышлений меня вывели первые аккорды песни. Партия электрогитары громкая и чувственная. Публика взревела, настолько громко, что слегка перебивала музыку. Мои руки задрожали. Нет, не от страха сцены, а от того, что сейчас придётся петь против нее и что от этого зависят наши жизни. ‎Первой зазвучала её партия. ‎Полина пела так, будто прощалась. Не с жизнью, со мной. Голос дрожал, но не от страха, от той самой горечи, которую я увидела минуту назад. Затем она выровняла ноту и начала петь ярче, четче. Она решила бороться. Ради меня? Или вопреки мне? ‎Я не знала. Но выбора не оставалось. ‎Я ответила. ‎Голос рванулся из груди — сильный, чистый, отточенный годами тренировок. Я пела так, как никогда в жизни. Каждая нота — удар. Каждая фраза — нож. Я не жалела ни себя, ни её. В этот момент в оркестре яростно заиграла ритм-секция — бас и барабан. Мы с Полиной будто вели дуэль не только голосами, но и этими партиями: её голос более высокий и чистый, как и она сама. Я же отвечала более низкими, грудными нотами и извлечением легкого расщеплением из ложных связок. ‎А я смотрела только на неё. ‎Она горела. Волосы разметались, глаза сверкали не слёзы, нет, теперь там была сталь. Она пела так, будто от этого зависела вся её жизнь. Будто она вдруг поняла, что не хочет умирать. Что хочет жить. Со мной. Без меня. Неважно. ‎Она хотела просто быть. И ради этого была готова убить меня. ‎Или себя. Или нас обеих. ‎Табло отсчитывало баллы с безжалостной точностью. 41 на 46. 43 на 47. 47 на 47. ‎А затем она начала дышать тяжелее, чем минуту назад. Ноты, которые раньше давались ей легко, теперь выходили с хрипотцой. Я видела, как напряжены её плечи. Как побелели костяшки пальцев, сжимающих микрофон. Как подрагивают колени, неужели от слабости? Полина никогда не дрожала. Никогда. Это был знак. Самый страшный из всех. ‎Она начала выдыхаться. Моё преимущество становилось заметным. ‎53 на 47. 56 на 48. 67 на 53. ‎Я видела, как она ловит ртом воздух между фразами. Как пот стекает по её виску, смешиваясь с той самой слезой, которую она так долго сдерживала. Голос её всё ещё был прекрасен, но в нём появилась трещина. Маленькая. Тонкая. Почти незаметная. ‎Идеальное место для удара. ‎Я взяла следующую ноту, высокую, опасную, ту, которая могла переломить исход. Последний удар. Та самая коронная, которой меня учили десять лет. Одна нота и всё кончено. Её голос замолкнет навсегда. Мой же прогремит победой. ‎Но я замерла на полутоне. ‎Потому что увидела её глаза. ‎В них не было ненависти. Даже сейчас. Даже когда табло показывало, что она проигрывает. Даже когда публика уже списала её со счетов. Только вопрос: «Ну что ты? Бей». ‎И я поняла. ‎Я не могу её убить. ‎Не могу. ‎Ни за какую победу. Ни за какую свободу. Ни за что. ‎Пусть они убьют меня. Пусть чип взорвётся. Пусть моё тело вынесут под аплодисменты. Но я не стану тем, кто погасит её свет. ‎Я не стану ее убийцей. ‎Следующая нота должна была стать моим триумфом. Я должна была взять её чисто, громко, победоносно — и поставить точку в этой партии, в этой битве, в её жизни. ‎Вместо этого я вцепилась в микрофон так, что костяшки побелели, закрыла глаза и сорвала голос. ‎Специально. ‎Намеренно. ‎С той яростью, с которой люди ломают клетки, в которых их заперли. Со всей силы, со всей болью, со всей ненавистью к этому миру, которая копилась во мне двадцать лет. ‎Звук, вырвавшийся из моего горла, не был пением. Это был крик. Не мелодичный, не красивый, не идеальный. Это был хрип умирающего животного. Это был звук разрываемых связок. Это был голос человека, который сказал «нет» целой вселенной. ‎Затем я упала на колени. ‎Тяжело. Громко. Как подкошенная. Сцена ударила по коленям, холодная, твёрдая, равнодушная. Микрофон выпал из рук и покатился куда-то вбок, выплёвывая помехи. ‎И я разрыдалась. ‎Не красиво. Не сдержанно. Не так, как плачут героини в их дурацких трансляциях. Я разрыдалась как последняя сука. Всхлипывая, задыхаясь, размазывая по лицу слёзы, кровь, пот — всё вместе. Меня трясло. Всё тело трясло. Я сжимала пальцами ткань своего дурацкого сценического костюма, который выбрали для меня, будто это могло удержать меня от падения в пропасть. ‎— Блять! — прохрипела я. Голос сел полностью, звучал как скрежет металла по стеклу. — Блять, блять, блять! ‎Одно слово. Грязное. Человеческое. Такое, которого они никогда не поймут. Я выплюнула его вместе с кровью в камеру, которая наехала на моё лицо крупным планом. ‎Пусть смотрят. ‎Пусть запишут. ‎Пусть сохранят в своих архивах этот момент, когда человек выбрал смерть вместо убийства. ‎Я подняла голову и сквозь пелену слёз увидела Полину. Она стояла на месте, но её тело дрожало мелко, часто, как от озноба. В ее глазах читался вопрос: зачем? ‎Я не могла ответить. Голос умер окончательно.Остался только только сип и воздух, которые выходили из лёгких с трудом, как сквозь забитую трубу. Но я знала, что должна. Должна сказать. Должна показать. Должна проститься так, чтобы она запомнила навсегда. ‎Заиграло аутро, последние 17 секунд песни.17 секунд до остановки моего сердца. ‎Я уперлась руками об пол и резко оттолкнулась.Мои ноги сами понесли меня к ней. Сквозь боль, сквозь пульсирующую темноту на краю зрения. Я бежала к ней, потому что это было единственное, что я могла сделать. ‎Полина стояла. Не двигалась. Смотрела на меня широко раскрытыми глазами. В них было всё: ужас, надежда, неверие, мольба. Она хотела броситься навстречу, но её будто прибило к месту. ‎Пятнадцать секунд. ‎15 секунд. ‎Я бежала. Микрофон на полу треснул под моей ногой, но это неважно. Свет слепил глаза, это было неважно. Публика орала ,но это было уже неважно. Всё неважно. Только она. Только её лицо, которое с каждой секундой становилось всё ближе. ‎12 секунд. ‎Я почти рядом. ‎10 секунд. ‎Я врезаюсь в неё. Не нежно. Не красиво. Как падающая звезда врезается в атмосферу — сгорая, но ярко. Мои руки обхватывают её шею, пальцы вцепляются в волосы, я прижимаюсь всем телом. Холодным, дрожащим, почти невесомым. ‎Полина ловит меня. Автоматически. Её руки смыкаются на моей талии, и я чувствую, как они дрожат. ‎— Эми, — шепчет она. — Эми, что ты делаешь? Ты упадёшь. ‎8 секунд. ‎Я поднимаю голову. Смотрю ей в глаза. В этих болотно карих глазах — вся моя жизнь. Все эти двадцать лет. Тысячи ночей в темноте. Сотни песен, спетых друг для друга. Разговоры по ночам. Все те эмоции которые я прожила вместе с ней. ‎В них был только вопрос, который она так и не задала вслух. ‎«Почему ты? Почему не я?» ‎Я улыбнулась. Криво, но искренне. Так, как умела улыбаться только ей. ‎А затем поцеловала. ‎Это был не тот нежный, трепетный поцелуй, о котором я мечтала в детстве. Не тот поцелуй, которым целуются парочки на прощание. Не тот, который я представляла, когда думала о свободе. ‎Это был поцелуй на прощание. ‎Глубокий. Жадный. Отчаянный. Я вложила в него всё, все 17 лет боли, десять лет надежды, пять лет любви, которую у меня пытались отнять. Я целовала её так, будто могла передать ей свою жизнь через губы. Будто если прижаться достаточно сильно, достаточно долго, достаточно искренне, она сможет выпить из меня всё, что осталось, и продолжить жить. ‎Полина ответила. ‎Я почувствовала, как её руки вцепились в мою спину, как она прижала меня к себе с силой, которой я от неё не ожидала. Как её пальцы запутались в моих волосах, как она целовала меня так, будто могла удержать мою душу в моём же теле. Её слёзы текли по моим щекам или мои? Я уже не различала. ‎5 секунд. ‎— Спасибо — прошептала я улыбнувшись в последний раз. ‎А затем из последних сил снова поцеловала. ‎Легко. Почти невесомо. Как мать целует ребёнка перед сном. Как ветер целует листья перед тем, как унести их в небо. Как память целует любовь перед тем, как умереть вместе с ней. ‎Мои губы застыли на её губах. ‎1 секунда. ‎— Люблю тебя, — прошептала я в её дыхание. ‎0 секунд. ‎Счет 47/57 ,не в мою пользу.Я легко улыбаюсь и чувствую как мою шею разрывает. В Полину летит моя кровь и окрашивает ее лицо в алый цвет. Моё тело обмякает. Голова падает на её плечо. Руки соскальзывают с её шеи и безвольно повисают вдоль тела. Губы застывают у её ключиц там, где бьётся её пульс. ‎ ‎