Любовь.

— Хаск, помоги, пожалуйста, ни черта не понимаю в этом ебучем кроссворде! — звучит звонкий голос, что прекрасно контрастирует с нервным щёлканьем ручки. — Ты серьёзно? — Хаск полусонный вынырнул из своих мыслей, бросая взгляд на немного помятый кроссворд, а далее томно выдохнул, доставая очки из-под барной стойки. — Давай, что там? Протерев линзы тонкой тканью и надев очки на себя, Хаск получил в свои лапы заветную загадку, которая так утомляла и вводила в ступор паучка напротив. Кроссворд был связан с ощущениями, содержащий описания загадочными и философскими образами, над ответами на которые нужно было действительно поразмышлять. Правда не так долго, как об этом заверяет своим лицом драматичный паук, а каких-то пару минут. — Какой номер? — спросил ушастый, параллельно бегая по разным словам, заприметив аккуратный почерк Энджела в лёгких ответах, и импульсивный в сложных. Видно, как его злили эти метафоры и поэтичные описания. — Сто сорок третий! Нихуя не вяжется!! — вскинул лапки Энджел с недовольным выражением лица, сцепляя руки на груди, словно это что-то безумно важное, без чего он ни этой, ни следующей ночью не уснет. Хаск просматривает быстро номера, находя тот самый, чьё описание звучало как: «То чувство, которое ощущается как открытая рана, о которой невозможно перестать думать, а лечить не хочется. И каждая нужная дозировка вызывает ощущение, словно на эту рану сыпят соль, а ты — законченный мазохист, который только этого и ждёт.» Хаск неосознанно нахмурился, чувствуя, как разум медленно выходит из спячки, а далее поднимает свой взгляд на лицо того, кто как никак лучше знает ответ на этот вопрос. — И правда пиздец сложно, никаких предположений даже нет? — с явным сарказмом ответил Хаск, думая, что тот решает приколоться таким образом. — И я, сука, о том же! — Энджел воспринял ответ слишком буквально, яростно и открыто жестикулируя паучьими лапками. — Причём я думал сначала: мол, ебать, так это легко! Но в слове «зависимость» явно больше шести блядских букв! Энджел делает глубокий вдох и выдох, а далее в его кармашке звякнул телефон, и, судя по реакции паучка, сообщение срочное: глаза округлились, а нижняя губа словно сама по себе закусилась. — Ладно, киса, давай тут решай, а я порешаю более приоритетные вещи. — Энджел встал поспешно из-за стойки, параллельно строча что-то на клавиатуре телефона. — Давай, лап, я не надолго! И изящные лапки покинули помещение, оставив Хаска, виски и кроссворд в баре наедине. Звучит как идеальная комбинация для крепкого сна прямо за баром, но бутылка ещё не опустела, разум трезвее обычного, а та загадка так и не была отгадана. Он подпирает голову лапой, облокотившись на поверхность стойки, ещё раз вчитываясь в текст. И ведь правда: зависимость может подойти, если судить поверхностно, не вчитываясь: «То чувство, которое ощущается как открытая рана, о которой невозможно перестать думать, а лечить не хочется. И каждая нужная дозировка вызывает ощущение, словно на эту рану сыпят соль, а ты — законченный мазохист, который только этого и ждёт.» Только вот здесь есть постороннее участие: «на эту рану сыпят соль». Значит — не зависимость. Ответ кажется и простым, и спорным. Первым и последним на ум приходит лишь одно слово: Любовь. Но что такое любовь? Почему именно такой образ решили использовать в этом выпуске, который чуть не довёл до истерики актера? «То чувство, которое ощущается как открытая рана, о которой невозможно перестать думать, а лечить не хочется..» — чистая правда. Сердце под рёбрами бешено стучит, отдаваясь приятными ощущениями, что обжигает горло не хуже, чем виски, что он сейчас пьёт. Слова застывают в горле, сложно говорить, что вызывает скованность. Но это и есть то приятное ощущение, от которого избавляться не хочется, когда ты только и делаешь, что, в какой бы компании ни был, что бы ни пил и какое бы настроение тебя ни посещало — все мысли о ней, — о любви. От этого не хочется избавляться, не хочется жалеть, кажется, что именно это и мотивирует тебя дальше жить, насколько это вообще возможно в нынешних реалиях ада, справляться со своими ёбанными проблемами и идти дальше. Даже если моментами кажется, что всё бесполезно, — на помощь приходит любовь, ради которой можно и биться, и позволять себе быть «слабым». Ради которой можно найти силы просто хотя бы быть дальше, существовать в этом гниющем мире, полном отчаяния и страданий, непоправимых ошибок, вроде проёбанной души, и стабильной ненависти к себе. И эта рана ощущается самим благословением, за которое становится даже стыдно: какое вообще имеет человек, находящийся в постоянном запое, избегающий реальности в градусах и высоких ставках, не умеющий нормально говорить о чувствах и показывать ценность окружающих в его жизни, право любить? Имеет право думать о том, какие эти блядские паучьи лапки красивы, как их хочется аккуратно поместить в свои и никогда не отпускать; о том, какие у этого парня завораживающие глаза, в которые постоянно хочется смотреть, не отводя взгляда, и уметь только по ним определять и внутреннее, и физическое состояние любви. Веки тяжелеют, но мысли сейчас не новые, просто благодаря лёгкой потере самоконтроля через градус они смогли проявиться в большей мере, особенно когда действительно имеют на это полное право, особенно когда не по своей воле. Поэтому Хаск расправляет крылья и меняет позу, полностью погружаясь с ушами в этот океан блуждающих мыслей, распутывая все ниточки клубка сознания, давно подавленного, наконец без того стыда. «…И каждая нужная дозировка вызывает ощущение, словно на эту рану сыпят соль, а ты — законченный мазохист, который только этого и ждёт.» — правда, абсолютная правда. Та соль, которая вызывает такие эмоции и ощущения, что позавидует сам наркоман в приступе эйфории! Те мысли, что действительно ощущаются мазохизмом, когда ты только и думаешь о тех вечерах, где мог смотреть на любовь в искреннем состоянии: уставшие восемь глаз по утрам и после смены, счастливые — во время выходных, любопытные — когда ты вновь сотворяешь, казалось бы, обычный привычный тебе коктейль, но любовь говорит о нём так, словно это и является произведением искусства и явлением мастерства. Но ведь это правда больно. И сложно. Больно и сложно не понимать, как с таким парнем могут обращаться неподобающим образом, причинять физический и моральный вред, оставлять после себя слёзы и тот груз на плечах, который сходит как по склону, только дай бог, после нескольких опустошённых стаканов. И даже сейчас, когда простой, ничем не примечательный вечер, — этот монстр готов всё испортить одним своим сообщением, изменить злое и милое одновременно лицо простым текстом. Это ещё уметь, бля, надо. Хаск вздыхает, допивая остатки со дна бутылки и беря в лапы ручку. Раздаётся приятный щелчок, а далее шесть букв встают на свои места по вертикали. И это было только одно слово — любовь.