Солнце и Луна

Желания и страхи стоят непомерно близко, что даже мысль об этом кажется абсурдом. Самые сокровенные и тайные желания зачастую и вовсе являются нашими страхами и травмами. Страх перед чем-то всесильным и желание нарушить его волю. Страх смерти перед самой жизнью. Но теперь терять нечего. Страх тускнеет, взамен разгорается желание. Безупречности и чистоте боле нет места здесь, но несмотря на это тонкие пальцы проходятся по коже, огибая шрамы, слишком белые и яркие даже на фоне побледневшей кожи. Они смахивают пыль и утирают слезы, накатившие от жара пламени. Сегодня желание воплотится с ритуальной точностью, станет отметиной на душе и финальным сражением, грандиозной победой над страхами. Если чему тут и нет места, так это согласию. Разве бесстрашная сущность боится кого-то оскорбить своими действиями и словами? Он пытался покорить свободолюбивого зверя, демонстрируя ему, что на безграничных лугах нечего бояться. Так уж и быть, он прав, вот только теперь на монструозном лице виднеется неподдельный ужас. Он и вправду испугался своих желаний. Выпустив на волю зверя, оковы потребовали нового пленника, что теперь был крепко прижат к земле. Теперь без Змеиной чешуи, с обнаженной душой и телом ему нечем защитить себя, нечем укрыть сердце, что бешено трепещет в грудной клетке и обливается кровью от осознания той картины, что распростерлась перед ним. Желая погубить старые устои и морали, он не задумался о том, что придется породить новые, он был готов к убийству, но не готов к зачатию того, что придет на освободившееся место. Воитель искренне любил Ангела, но в самый интимный, возможно, самый желанный и долгожданный момент своей жизни, заместо любви зародился страх. Не только тело, но и душа теперь были скованны льдом, а Старая Четверка попросту струсила, чтобы не просто помочь, а хотя бы пронаблюдать за столь дивным моментом близости. В этом полыхающем мире не осталось никого, кроме них. И пока внутри Ангела закипает жаркая магма, то тело Луперкаля медленно остывает, покрываясь хладом изнутри. Сколько бы смерть не воевала с жизнью — итог один. И в этот раз победителем из этой войны выйдет не он. Каждый шаг Сангвиния по песку отдавался пропущенным ударом сердца в чужой груди, замирающим дыханием и комом, пронзающим горло. Бежать было некуда, но ведь это ему и не надо. Раз он стал богом, то почему так боится, почему не может избавить себя от мучений? Тело Ангела пышет жаром, обжигает кожу Хоруса, заставляя ёжится и напрягать мышцы бёдер и живота, там, где он соприкасается с раскаленной плотью. Соки с шипящим звуком испаряются с кожи Воителя, оставляя ожоги, но стоит только возлюбленному брату опуститься ниже, как все тело пронзает судорога. Чувство, будто все изнутри закипает, сгорает заживо, вряд ли удастся полноценно с чем-то сравнить. Кажется, что горящий клинок Отца не способен излучать такой же жар, какой ощущается внутри Ангела. Это оказалось настолько больно и приятно, что Хорус замер в ступоре, не зная, кричать ли ему или стенать, толкаясь навстречу. С каждым движением бёдер жар нарастал, заставляя девственную кровь сворачиваться, после чего она хлопьями опадала на алый песок, который, кажется, и был изначально спёкшейся кровью. Хлюпанья и чавканья очень скоро стали сопровождаться тихим шипением, похожим на звук раскаленного клинка, опущенного в воду для закалки. Эта малая боль для Сангвиния и была той самой закалкой, подготовкой к чему-то более желанному и болезненному, но пока он просто хотел насладиться действом, с улыбкой глядя на лицо своего брата. Теперь плакал он. Слезы, скопившиеся в уголках глаз, стекали к ушам и испарялись, едва успев достигнуть затылка. И даже чужие слезы и боль не посмеют остановить Ангела. Сейчас его больше волновала кожа, прикипевшая к его внутренней стороне бёдер и кровь, оставившая пятна на белом пухе. Это слегка мешало движениям и сковывало их, но так даже лучше, ведь если Хорус каким-то образом освободит себя и решит отстраниться.. пожертвовать ему придется не только достоинством, но и немалой части собственных ног. Каждое движение давалось все труднее, а кожа двух братьев лишь больше сплавлялась, не давая после Ангелу приподняться хоть немного, словно именно он тут может сбежать. Хотя да, он может оборвать это в любой момент, но, конечно же, не станет, пока не получит желаемое, и каждый раз он будет получать его снова и снова, ведь теперь-то у них достаточно времени. По телу прокатилась приятная волна дрожи, что заставила даже крылья расправиться и тут же прижаться к спине, издав позади громкий хлопок. Что-то ледяное обожгло Сангвиния изнутри, и только спустя пол секунды он понял, что это был вовсе не холод. Крепкие руки, сжавшие бёдра, только больше распалили огонь внутри. Ангел тихо усмехнулся, почти шепотом произнося имя родного брата, настоящего, не того, что уготовал ему отец, а данного хаосом ещё до его рождения. Кажется, прошло несколько часов, может быть дней, лет, веков или тысячелетий. Никакого больше жара не осталось, только приятное тепло. Ангел поднялся на ноги и потянулся, словно после долгого приятного сна. По ногам медленно ползли струйки жидкостей, огибая прижженную чужую плоть и пятна крови, иногда всё же заползая под иссохшие хлопья и насыщая их влагой. Он улыбнулся, опуская руку на свой живот, и оглянулся, смотря на влажный песок, перемешанный с пеплом. Жалость кольнула сердце, но ведь всегда надо чем-то жертвовать. Сангвиний улыбнулся только шире и смахнул с щеки одинокую слезу. В конце концов о брате ему будут напоминать не только куски его кожи, приплавленные к внутренней стороне его ляжек, и жалкая попытка оттолкнуть от себя Ангела в виде царапин на бёдрах, но и новая жизнь, что теплится внутри и с каждым мгновением разрастается алым пламенем. Новый бог и новый человек, сочетающий в себе добродушность матери и безграничную силу отца. И даже сейчас у Сангвиния есть лишь одно желание. Он желает исполнить клятвы, данные Отцу, любой ценой.