Hunger Underground

Living on your breath. Feeling with your skin

Will I always be here. Your burning eyes

Cause flames to arise

In Your Room - Depeche Mode

Часть II: Суперпозиция       Она сидела на полу, подтянув колени к груди, и не могла пошевелиться. Тело одеревенело, словно его залили свинцом, и каждое движение требовало усилий, на которые она была не способна.       Дверь открылась, и вошёл Драко. Он выглядел так же скверно, как и она. Его светлые волосы потемнели от грязи и пота, а левая рука, на которой горела Тёмная метка, висела вдоль тела.       Он ничего не сказал. Опустился на пол рядом, и она ощутила прикосновение его плеча. Живое тепло.       — Я больше не могу, — выдохнула она.       — Знаю, — отозвался он.       Его ладонь легла на её затылок, притягивая ближе. Она уткнулась лицом в его плечо, чувствуя, как пальцы запутываются в её волосах. Он гладил её по голове. Размеренно, успокаивающе.       — Ты не одна, Грейнджер, — прошептал он ей в макушку. — Пока я дышу — ты не одна.       Она подняла голову, и их взгляды встретились. В его серых глазах плескалась та же боль, что и в её душе.       Он наклонился и поцеловал её. Едва ощутимо, точно опасаясь, что она рассыплется от прикосновения. Потом крепче, отчаяннее, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог высказать словами. Её руки обвили его шею, и она ответила — так же отчаянно, так же жадно.       Он оторвался от неё, прижавшись лбом к её лбу.       — Драко… — выдохнула она.       — Я не спасу тебя, Грейнджер, — произнёс он. Голос оставался твёрдым, несмотря на дрожь. — Я не могу тебя спасти. Но я буду рядом, пока ты не спасёшь себя сама. Если тебе нужно будет умереть — я буду держать твою руку.       Внезапно Драко застыл. Его глаза остекленели, став неподвижными, как у восковой фигуры. Он не шевелился.       Она нахмурилась и потянулась к его лицу, но в тот же миг его зрачки неестественно расширились, затягиваясь мутной белесой дымкой. Стальная хватка сомкнулась на её запястье.       — Гермиона, — произнёс он чужим, механическим голосом. — Следуй за одноглазым вороном.

***

      Селеста вскинулась на кровати, словно её выбросило из сна чьей-то безжалостной рукой. Её тело дрожало, а холодная пелена кошмара всё ещё липла к коже, оставляя после себя россыпь мурашек.       — Чёрт возьми, Селеста ты меня напугала.        Вальбурга сидела на своей кровати, поджав ноги. Дрожащий свет Люмоса выхватывал напряжённую линию её плеч.       — Ты почему не спишь? — Хрипло спросила Селеста.       Вальбурга открыла рот и отвела взгляд. Она тянула с ответом ровно столько, сколько требовалось, чтобы Селеста начала раздражаться.       — Что случилось? — повторила Селеста уже резче.       Вальбурга тяжело вздохнула. Видимо, надеясь скрыть своё замешательство, но лишь сильнее его выдавая.       — Я сидела в гостиной. С Абраксасом. — Она замолчала, а потом добавила, словно оправдываясь: — Мы просто разговаривали. Ничего такого.       — И?       — И пришёл Реддл. Как всегда, всё испортил.       Селеста выпрямилась.        — Что он хотел?       — Спросил, спишь ли ты. — Вальбурга пожала плечами, но жест вышел дёрганым, неестественным. — Я сказала, что да. Тогда он забрал Абраксаса и ушёл. Просто взял и ушёл. Абраксас даже не попрощался.       — И всё? — Селеста прищурилась. — Он просто спросил, сплю ли я?       — Нет. — Вальбурга снова отвела взгляд. — Он вручил мне это. Сказал передать тебе.       Она протянула руку к тумбочке и взяла маленький свёрток — грубую бумагу, перевязанную простой бечёвкой. Селеста перевела взгляд со свёртка на сестру.       — И ты, конечно же, его прочитала.       — Да, — без тени раскаяния ответила Вальбурга. — Я твоя сестра. У меня есть право знать, что за странные послания тебе передают посреди ночи.       Селеста взяла свёрток из её рук и развернула.

В чём разница между птицей, что без страха садится на ладонь поймавшего, и той, что разбивает крылья о прутья клетки? Они обе принадлежат одному хозяину. Но лишь одной однажды позволят улететь.

      Селеста перечитала записку дважды. Бумага дрожала в её пальцах.       — Я понятия не имею, что между вами происходит, — произнесла Вальбурга. — Может, объяснишь?       Селеста подняла глаза. Вальбурга открыто смотрела на неё, моргая длинными ресницами.       — Нечего объяснять, — отрезает Селеста.       Она выхватила палочку из-под подушки. Кончик древка вспыхнул крошечным злым огоньком. Бумага в её пальцах загорелась мгновенно — пламя пожрало слова, оставив лишь серый, невесомый пепел, медленно оседающий на одеяло.       — Нечего? — Вальбурга вскинула брови. — Он является посреди ночи, забирает моего собеседника, суёт мне какую-то записку и просит передать тебе. А там — загадки про птиц и клетки. И я хочу знать, что всё это значит.       — Валли, всё не так.       — Ты опять мне врёшь, — перебила её Вальбурга, и голос её стал жёстче. — Ты врёшь мне с того самого дня, как мы вернулись в Хогвартс. Что происходит между тобой и Реддлом? Он тебе угрожает? Он что-то с тобой сделал?       Селеста промолчала. Он сделал с ней всё.       Он влез ей в голову, в память, в саму её суть. Держал её на крючке, и она не могла сорваться, потому что он — единственный, кто знал, кто она на самом деле. Но сказать об этом Вальбурге она не могла. Не сейчас. Возможно, никогда.       — Это… сложно, — произнесла она наконец.       — Сложно? — Вальбурга посмотрела на неё как на сумасшедшую. — Ты общаешься с Томом Реддлом загадками про птиц?       Селеста откинулась на подушку и закрыла глаза. Ей вдруг стало ужасно, невыносимо тяжело.       — Я не жду, что ты поймёшь. Просто… поверь мне. Я знаю, что делаю.       Вальбурга долго молчала. Потом кровать тихо скрипнула — она улеглась обратно, натянув одеяло до подбородка.       — Ты идиотка, — произнесла она в темноту.       — Кто бы говорил, — ответила Селеста.       — Но я люблю тебя. И если этот ублюдок причинит тебе боль, я убью его. Собственноручно. Мне плевать, кто он такой.       Селеста смотрела в потолок, снова и снова возвращаясь мыслями к записке. Реддл всегда говорил полунамёками, полуугрозами. И всегда ждал, что следующий шаг сделает она. Очевидно, птица в его записке — это она. И, конечно, в его версии истории именно он был тем, кто её поймал. Но это лишь иллюзия, которую он старательно подпитывал. И она прекрасно это понимала.       Такой подход мог сработать с Селестой. Но не с Гермионой.       Шрам на груди горел тупым, настойчивым жаром. Интересно, он тоже это чувствует? Может ли он ощущать то же самое, когда она размышляет о нём? В таком случае сейчас он, должно быть, тоже думал о ней.       Она уже пыталась скрыть шрам на прошлой неделе. Но ни маскирующие чары, ни зелья не действовали. Казалось, он отторгал любую магию, кроме той, которой был создан. Чтобы спрятать его, требовался такой же тёмный артефакт, привязанный к ней ритуалом крови. Она думала о небольшом кулоне с зеркальной поверхностью, зачарованном на отражение. Это потребовало бы точности и, скорее всего, помощи Друэллы, понимавшей толк в тёмных артефактах.        Но даже тогда шрам не исчез бы. Кулон лишь запер бы его магию в замкнутую петлю, сделав нечитаемой для чужих глаз.        Зато она смогла бы запереть этот секрет внутри себя.       Мысли упрямо возвращались к сну.       Драко.       Она скучала по нему. По дому, которого больше нет. По человеку, навсегда оставшемуся в том мире.       Она перевернулась на бок и крепче обняла подушку. Сколько времени прошло там, в будущем, с тех пор как она сгорела на мокрой траве? Здесь, в 1944-м, она прожила уже семнадцать лет. Семнадцать лет — не просто цифра, а целая жизнь. Достаточно, чтобы ребёнок, родившийся в день её смерти, уже окончил Хогвартс. Достаточно, чтобы шрамы затянулись. Достаточно, чтобы забыть.       Смог ли он забыть? Смог ли смириться? Или всё ещё вспоминает её — грязную, измученную Грейнджер, которая когда-то плакала у него на плече?       Она знает, что никогда не забудет Драко Малфоя. Даже если проживёт ещё сто жизней.       Она надеется, что он счастлив. Надеется так отчаянно, что внутри всё сжимается. Потому что если он не счастлив, если он до сих пор оплакивает её, если он не смог отпустить, — значит, она сделала что-то ещё более жестокое, чем просто умереть. Она оставила его с пустотой, которую он никогда не сможет заполнить.       А ворон… Чёртов ворон что-то знал. Сначала камень, теперь этот сон. Это не может быть просто совпадением. Кто-то или что-то ведёт её, как слепую, по тёмному коридору, и одноглазый ворон — может быть единственным, кто знает дорогу.       Пора, Селеста.       Хватит прятаться за спинами страхов.

***

      На уроках Реддл умышленно игнорировал её существование. Не смотрел. Не поворачивал головы, когда она отвечала с места. Словно она стала тенью, которую он вычеркнул из своего поля зрения.       Хорошо. Это даже хорошо. У неё есть другие дела помимо бесконечного анализа его настроений. Если бы она не знала его, подумала бы, что он обиделся.        От этой мысли уголки её губ дрогнули, и она едва не фыркнула прямо посреди лекции профессора Бинса.       — И что это за загадочная ухмылка? — раздался над ухом игривый шёпот. Вальбурга наклонилась к ней, едва не касаясь плечом, и её глаза блестели любопытством, которое всегда предвещало допрос. — Ты опять о Реддле думаешь?       Селеста едва не подавилась воздухом.       — Что?       — Прямо сейчас… он смотрит на тебя так, словно готов сожрать       — Тебе пора перестать выдавать свои фантазии за факты.       — Значит, всё-таки фантазии? — Вальбурга приподняла бровь, и её улыбка стала шире.       — Валли…       — Что? Я просто уточняю.       — Ты надоедаешь.       — Я? Да я исключительно забочусь о твоей личной жизни.       — Тогда займись своей.       — Моя меня полностью устраивает. А вот твоя подозрительно интересная.       Селеста закатила глаза, собираясь ответить очередной колкостью, но Вальбурга уже ткнула её локтем в бок.       — Эй!       Селеста толкнула её в ответ, и их плечи столкнулись с глухим стуком. Вальбурга ахнула, возмущённо распахнула глаза и тут же отпихнула её обратно, локтем целясь куда-то под рёбра. Не прошло и мгновения, как они уже беззлобно пихали друг друга, едва сохраняя на лицах притворное возмущение. Каждая новая атака лишь сильнее расшатывала хрупкую серьёзность, которую они отчаянно пытались сохранить.       Вальбурга первой расхохоталась.       Этот смех мгновенно смёл остатки Селестиного самообладания. Она продержалась ещё пару секунд, но губы уже предательски дрожали, а в груди разливалось тёплое чувство. Не выдержав, она тоже рассмеялась.        То и дело сталкиваясь плечами, они едва не потеряли равновесие, как две девчонки, которым снова по одиннадцать.       И только тогда Селеста машинально оглянулась.       Смех застрял в горле. Несколько однокурсников пялились на них с выражением лёгкого недоумения. Селеста пригладила волосы, чувствуя, как жар приливает к щекам. А потом её взгляд наткнулся на него.       Реддл сидел позади, рядом с Абраксасом. Он не отводил глаз. Его взгляд был таким тяжёлым, словно хотел пробраться под её кожу и остаться там. Скулы были напряжены, будто он сдерживал раздражение, а под глазами залегли тени, которых она прежде не замечала. Сегодня он выглядел иначе. Не безупречно. Почти по-человечески.       Она отвернулась.

***

      После урока она закинулась парой слов с Элеонорой и Вальбургой, отшутилась от очередных расспросов и направилась к выходу из коридора, ведущего к кабинету Дамблдора.  Каждый шаг отдавался в груди глухим, нарастающим гулом. Её внутренности начали сдавливаться, словно невидимая рука медленно сжимала кулак под диафрагмой. Дышать стало тяжелее.        Нет. Она должна это сделать. Перестань быть такой трусихой.       Селеста. Всё получится. Ты должна.       Конечно, я всегда что-то должна. Я должна противостоять Реддлу, я должна спасать мир, я должна заботиться о Вальбурге, я должна разобраться с камнем, я должна…       Где-то глубоко внутри, в самой тёмной части её сознания, мелькнуло что-то похожее на тихий смешок. Это неожиданно отрезвило.        Она выдохнула и толкнула дверь.       Кабинет был таким же, каким она его помнила, и одновременно совершенно чужим. Запах старой бумаги и лимонных долек висел в воздухе, но не приносил уюта. Скорее, царапал память, как старая заноза, которую так и не удалось вытащить до конца. Взгляд сам собой скользнул по книжным шкафам, массивному столу, жёрдочке, где, поджав одну лапу, дремал Фоукс. Всё было на своих местах. До боли знакомое. И всё же — неправильное.       Тугой комок беспокойства скрутил её желудок.       Вот он. Живой.       Сидит за столом, поправляет очки и смотрит на неё тем самым внимательным взглядом, от которого всегда казалось, будто он замечает гораздо больше, чем говорит. На одно короткое, невозможное мгновение память наложилась на реальность — и перед глазами вспыхнула другая картина. Каменные плиты Астрономической башни. Неподвижное тело. Почерневшая рука.       Селеста медленно втянула воздух.       Она не доверяла ему безоговорочно. Уже давно. Но если кто-то и был способен понять то, с чем она пришла, то только он.       — Мисс Блэк, — произнёс он, и его голос был тёплым, как старый свитер. — Я не ожидал вас увидеть. Проходите, прошу.       Она сделала шаг на ватных ногах.       — Профессор, — сказала она, и голос прозвучал тоньше, чем ей хотелось бы. — Я… могу я задать вам несколько вопросов?       — Разумеется. Присаживайтесь. Чаю?       Она кивнула.       Чашка появилась перед ней, и Селеста обхватила её ладонями, позволяя теплу медленно просачиваться сквозь пальцы. Оно почти не согревало.       Дамблдор опустился в высокое кресло с резной спинкой и несколько мгновений внимательно рассматривал её поверх очков.       — Я хотела спросить об одной птице, — начала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Об одноглазом вороне.       Дамблдор чуть склонил голову набок. Его пальцы легли на бороду, поглаживая её неторопливым, задумчивым движением.       — Одноглазый ворон? Это редкий гость… — его брови едва заметно поднялись. — В старых северных легендах Один тоже пожертвовал глазом ради знания. Иногда самые дорогие вещи приходится потерять, чтобы увидеть больше.       — Я встретила его в Запретном лесу. Он… врезался в меня. А потом уронил кое-что.       Дамблдор молчал. Его взгляд на мгновение скользнул куда-то мимо неё.       — Какое странное совпадение, — произнёс он задумчиво. — Несколько недель назад похожий ворон залетел и ко мне.       На губах Дамблдора мелькнула едва заметная улыбка.       — И унёс одну старую вещь.       Всё.       Больше он ничего не сказал.       Её пальцы дрожали. Он знает. Или, по крайней мере, догадывается. Тогда почему молчит? Почему не требует его обратно?        И что теперь делать. Она не может сказать ему. Не может просто взять и признаться, что камень у неё. Что он пролежал под её подушкой несколько дней, а она так и не поняла, что с ним делать. Что чёртов ворон украл его и принёс ей, словно она — какой-то избранный получатель древних артефактов.  Замечательно. Просто замечательно.        Я теперь почтальон для птиц. Подкинуть древний артефакт он смог. А оставить хоть какое-нибудь объяснение — нет. Разбирайся сама.       Дамблдор спокойно отпил чай.       — Я никогда не считал этот камень своей собственностью, — произнёс он, и его голос прозвучал так невозмутимо, что она едва не пропустила смысл. — Иногда древние вещи уходят сами. Мы лишь позже понимаем, что они никогда не принадлежали нам по-настоящему.       Она опустила взгляд на чай.       — Профессор… Можно задать вам ещё один вопрос?        — Конечно.       — Вы… вы были близки с Гриндевальдом. Когда-то. До того, как…       — До того, как я победил его в дуэли, — закончил он за неё. — Да. Мы были близки.       — Что вы почувствовали? — она подняла глаза. — Когда убили его?       Дамблдор долго молчал. Так долго, что она уже решила — он не ответит. Но потом он снял очки и тщательно протёр их краем мантии. Его лицо, лишённое привычной оправы, вдруг стало старше и беззащитнее.       — Я почувствовал, что победил не его, — произнёс он наконец. — Я победил ту часть себя, которая когда-то верила в те же идеи. Которая была готова идти на жертвы ради великой цели. Которая считала, что цель оправдывает средства. — Он надел очки и посмотрел на неё. — Это было освобождение. Но оно пришло через боль. Через потерю. Через понимание, что некоторые вещи нельзя исправить, даже победив.       Она свела брови. Ответ Дамблдора не принёс облегчения.        — Вы когда-нибудь… жалели об этом?       — Когда проходит достаточно времени, начинаешь понимать одну вещь, — произнёс он после долгой паузы. — Мы редко сожалеем о самом выборе. Чаще — о том, какой след он оставил в нас.       В горле стоял жгучий ком. Она глубоко вздохнула и отставила чашку в сторону.       — Профессор, — твёрдо сказала она. — Грядёт нечто ужасное. И я могу на это повлиять. Но я не знаю, имею ли я право вмешиваться. Я не знаю, кто я теперь, чтобы принимать такие решения.       Дамблдор смотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Потом сложил пальцы домиком.       — Вы — человек, который оказался на перепутье, — сказал он. — Такое случается нечасто. И когда это случается, важно помнить одну вещь: будущее не высечено в камне. Оно похоже на реку, которая течёт в определённом направлении, но русло можно изменить. Не перекрыть, не остановить — изменить. Иногда достаточно бросить в воду один-единственный камень, чтобы течение пошло иначе.       — Но как понять, какой камень бросить?       — Прислушайтесь к себе. Не к тому, что говорит страх. Не к тому, что говорит гордость. А к тому, что говорит любовь.

***

      Она вышла в коридор и прислонилась спиной к холодной каменной стене.       Прислушайся к тому, что говорит любовь?       Отличный совет.       Любовь, знаете ли, бывает разной. Абстрактной. Она думала, что знает, что это такое — любовь к друзьям, к семье, — но, оказывается, никогда не задавала себе главный вопрос.       Гермиона Грейнджер когда-то знала ответ на этот вопрос. Она любила своих родителей — так сильно, что стёрла им память, чтобы спасти. Любила Гарри и Рона — так сильно, что шла за ними в огонь. Она даже, возможно, любила Драко Малфоя, хотя это чувство было странным и болезненным, рождённым из общей беды, а не из тепла. Гермиона любила мир, который пыталась спасти. Её любовь была яростной, деятельной, почти невыносимой.       Но кого любит Селеста?       Селеста… любит сестру, которая готова разорвать себя на куски ради иллюзии свободы. Брата, который не просит о помощи, хотя заслуживает её больше всех. И — она ненавидит себя за это каждой клеткой — она любит Тома Реддла.        Всё ещё любит того мальчика из крошечной библиотеки, который читал ей книги. Того, кто провёл с ней детство и въелся в саму основу её личности.       Это не та любовь, которую можно объяснить. Это любовь, которая ломает. И именно к ней она должна прислушаться? К этому тёмному, невнятному чувству, от которого её собственная душа трещит по швам?       Дамблдор дал ей не ответы. Но дал ей кое-что большее. Он признал её равной. Он снял с неё груз великой миссии и заменил его на нечто гораздо более личное: любовь к тем, кто не мог защитить себя сам. И теперь, когда страх отступил, из глубины сознания гудел голос:       Убей его змею.       Она застыла, ошарашено глядя в пустоту коридора.       Убей то, что он считает продолжением себя. Убей василиска. Это не просто чудовище. Это его наследие, его связь с Салазаром Слизерином, его доказательство того, что он — наследник. Это часть его души, спрятанная в живом существе. Убей её — и ты нанесёшь удар, который он не сможет игнорировать. Который он почувствует каждой клеткой.       Ты хочешь, чтобы я спустилась в Тайную комнату и убила василиска? — мысленно спросила она. — Ты в своём уме?       Я — это ты. Так что вопрос риторический.       Она не успела ответить. Чья-то рука грубо толкнула её в дверь пустого класса. Селеста влетела внутрь, едва удержавшись на ногах, сумка и палочка с глухим стуком упали на пол.       Она развернулась, готовая проклинать нападавшего, и встретилась взглядом с Томом Реддлом.       Он прижал её к стене лицом, и её кудри упали на лицо. Она не могла их убрать — он держал её за запястья, прижимая к холодному камню.       — Какого… — выдохнула она, и голос прозвучал визгливо. — Ты не мог бы быть повежливее?       Он развернул её к себе лицом. Его пальцы на запястьях сжались сильнее, а в глазах горело что-то, чего она не видела раньше. Что-то живое, почти лихорадочное. Из его горла вырвалось низкое, раздражённое жужжание — или, скорее, странный вибрирующий звук.       — Ты выглядишь не очень, — сообщила она ему. — Синяки под глазами, Плохо спал? Или всё же… заскучал?        Он провёл языком по верхним зубам, не размыкая губ, и хмыкнул. Мрачно.       — Признаться честно, твои игры довольно утомительны.       — Я как раз хотела поговорить с тобой!        — Правда? — его бровь приподнялась. — У тебя был шанс вчера. Ты им не воспользовалась.       — Я была занята!       — Ты избегала меня.       — Я не…       — Ты избегала меня, — повторил он, и голос стал твёрже. — Мне не нравятся эти игры, Селеста.       — Ты сам их начал, — парировала она.       Он хмыкнул. Потом поднял руку и медленно, почти нерешительно, убрал её кудри с лица. Его пальцы скользнули по скуле, по виску, заправили прядь за ухо — осторожно, словно он боялся прикоснуться.       Интересно, о чём он сейчас думает? Каждый раз её успокаивала мысль, что больше он не тревожил её разум. Не потому что не мог — мог, конечно, мог, — а потому что если бы не зависело от этого состояние её рассудка, он бы так же беспощадно забрался в него.       Может, стоит подсыпать ему яд?       Она вспомнила тот разговор перед тем, как он распотрошил её голову.        Глупо. Очень глупо, Селеста.        На самом деле ей очень сильно не хотелось, чтобы он умер. Ей не хотелось, чтобы Том Реддл перед ней был мёртв. К сожалению, её сердце уже слишком близко было привязано к нему. Она бы, наверное, бесконечно скучала по нему, до момента пока её жизнь не оборвалась бы. До конца жизни она бы вспоминала о нём. В её жизни Том всегда был тем, кого она находила в бесконечной толпе людей. Как что-то, чего невозможно описать словами.       Он резко убрал руки, и она едва не пошатнулась, оставшись без опоры. Тень скользнула по его лицу.       — О чём ты говорила с Дамблдором?       — Я не знала, что ты следишь за моим расписанием, — она скрестила руки на груди, не отводя взгляда. — Может, тебе ещё рассказать, что я ела на завтрак?       — Я даю тебе последний шанс.       — Мы оба знаем, — сказала она, глядя ему прямо в глаза, — что твой последний шанс — это просто иллюзия. Чтобы внушить в меня страх. Ты не перестанешь преследовать меня, пока не получишь то, что хочешь.       Он долго, внимательно смотрел на неё.        — Помнишь, как ты приходила в ту библиотеку? Когда мы были детьми. Ты приносила мне книги. Больше всего мне нравились книги о животных. О львах, о змеях, о волках. Они довольно ясно объясняли, что когда хищник даёт тебе знать о себе, он уже очень долго наблюдает за тобой.       Селеста подняла подбородок.       Холодный пол библиотеки, его голос, читающий вслух. Моменты, когда-то ввязанные в её душу так туго, что теперь, вспоминая о них, она чувствовала, как узлы затягиваются лишь сильнее.       — Ты интерпретируешь наши отношения только так, — сказала она. — Как охотник и добыча. Но это не то, чем мы были.       — Ce qui te nourrit te détruit, — произнёс он почти шипением.       Она не разобрала слов, но звук их проник под кожу. Она не моргала. Она пыталась выхватить всё из его черт лица, всё, что только могла.       — L'ombre n'existe pas sans la lumière, — прошептала она.       Уголок его губ дрогнул.       — Ты думаешь, что не знаешь меня, — начал он, и голос его стал другим. Таким она его не слышала с самого детства. — Но ты, Селеста, уже так глубоко в понимании моей сущности, в то время как я лишь отдаляюсь от твоей. Как бы глубоко я ни читал тебя, как бы глубоко моя кровь ни была в твоей, это всё ещё далеко от знания другой версии тебя.       Он опустился на корточки и поднял её палочку. А потом неторопливо, почти ритуально, встал на одно колено, чтобы вручить её. Селеста смотрела на него сверху вниз, и впервые за всё время он был перед ней в такой позе. Не как победитель. Не как хищник. Как парень, стоящий на коленях перед кем-то, кого он не мог понять.       Она взяла палочку из его рук. Наклонилась к нему и твёрдо сказала:       — Тебе придётся постараться, чтобы понять.       — Конечно, — ответил он.       Она подняла сумку и направилась к выходу. У двери оглянулась. Он всё ещё стоял на одном колене, подперев подбородок ладонью, и смотрел на неё из-под опущенных ресниц с выражением, которого она не могла расшифровать.       — Время — семь вечера, — произнёс он. — В библиотеке. И будь добра, не опаздывай       — Конечно. Услуга за услугу, Реддл.       — Зови меня по имени.       Её сердце пропустило болезненный удар. Она покосилась на него через плечо и почувствовала, как губы складываются в одно-единственное слово:       — Никогда.       Он слегка втянул щёки, растягивая губы в улыбке. И она вышла.       В коридоре её шаги звучали гулко и одиноко. Впервые за долгое время она позволила себе подумать о том, что пугало её больше всего. Она сделает то, за что он возненавидит её навсегда. Она может убить василиска. Она может нанести удар, который он почувствует каждой клеткой.       И она хочет этого.       Она сделает это.

***

      Прежде чем направиться в библиотеку, она неторопливо прошлась у моста, по тропе, ведущей к квиддичному полю. В октябре замок особенно красиво смотрелся отсюда, с этого расстояния — его башни, увитые плющом, темнели на фоне свинцового неба, а в окнах уже зажигались первые огни. Она любила это место. И любила холод. Холод заставлял её мозг работать быстрее.       Реддл, наверное, ненавидел холод. Он вырос в приюте, где мёрз каждую зиму.       Она поёжилась, поправила шарф и направилась обратно к замку.       Ровно в семь вечера она вошла в библиотеку. Она скользнула взглядом по залу и заметила Друэллу — та сидела за столом в углу, склонившись над какими-то записями, и хмурилась.       Селеста подошла и опустилась на стул напротив.       — Добрый вечер.       Друэлла подняла глаза, и её губы тронула слабая, почти незаметная улыбка.       — О, Селеста. Реддл уже ждёт тебя на этаже выше.       — Он уже там? — Селеста чуть приподняла бровь.       — Уже полчаса, — Друэлла откинулась на спинку стула и потёрла переносицу. — И, Мерлин, он был зол сегодня. Ходил всё утро, ворчал по гостиной. Я думала, он кого-нибудь проклянёт до завтрака.       Селеста невольно хмыкнула, но промолчала. Её взгляд на мгновение задержался на кружевных перчатках Друэллы — тонких, безупречно белых, скрывающих старые ожоги. Она тут же перевела взгляд на лицо Друэллы и заставила себя не думать об этом.       — Из-за чего он ворчал? — спросила она нейтрально.       — О, знаешь, — Друэлла неопределённо повела рукой, избегая конкретики, — то одно не так, то другое. Абраксас что-то ляпнул, потом Нотт опять забыл, о чём его просили… Ничего необычного. Но сегодня он был особенно… — она поморщилась, подбирая слово, — раздражительным.       — Раздражительным, — повторила Селеста, и в её голосе прозвучала нотка удовлетворения, которую она даже не попыталась скрыть.       Друэлла бросила на неё короткий, всё понимающий взгляд.       — Не обольщайся. Ты — одна из причин, но не единственная.       — Я и не обольщаюсь, — соврала она.       — Конечно.       Селеста помолчала, собираясь с мыслями, а потом подалась чуть вперёд.       — Друэлла, мне нужно попросить тебя кое о чём.       Друэлла отложила перо и подняла взгляд. В глубине её глаз вспыхнуло любопытство.       — И что же это?       Селеста оглянулась по сторонам. Она совсем немного отвела край рубашки — настолько, чтобы Друэлла увидела начало шрама, тонкую вертикальную линию, уходящую под ткань.       — Мне нужен кулон с зеркальной поверхностью, — тихо сказала она. — Зачарованный на отражение. Чтобы запереть магию этого шрама.       Друэлла посмотрела на шрам. Лицо её осталось неподвижным. Лишь в уголках губ мелькнуло едва уловимое напряжение.       — Ты хочешь скрыть его?       — Я хочу запереть это в себе. Чтобы никто не мог увидеть. — Селеста поправила рубашку. — Мне нужна твоя помощь, Друэлла. Ты единственная, кому я могу доверить это. Единственная, кто знает.       Друэлла испустила долгий, тяжёлый вздох       — Хорошо, — сказала она наконец. — Когда ты хочешь это сделать?       — Завтра.       — О, — Друэлла моргнула. — Завтра. Конечно. Почему бы и нет. — Она покачала головой — с обречённостью, в которой странным образом читалось восхищение. — Чёрт с вами обоими.       — Не забывай, — добавила Селеста, поднимаясь из-за стола, — это всё из-за Реддла.       — Я и не сомневалась. — Друэлла взяла перо и снова склонилась над записями, но прежде чем Селеста успела отойти, добавила: — Удачи, Селеста. Думаю, она тебе понадобится.       — Удача уже давно не на моей стороне, — ответила Селеста. — Приходится полагаться на себя.

***

      Она даже не постучала. Просто толкнула дверь и вошла.       — Я не хотела, чтобы ты думал, будто я пришла по твоему зову.       Она остановилась на пороге.       Он сидел за столом, лениво и ритмично прокручивая палочку в пальцах, словно метроном отмерял секунды её нерешительности. Но сам он выглядел непривычно беспорядочно. Рукава рубашки были закатаны до локтей, открывая бледные предплечья с проступающими венами, а волосы, лишённые обычной безупречной укладки, падали на лоб неровными прядями. Не тот Реддл, которого она привыкла видеть в классе, а другой — угловатый, резкий, почти домашний в своём беспорядке.       Сегодня он действительно был в плохом настроении. Но сам он даже не подавал виду. Она и не знала, чего теперь ждать от него.       Почему её сердце колотится так оглушительно? Этот предательский стук, должно быть, слышен даже ему.       Он наконец поднял на неё глаза.       — Конечно, — произнёс он с ледяным сарказмом, — Ты пришла исключительно потому, что сама так решила.       Она сделала шаг вперёд, затем второй. Подошла к столу и села на край стула напротив него. Расстояние между ними сократилось до вытянутой руки.       — И ты опоздала, — огрызнулся он.       Она видела, как его взгляд скользнул по её фигуре, затем по лицу, затем снова по рукам — словно он искал что-то, что она прячет.       — Я опоздала на пять минут, — парировала она. — Не драматизируй.       Он ничего не ответил. Просто продолжал смотреть на неё этим тяжёлым, неподвижным взглядом, от которого ей всегда хотелось спрятаться. Гул библиотеки где-то внизу стих, растворился, и вокруг воцарилась какая-то особенная тишина       Она оглянулась, пробегая взглядом по этому отсеку библиотеки. А потом её взгляд упал на стол.       Посреди старых фолиантов и пожелтевших пергаментов стояла тарелка с клубникой — свежей, ярко-алой, словно только что сорванной с грядки. Она замерла, едва скрыв удивление.        Он… принёс ей клубнику?        Она перевела взгляд с тарелки на него — и вмиг пожалела об этом. Он перестал вертеть палочку на пальцах и смотрел на неё почти что из-под лба. Тёмные глаза горели чем-то средним между раздражением и ожиданием.       — Ты зол на меня? — спросила она, ощущая, как тупой зуд в голове усиливается.       — Нет, конечно. — Его голос яростно дрожал, выдавая обратное. — Ты ведь совсем не тратишь моё время.       Селеста проигнорировала этот плохо скрытый упрёк.       Он словно терпеливо чего-то ждал — чего-то, что не давало ему полностью контролировать своё состояние.       — Ты принёс клубнику, чтобы задобрить меня?       Она не могла вспомнить, чтобы когда-нибудь говорила ему, что любит клубнику. Это было странно. Память прошлой жизни возвращалась всё отчётливее, но вместе с ней что-то исчезало из нынешней. Мелочи, детали, воспоминания, которые, казалось, она должна была помнить. Словно чем больше она вспоминала прошлое Гермионы, тем сильнее вытеснялась память Селесты — истончалась, таяла, как что-то, за что она не могла ухватиться и удержать.       — Нет, — невинно ответил он. — Я просто могу быть романтичным.       — Записки с угрозами тоже входят в твой арсенал романтика?       Он передал записку Вальбурге — а значит, заранее рассчитывал, что та обязательно её прочтёт. Но зачем? Должно быть, он намеренно втягивал Вальбургу в их игру. Делал из неё рычаг, за который однажды сможет потянуть. Вальбурге следовало держаться от него как можно дальше.       — Я никогда по-настоящему не угрожал тебе.       — О, — она скрестила руки на груди, — а что же это тогда? Прелюдия перед настоящей угрозой?       Он лишь растянул один уголок губ — так, что на щеке проступила едва заметная ямочка.       — Значит, это свидание?       Он хмыкнул. Странно, почти одобрительно, ничуть не смущённый таким вопросом.       — А ты хотела, чтобы это было свидание?       Селеста внимательно посмотрела на него. Он манипулирует ею? Проверяет? Или просто играет, как кошка с мышью, оттягивая момент, когда можно будет нанести последний удар.       — Я хочу знать, — сказала она, меняя тон на деловой, — что ты сделал со мной. Не просто ритуал. Я хочу знать, что это за связь, что она значит и почему ты не разорвал её, когда мог.       Он откинулся на спинку стула. Его пальцы нервно застучали по столу, — дробный, раздражающий звук.       — Я не могу её разорвать, дорогая, — сказал он. — Даже если бы хотел.       Она замерла.        Даже если бы хотел. Это было что-то новое. На мгновение ей стало интересно: он сказал это намеренно или сегодня в его привычном самообладании впервые появилась трещина?       — Я вплёл свою магию в твою, когда ты была без сознания, — продолжил он почти безразлично, хотя его поникшие глаза по-прежнему блуждали по её лицу. — Думал, что это будет временная мера, чтобы удержать твою душу от распада. Но связь пустила корни глубже, чем я предполагал. Теперь мы связаны. Не просто магически. Когда мы оказываемся достаточно близко друг к другу, я чувствую тебя. И ты,— он указал на неё пальцем, — тоже можешь чувствовать меня.       — Знаешь ли, это надоедает, — добавил он, — и вызывает вечный зуд в моей голове.       Она нахмурилась. Шрам на груди напомнил о себе пульсирующим теплом — словно он отзывался на каждое чувство Реддла. Внутри неё поднималась странная, мутная смесь ярости и почти болезненного притяжения, и она не знала, кому из них двоих это чувство принадлежит на самом деле.       — Почему ты просто не оставил меня? — спросила она. — Ты мог бы оставить всё как есть и не связывать меня с собой.       Он не удивился вопросу. Просто смотрел на неё несколько секунд, а затем негромко, почти неохотно ответил:       — Потому что…        Он поднялся.        — Ты, Селеста… загадка.       Она подняла голову, следя за тем, как он выпрямляется во весь рост и плавно, с змеиной грацией, приближается к ней. Его тень легла на стол, накрыв тарелку с клубникой.       — А теперь, — выдавил он, с трудом сохраняя самообладание, — моё терпение закончилось.       В следующую секунду всё изменилось.       Его палочка взметнулась вверх, и невидимые путы впились в её запястья и щиколотки, пригвождая к стулу с грубой, не терпящей возражений силой. Селеста рванулась, но тело предало её. Его магия держала её крепче любых цепей.       — Вижу по твоим глаза-а-ам… — лениво протянул он, — ты всё ещё не готова дать мне ответы.       — Том… — только и сумела выдохнуть она.       — Уже зовёшь меня по имени? — Его бровь изогнулась, а во взгляде полыхнуло хищное удовольствие. — Так быстро.       Он подошёл ближе и что-то прошипел — непонятное для её ушей, скользящее, сипящее.        Из его руки выскользнула чёрная змея с блестящей чешуёй. Она скользнула по полу, обвилась вокруг её лодыжек и медленно поползла вверх по ногам, к бёдрам, с каждым витком сжимая её всё крепче. Холодная. Тяжёлая. Сильная.       — Не дёргайся, — произнёс он ласково. — Она не укусит. Если, конечно, ты будешь вести себя прилично.       Селеста замерла, чувствуя, как змея плотно обхватывает её бёдра. Она знала, что он не причинит ей вреда, но тело отказывалось слушаться разум. Это был первобытный, животный страх перед существом, обвившим её тело.       Том остановился прямо перед ней. Наклонился и взял её за подбородок. Его пальцы впились в кожу, заставляя приоткрыть рот. Прикосновение обожгло, и магия вокруг них затрещала. Грудь Селесты пронзила острая вспышка боли. Шрам запульсировал так сильно, словно под кожей ожило что-то чужое. Глубокая, пульсирующая боль смешивалась с чем-то тёмным, почти манящим навстречу.       Он извлёк из кармана брюк маленький флакон с прозрачной жидкостью.       — А теперь мы поговорим по-настоящему, — он улыбнулся. Совершенно невинно. — Думаю, так ты перестанешь скромничать и наконец расскажешь мне правду. О той, особенно интересной части своей многогранной жизни.       Она попыталась отвернуться, но его хватка была непреклонной. Жидкость хлынула в горло. Обжигающая, горькая.        Селеста закашлялась, давясь и вздрагивая, пока он удерживал её лицо перед собой, глядя прямо в глаза, не отстраняясь ни на дюйм. Его дыхание касалось её губ, нос почти упирался в её нос, а в зрачках полыхало возбуждённое, расчётливое безумие.       — Я никогда не терплю неудачи, Селеста, — его голос был ровным, сдерживая ярость, готовую вырваться наружу. — Не существует мира, в котором Лорд Волан-де-Морт потерпел бы неудачу.       Зелье растекалось по венам, размягчая волю, вытягивая на поверхность все тайны, которые она так старательно хоронила в себе. Барьеры рушились один за другим, а правда, которую она прятала даже от собственного отражения, поднималась к горлу.       Вот и всё, Гермиона...       Нет.       Нет.       Нет.       Селеста.       Ты Селеста.       Теперь тебе придётся защищать свою правду прямо перед монстром.