Хищник

Адская боль пронзала все тело, пульсировала, опутывала тонкими капиллярами и въедалась в мозг. Его отлично было видно ввиду отсутствия глаза и части черепа, жесточайше вырванных, отброшенных, как ненужная деталь, но вот второй глаз все видел, лицезрел и подавал сигналы об обстановке вокруг, отчего только сильнее нарастала паника, а вместе с ней и биение сердца, что зазря выплескивало кровь в повреждённые органы и желудок, единственный справлявшийся с излишками, выплескивая желчь вместе с сгустками, что вяло стекали по подбородку, капая на бледную кожу, местами черную от гематом, и разбухший живот, шевелящийся и пульсирующий, словно бы от избытка паразитов внутри, но что-то в буром пятне окружения, прошитом блеском и излишеством, оказалось знакомым — бледное истощенное лицо, болезное и уставшее, вот только разум никак не мог уцепиться в столь критической ситуации хотя бы за единое воспоминание, ведь это попросту растратит необходимые для выживания силы. Вся кровь и жизнь уже давно не стекала к конечностям, так как ног тело было давно лишено, как и белоснежных крыльев, а до рук, крепко стянутых кожей, просто невозможно было добраться, оттого все внутри обратилось в зрение единственного глаза, заплывшего, полузакрытого от изнеможения, чтобы углядеть хотя бы одну возможность на спасение, но сил не оставалось даже на то, чтобы открыть рот, напрягши разорванные связки челюсти, потому он смог издать лишь утробное мычание, жалостливое и тихое, дабы обратить на себя внимание, умоляя тем жестом о помощи, но нужна ли была такая помощь? Кажется пытка лишь продолжилась для умирающего сознания: и без того опороченное тело стиснули, словно бы тисками, так грубо и бесцеремонно сжали впалые щеки, заставляя открыть свой рот, чтобы затолкнуть в него склизкий и длинный хоботок, предназначенный для того, чтобы испить последнюю надежду из уставшей бессмертной души, впиваясь в стенки пищевода острым концом, вторая же рука "спасителя" легла на живот, став давить на тонкую растянутую кожицу, готовую вот-вот порваться от такого напора как изнутри, так и снаружи, а возможности закричать, демонстрируя и выражая свои болезненные ощущения попросту не было, покуда они попросту не затмили все сознание багровой пеленой, где оно и затерялось в попытке убежать от этого кошмара. Но в столь жестоких реалиях рая не существует. Боль только нарастала, заставляя прийти в себя и увидеть прокаженный мир, испещренный гнилью и порчей вокруг. Высвобожденные нечтом, решившим оставить его в живых, руки едва слушались, но крепко прижимали к рёбрам дитя. Один лишь только взгляд на него мог бы вызвать отвращение от вида почерневшего то ли от крови, то ли от порчи пуха, едва закрывавшего морду младенца, хищно скалящегося несколькими рядами острых мелких зубов. Ни при каких условиях эта тварь не должна была появиться на свет, но теперь его мать и отец в одном лице сохранит его жизнь во что бы то ни стало, как велели инстинкты, что взяли верх над разумом поврежденного мозга, столь же сильные, как и желание есть, жрать и запихивать в свой рот все, до чего могли дотянуться, могли ухватить занемевшие руки, какими бы противными и кисловато-горькими не были бы на вкус земля, трава, жуки, что копошились там — в пищу шло все, что только можно было положить в рот и прожевать, дабы заполнить пустующий желудок, вперемешку же с материнским инстинктом это выросло и в жалкие попытки накормить и дитя, просовывая в его пасть особо жирных и питательных на вид насекомых, так и норовящих ускользнуть из ослабших рук, недовольно жужжа от такого расклада, но нечто на руках попросту не желало есть предложенную ему еду, и даже не скалилось больше, а лишь кричало, хватаясь кривыми лапками за руки родителя, царапая их коготками, и кусало пальцы, и вот их оно выпускать из своего рта не желало, стоило только паре капелек крови попасть на язык, что должно было только напугать своей кровожадностью с пелёнок, вот только заботливый родитель, осознав этот факт, не схватился за ближайший камень под рукой, нет, животные чувства внутри попросту не позволили навредить малышу, заставляя терпеть новый источник боли, чтобы прокормить дитя хотя бы так, для удобства уложив его на обрубки собственных ног, чтобы можно было освободить вторую руку и продолжить собирать аппетитных паразитов, удобно слетевшихся на запах засохшей крови и собравшихся возле ошметков выпавшей матки и влагалища, что висели на кусках мяса как раз между ног. С каждым днём дитя требовало все больше еды и все чаще вопило, когда ему отказывали в этой самой еде, и, не найдя ничего лучше, оно вместе с многочисленными насекомыми слизывало свернувшуюся кровь на ранах, изредка не брезгуя и кровососущими паразитами, облепившими бледную кожу, но вскоре за мелкими тварями пришли и гады покрупнее, желавшие увидать тело, распластанное на влажной земле, что на удивление до сих пор не было тронуто гниением и болезнями, продолжавшее бороться с чуждым миром, и как хорошо, что в этом теле осталось ещё немного силы: мышцы под дряблой и обвисшей кожей живота напряглись, треща от натуги, а тонкая ручонка вовремя ухватилась за надутое склизкое тело заверещавшего отродья. Вкус его был омерзителен и гадок, отличала его от земли и растительности только сладковатое послевкусие стухшего мяса и небольшое, но все же наличие желанной крови, по которой он изголодался не меньше собственного отпрыска, что тоже жадно вцепился в едкую плоть, стараясь урвать себе кусок побольше, жаль только желудок ребенка не был готов к столь смертоносным токсинам, отчего все что было им проглочено вскоре оказалось на земле вместе с желчью, и теперь надо было искать иной способ накормить его, более безопасный и менее затратный, ведь вряд ли удастся поймать достаточно много этих тварей для пропитания, и этот способ возник в воспаленном сознании родителя, такой же противный и тошнотворный, как и все в этом проклятом месте. Как только трапеза закончилась, а последний кусок оказался в желудке, ослабшие руки подняли рыдающего от обиды малыша и поднесли к лицу, благо одного только взгляда на жуткую мордашку было достаточно, чтобы вызвать нужный рефлекс и срыгнуть в его пасть почти переваренное мясо, заранее прожеванное и избавленное от паразитов и некоторых ядов благодаря желудочному соку, и только тогда дитя смогло наесться и перестать плакать. Кажется прошло ещё несколько дней, а может быть и вовсе часов, как сюда пришли и хищники покрупнее, местная вершина пищевой цепочки, которой дать отпор было попросту невозможно в таком состоянии, и они это знали, чувствовали слабость одичавшего создания перед ними, чувствовали, что оно не сможет защитить себя, жаль только его дитя сумело сбежать, запрятавшись в густой растительности, но оно было и не так интересно. И вновь знакомое лицо, но не того, кто когда-то сохранил жизнь, не став добивать измученного пленника, на этом лице красовалась надменная ухмылка во все зубы, что были отлично видны из-за сгнивших обрюзгших щёк. Оно явно не голодало. Зачем же было спасать того, кто вновь прочувствовал всю прежнюю боль заново, когда на едва успевший зажить живот снова обрушился мощный удар, выбивший весь гнилостный воздух из лёгких, заставив коротко вскрикнуть и после затихнуть на время. Защититься от обидчика пусть и была надежда, но и она быстро угасла, когда после каждой попытки следовал в ответ удар то по рёбрам, то в голову, и, если повезёт, по рукам, ведь они все равно почти полностью утратили свою чувствительность. Вскоре после непродолжительной борьбы, хотя то скорее было похоже на избиение беспомощной жертвы издевательства ради, внизу живота с хлюпающим звуком скопившейся крови разлилась и боль, резкая и острая, отчего даже не сразу было понятно, из-за чего она возникла, а последнее, что осталось в памяти — грудное жирное тело нависшее сверху, ушибы на ногах и кровь, много крови, что багровыми пятнами залила редкий пух между ног, дальше же не было воспоминаний о том, сколько это длилось, прерывался ли вообще акт надругательства над беспомощным телом, и если да, то что было в промежутках между этим, помнилась лишь боль, то затухавшая, то нараставшая вновь с новой силой, концентрировавшаяся преимущественно в области живота, отчего было неясно, возникла ли она от голода, или от действа, происходящего прямо сейчас, а, может быть, от того и другого, и наконец это закончилось, закончилось, когда сознание вернулось в голову, давая понять, что теперь тут безопасно, но вряд ли это будет надолго, да и привычное тепло маленького тельца больше не ощущалось на груди, и накативший от этого страх заставил подняться с земли и хоть как-то, хотя бы ползком, но покинуть привычное место, оставляя за собой следы из крови и перьев, лишь бы отыскать потерянное дитя, увидеть вновь его личико и подарить необходимые ему безопасность и заботу, лишь бы ничего не случилось... Жуткий вой пронесся средь зарослей, вопль убиенного горем родителя, сжимавшего в объятиях ребенка, что, кажется, уже давно как не дышал, да и раны на тельце не были совместимы с жизнью, как и излишняя худоба, что только намекали на то, что прошло слишком много времени, кое не пощадило бедное дитя, затмив сознание далеко не на пару часов, чтобы пережить произошедшее и сохранить остатки разума, хотя, вряд ли это получилось достаточно успешно, да и стоило ли оно того. Ярость и печаль вместе с крупными горькими слезами вытекли из слёзных пазух, падая на землю, и заместо них пришло помешательство и.. радость, и как же быстро после этого густой воздух вокруг разразился смехом, заливистым и счастливым, руки же поднимали хладный трупик к небу, а тело вытягивалось в струнку, словно бы это была какая-то игра, что быстро прекратилась и перешла обратно в крепкие объятия, когда сухожилия стоп заныли от столь длительной нагрузки, и уродливые кривые лапки чуть согнулись, опуская грузное тело на землю. Что-то в голове подсказывало, что так не должно быть, но главной проблемой сейчас было пережить смерть малыша, а не появление лишних конечностей заместо тех, что родитель лишился прежде, и как бы не хотелось осознавать это, но все же он выщипал пару маховых черных перьев с крыльев трупа, чтобы сохранить их, когда тело полностью сгниет, оставив после себя лишь кости, но и они недолговечны. Нет ничего страшнее разъяренного зверя, животного, у которого отобрали дитя, готового пойти на любой поступок, чтобы сохранить жизнь своего выводка, даже тот, что может привести к фатальным последствиям. Жестокая звериная расправа, свойственная не то что животному, а самому настоящему человеку. Гнилая плоть разбросана по округе вместе с частью стальных пластин доспеха, а сам виновник торжества восседал на теле, монотонно ударяя крупным камнем по и без того размозженной голове, норовя измельчить в пыль каждую косточку черепа и перемешать её с раздавленной плотью. Он уже делал это и усвоил урок, что подобного попросту недостаточно, чтобы окончательно умертвить обидчика, потому в поврежденную головенку не пришло ничего лучше, чем продолжить свое действо и на других частях чужого тела, попутно разбрасывая те куски, что никак не поддавались дроблению, как можно дальше, а то, что с натяжкой можно было назвать пригодным в пищу как минимум для многочисленных личинок и червей, облюбовавших гниющую плоть и прорывших в ней бесчисленное количество тоннелей, было сожрано. Множество раз после он видел знакомую тощую фигуру, что суетилась рядом, причитая что-то себе под нос. Она оскорбляла, ругалась и кричала, но, кажется, зверь не считал себя виновным, то и дело с громким мычанием указывая на тельце поменьше, что лежало у его ног, в ответ на каждую пощечину или удар. В этот раз тело не отобрали. Возможно тощему незнакомцу было наплевать, теперь наплевать на его печаль, ведь больше о нем он не беспокоился, не пытался увести в странное место, темное и залитое сухим спертым воздухом, а у самого зверя не было желания уходить, не оплакав дитя должным образом. После наступили последствия. Странно, что тело до сих пор не привыкло к острой боли и все содрогалось под сокрушительными ударами, вздрагивало от невнятных криков. Теперь тушку пернатого хищника пронзило словно шипом столь знакомое ему орудие убийства, в очередной раз доказывая, что он тут далеко не вершина пищевой цепи, а тот, кого он счёл добычей, сумел вновь подняться и отомстить за сопротивление, что так взбесило его. Рукоять копья насквозь прошла через тощее тело, попутно пронзая кишечник, желудок и лёгкое, выйдя через глотку и, раздробив твердое нёбо, завершилось остриём, вылезшим через утерянный ранее глаз, хотя травмы черепа не позволили остаться на месте и второму глазу, что теперь свисал на паре мышц, выпав из глазницы, так же как и он залитой кровью. Поначалу у зверя были силы сопротивляться собственному положению, дёргаться и цепляться лапами в попытке нащупать хоть что-то помимо вязкого гнилостного воздуха, за что можно было бы ухватиться, но от излишних телодвижений рукоять вошла только глубже, обеспечив новые острые ощущения в виде резкого спазма по всему телу и оборвав любые надежды на спасение, из нового же бедолага мог только постараться вытянуть заднюю лапу и нащупать ею наконечник самого копья, глубоко посаженный в землю, чтобы столь безобразная конструкция держалась более надёжно. Сложно понять, что конкретно болит, когда все твое тело сплошной ком боли, но вдруг она стала гораздо сильнее, запылала с новой силой, заставив измученного зверя хрипеть от боли, едва дёргая лапами. Он не мог посмотреть, что с ним происходит, не мог перевести взгляд на землю прямо перед собой, увидеть, что же упало под его ногами с влажным шлепком и стало столь пронзительно вопить и плакать, отчего голова залилась пульсирующей болью только сильнее, не давая ни минуты передохнуть от болезненных ощущений. Жаль, что закончится это не скоро.