Маленький аданский обычай

      Курво хотел вернуться засветло, Турко — поохотиться ещё несколько дней. И вот Морифинвэ сидел вместе с ними обоими чуть ниже слияния Гелиона и Аскара и слушал их перебранку. А ещё — треск веток в костре, речной мягкий плеск и гул ночных насекомых.       Он уже понимал, что будет скучать даже по спорящим их голосам, как только они разъедутся по своим крепостям. Станет эта ночь последней для этой встречи или пройдёт ещё три где-то в этих окрестностях — всё равно оно миг по сравнению с ожидаемым сроком разлуки. Но те времена, когда они жили вместе, в вечно шумном доме или крепости, давно канули в небытие, а этот спор — тёплое громкое эхо тех счастливых столетий.       Там, северней, у реки, помимо звёзд горело непривычно много других маленьких огоньков — аданские поселения. Насколько Морифинвэ знал и сам видел, обычно они засыпали с наступлением темноты, если это, конечно, не зима с её ранними сумерками или не какой-нибудь праздник.       У людей наверняка есть что-то своё, вместо Врат Лета, для которых уже поздно. Это к ним в гости к Морифинвэ приехали братья, а с тех пор прошла почти что неделя. Куруфинвэ, вон, и говорил, что наразвлекались они уже в дикой местности и с него хватит. А вот Турко с Хуаном в глуши, конечно же, было по-настоящему весело.       Морьо сначала не обратил внимания на то, как пёс подошёл к воде. Потом почти неслышно хмыкнул и под обострившийся спор проворчал:       — Ты тоже от них устал?       Но Хуан подошёл к воде ещё ближе, чем сидел Морифинвэ, намочив передние лапы, и потянул носом. Пришлось напрячь зрение, опустить взгляд от далёких огней на тёмную воду, чтобы наконец-то заметить, как в реке что-то плывёт. На первый взгляд, словно бы сор, на второй — сплетённые ветки и травы. Они спускались по Гелиону необычной процессией: некоторые качались на сморщенной ветром воде, а некоторые кружились к берегу, их и было видно лучше всего.       Красивые. Тяжёлые, похожие на украшенные камнями короны, только из веток, ягод, листьев и полевых цветов.       Один из венков подплыл особенно близко.       В ивовую основу вплели поникшую от влаги или ночи ромашка. Зверобой и лютик делали этот венок солнечным, тысячелистник — туманным, и… хвоя? Три молодые её веточки лежали на беспокойной воде, словно лапки зверька. И зачем-то в этой композиции местами сидел василёк.       — Что там, Хуан?       За Хуаном, конечно же, пришёл Турко. Курво, разумеется, не остался возле костра один.       И вот они вчетвером глазели, видимо, на осколки аданского праздника, потому что иначе что бы этим венкам здесь делать?       — Ну и зачем им столько травы по реке спускать? Дикари!       — Наверное, хоронят кого-то. Может быть там дальше где-нибудь плывёт лодка?       — Они так не делают, — Морифинвэ наткнулся на жесткий взгляд Курво, уверенного в своей правоте. — Эти люди так не делают. Они мёртвых сжигают.       Несколько секунд помолчали все трое, скорбно разделяя одинаковое воспоминание.       А потом Куруфинвэ отвернулся от воды первым и предложил спать, и Турко позвал за собой Хуана… а Морьо, очнувшись от горькой грёзы, опять поглядел на этот неказистый, словно бы даже не летний венок.       Разулся. И вытащил его из воды.       — А давайте завтра про это у людей спросим.       Спрашивал он один.       Им даже не пришлось подъезжать близко к селению: в почти полуденный зной гурьба едва или не вполне взрослых как раз ворошили сено, но, увидев эльфийских всадников, сбежались в одну кучку, переглядывались, переговаривались на их языке, до тех пор, пока Морьо не приблизился к ним.       — Какая большая у них собака!       — Это волк!       — Да нет же, собака!       — А эльф-то какой красивый… он бывал у нас!       — Что ему нужно?       Он обернулся на братьев, мол, точно там, далеко постоите? Турко демонстративно велел сидеть рядом Хуану, а Курво смотрел так, словно Морифинвэ залез по колено в вонючую грязь.       А тем временем толпа почти ребятишек перемешалась, слегка расступилась и выпустила двоих старших, на лицо почти одинаковых, но пола — разного, что у людей выражено не хуже эльфийского.       Морифинвэ помнил Халет лучше, чем её брата Халдара. В первую их встречу она была нескладной, взъерошенной от невзгод и упрямой в каждом своём движении. Необходимая упрямству воля осталась в радостных глазах и сейчас, но за два года Халет заметно окрепла, набралась силы и жизни, а ещё, кажется, из детской поры переступила в юность.       Когда она заговорила, с акцентом, но на уверенном уже синдарине, Морифинвэ едва узнал её заигравший грудными нотками голос.       — Не ждали вас, Высокий лорд! Обещали, что всегда вам будем рады, но спрошу: что за дело?       — Здравствуй, дочь воеводы! Здравствуй и его сын.       От Курво и Турко послышался далёкий смех. Опираясь на свои грабли, Халет наклонилась немного и всмотрелась в двух незнакомых ей эльфов.       Морьо же напряг спину, словно сковав этим охватившее его раздражение — да, он учил их язык, но так что же? В людях нет ничего красивого и величественного, и дикарями их Тьелкормо называет не зря, и всё же: совсем с ними, соседями, не разговаривать? От всех, кроме вражьих племён, можно получить какую-то выгоду, и уже без исключений всякий проще отзывается на предложение или требование на его языке. Это понимал даже только начинающий мужать человек, поэтому Халдар повторил вопрос на синдарине:       — Так… что за дело?       Знал бы он ещё, что это вовсе не их язык.       — Спросить хочу: у вас ведь вчера был праздник? Зачем вы их спускаете по реке?       И показал лежавший до этого поверх седельной сумки венок.       Дети за их спинами зашептались как-то очень весело, а девчонки — так вовсе смущённо. Некоторые захихикали, прикрывая темноватыми от солнца ладонями рот. Прокашлялся и Халдар, мягко дёрнув сестру за плечо.       — Это твой ведь?       Она уже и сама повернулась, да только вот замерла, странно глядя на протянутую руку и поникшую на жаре вещицу, не так уж многим теперь и отличающуюся от покошенной травы.       — Что, ждём сватов? — Халдар ещё и локтем с истинно с братской беспощадностью ткнул. Последнее слово Морифинвэ не понял:       — Чего?       — Никого! Смешно ему, что сестра нагадала себе одинокую жизнь!       Почему Халдар и правда захохотал, надёжно опираясь всё так же на сестринское плечо, Морьо всё ещё не понимал до конца, но с какой стороны подвох будет уже чуял. И, спиной ощущая взгляды своих братьев, радовался, что это ещё не поняли хотя бы они.       Халет же близнеца своего отпихнула и, не побоявшись ни Морьо, возвышающегося над ней медленно багровеющей тучей, ни хотя бы его коня, подошла прямо к стремени и сначала схватила венок, грубой, словно он ей что худое сделал, а после сама же поправила еловую ветвь.       — Они вас что, трогали, что ли? Плыли бы себе дальше спокойно, пока не распадутся или их человек бы хотя бы не вытащил из кустов! Обычай это! Гадание, понятно вам, высокий эльфийский лорд, или нет? Утонет — к одиночеству или беде, далеко поплывёт — к счастливой замужней жизни, а если достанет кто… так тот и суженный!       — Лесной дух тебе, видимо, будет мужем! Может быть, даже леший!       Подначить — подначил, но от злой девы с её граблями Халдар ещё на пару шагов отступил. Морифинвэ и сам уж едва не смалодушничал, но разве что опасливо отклонился в седле от перчённой ярости, с которой Халет остроту вернула братцу:       — Тебя первого заморочить в лесу попрошу!       — Морьо, тебе там помочь? Или сам с этой дикаркой как-нибудь справишься?       — Турко, умолкни!       — Никогда больше их не берите! И эльфам своим запретите, а то я-то не дура, а другие, может, раскатают губу! Стыда потом не оберёшься… ну трухлявый же клён, из всего, что с венком могло бы случиться, его женатый эльф подобрал! Зачем вы его вообще взяли?       — Чтобы на словах не описывать. И нечего так сердиться, я по неведению, а не со зла!       — Так я это всё не на вас! — всё ещё громко, со всей возможной досадой. А потом тише, опустив взгляд в свой завядший венок и рукоять орудия своего перестав так уж сильно сжимать: — Обидно просто очень. Он и так плохо плыл, думала, что утонет… видимо, одинокой и так буду, а все шансы разрушит какой-нибудь глупый случай.       — Не печалься. Ваш маленький обычай не имеет предсказательной силы. Не знаешь, что ли, как предрекают истинные провидцы?       — Ага, веками у всех всё сбывалось, и сделано правильно, в колдовскую ночь… не верите — пусть так, но прошу, гадание в другой раз равно нам не портите! Обещаете?       — Кончай с этим, Морьо!       — Почти, Курво, почти!       Халет всё так же смотрела. Строго, пронзительно, снизу-вверх прямиком в душу проскальзывая. Вот этим же глазам, только виноватым ещё и испуганным, он когда-то поддался, позволив этой почти девочке его раной заняться пораньше, чем помогут другим. Тогда дитём была, пусть и человеческим, а перед ними он до обидного слаб. А сейчас-то что?       — Обещаю, дочь воеводы. Традиции, так традиции.       На том разошлись. Долгую дорогу теперь скрасили шутки: про слова странные, про оскорбительный синдарин и глупости, которые только люди выдумывают.       И Морифинвэ ещё лет пять об этом не вспоминал. Пока сон пророческий не увидел, не испугался вдруг, что в этот раз её убьют точно, и не спас, что осталось уже от всего её племени, а не пары случайных сёл.       Тем же летом, не в их праздник, но близко, он в одиночной прогулке мимо слияния рек проезжал. Халет доложили, наверное, и она его к вечеру догнала, без ничего толком, как будто как была, так на коня своего и вскочила.       Только венок надела на локоть. Другой, с незабудками, сухими ягодами и без хвои. Поздоровалась, попросила не спрашивать… и, прикусив губу, отвернувшись, почти слепо его прямо так, без воды отдала.