Надежда на жизнь

Ледяное онемение ползло от кончиков пальцев, словно сама вселенная отреклась от него. Багровая клякса расползалась по пескам Сумеру, а в глазах сгущалась тьма, густая, как смола. Тело становилось чужим, неподатливым, а безжалостный ветер выметал из души последние крохи тепла. Здесь, в этом безразличном краю, всё было против него — и сама жизнь, и песок, и небо, выцветшее до белёсой пустоты. Он смотрел, как горизонт затягивает песчаная буря, как перекати-поле несутся по воле сумерского ветра. Неужели здесь, в этой раскалённой могиле, оборвётся его путь?         Ноги уже казалось и не принадлежат ему. Тупая, всепоглощающая боль пульсировала где то в области живота, след от пули что прошла навылет, оставив после себя лишь тяжёлое ранение. На зубах скрепел песок, а над головой простиралось мёртвое небо. Он знал — это конец, и странное дело, страха не было. Лишь горькая досада: так нелепо, так бессмысленно — на чужбине, под чужим солнцем, безымянным и одиноким.         Тяжёлые, словно отлитые из свинца веки сомкнулись сами собой, вопреки отчаянным попыткам держать их открытыми. Но когда они распахнулись вновь, реальность исказилась до неузнаваемости. Спина ощущала холод металла, мужчина лежал почти нагим; его штаны были грубо обрезаны и едва прикрывали паховую зону. Яркий свет хирургических ламп резал воспалённые глаза, которые почти утратили способность видеть.         — Живой... Любопытно. — и первый звук, пробившийся сквозь тишину, был голосом — бесстрастным и скрипучим, как несмазанный механизм.         Это место было пропитано запахом формалина и формальдегида. Помещение было холодным и абсолютно лишённым жизни; каждая минута пребывания здесь покрывала тело и разум липким ужасом, который расползался всё дальше, словно тысячи ледяных рук усопших пациентов пытались ухватиться за тебя. Здесь не было окон — лишь каменные стены, железные койки и монотонный гул вентиляции, что постепенно начинал давить на виски тем, кто не привык к такому гнетущему давлению.         Феофан был здесь не один, их всего было пятеро. Такие же обречённые души, вырванные Дотторе из когтей смерти в последний миг. Впрочем, что здесь, что снаружи — какая разница? Все равно им была предначертана смерть. В их вены вливалась жидкость цвета морской лазури с ароматом чего-то горького — тот самый эликсир бессмертия, ради которого уже была принесена не одна жертва. Спасительная ложь, или чудо, купленное ценой сотен оборванных жизней.         Они угасали один за другим, самый первый пал на третьи сутки: сосуды лопнули, и он захлебнулся собственной кровью во сне. Второй продержался неделю — его тело покрылось сеткой синих вен, словно треснувший фарфор, и рассыпалось в прах. Третий и четвёртый ушли вместе: их вырвало чёрной слизью, и Дотторе, поморщившись, сделал очередную запись в толстой тетради. Остался лишь один, тот, кого нашли в пустыне с дырой в животе.         Он не умирал, не спал, — не ел. Его сердце билось мерно, как метроном, а зрачки более не реагировали на свет. Дотторе наблюдал за ним три дня и три ночи подряд, не отводя глаз лишний раз, и наконец вывел тонким почерком «Образец №109 — успешная фиксация. Элексир усвоен на 73%. Наблюдение продолжается»         С этого дня Вексель перестал быть человеком, он стал объектом для исследования. Стал тем, над кем Дотторе будет трудиться с особым усердием. Единственным выжившим из пятерых, чей состав крови был идентичен остальным, самым ценным и самым одиноким в этом проклятом месте.         Его темница — словно каменный мешок в подвале этой лаборатории. Стены в этой птичьей клетке поросли плесенью, которую никто не желал убирать, в углу — топчан с тощим матрасом. На запястье — бирка с цифрой «109». Ни имени, ни прошлого, ни будущего в этом месте. Лишь бесконечная череда дней и неизменный ритуал. Дотторе приходил ровно в восемь утра, он никогда не опаздывал.         Мужчина был холоден и педантичен. Каждый день он брал кровь из одного и того же пальца, заносил показатели в журнал и сухо спрашивал: Как самочувствие?, не ожидая ответа. Иногда он ставил новые опыты: вводил под кожу составы, от которых кости ломило от боли, или заставлял дышать газом, от которого перед глазами плясали радужные пятна.         Феофан терпел, он научился этому за всю свою жизнь. Жил в трущобах Ли Юэ, не имея ни родителей, ни гроша за душой; терпел издёвки и надменность; был исхудавшим и изуродованным жизнью. Даже когда песок засыпал ему рану в пустыне, это было не столь больно по сравнению с той болью, что он вынес за свою жизнь. И сейчас он терпел, ведь знал: если сломается — Дотторе найдёт другого подопытного. Для учёного он был лишь удачным результатом эксперимента, строкой в журнале и галочкой в отчёте. А он же в свою очередь был для него возможность прожить чуть дольше предначертанного судьбой.         Так тянулись дни, недели, он уже давно потерял счёт времени, забыв обо всем. А потом пришел откат. Тот момент, когда его организм начал отторгать элексир. Это случилось ночью, жар вспыхнул внутри него, словно кто-то разжёг костёр прямо в венах. Тело выгнулось дугой, судороги скрутили пальцы в узлы, а голос пропал — горло сдавило ледяным обручем. Эликсир отторгался, Панталоне потерял сознание и рухнул с койки на холодный пол.         Сквозь пелену бреда, он ощутил прикосновение пальцев к своему запястью — проверяли пульс. «Сейчас уйдёт», — пронеслось в угасающем сознании. «Запишет: "Отторжение". И всё» Но никто не ушёл.         Кто-то тяжело опустился рядом на пол, словно неся на плечах груз всех грехов мира. И вдруг прохладная ладонь легла ему на лоб — влажная, пахнущая йодом и старой бумагой.         — Тш-ш-ш... — раздался голос. Тот самый, но теперь в нём не было лабораторного холода — лишь бесконечная усталость и что-то похожее на нежность. — Не смей умирать. Я не для того вытаскивал тебя.         Панталоне хотел ответить, но не мог. Он лишь слабо сжал пальцы — и почувствовал ответное пожатие. Крепкое, почти болезненное, словно этот страшный человек боялся отпустить его руку.         Они провели так всю ночь, Дотторе сидел на полу его клетки и держал его за руку. Никто никогда об этом не узнает. В журнале появится запись: «Кризис преодолён». Ни слова о том, как бесстрастный учёный просидел до рассвета у постели своего подопытного.         Утром Феофан открыл глаза, Дотторе уже стоял у двери спиной к нему, поправляя свою рабочую мантию. Голос его был прежним — сухим и официальным: — Поздравляю с выживанием, теперь эликсир укоренился окончательно. Он ушёл, щелкнув замком.         А Панталоне смотрел на свою руку, и там, где пальцы Дотторе сжимали его запястье, остались красные следы — словно чернильные пятна из его бреда. И странное дело: бирка с номером больше не казалась ему такой ледяной.     «Ты для него — не просто образец», — шептал он себе, желая чтобы хоть на мгновение это оказалось правдой. «Ты — единственный, кого он не смог отпустить». И пока где-то над головой гудела вентиляция свою вечную песню, Панталоне впервые за долгое время закрыл глаза не со страхом, а с тихой, почти запретной надеждой