Самое безопасное чувство

У Сони было много секретов. Ну, не секретов, а скорее вещей, о которых было бы странно кому-то рассказывать вслух. Таких мелочей, которые вроде ничего не значат, но почему-то оседают внутри тяжелым осадком и начинают казаться слишком личными для обычных разговоров. Например, она всегда любила Францию. Не так, как любят туристические картинки с круассанами и беретами, а как любят что-то давно придуманное для себя еще в детстве. Что-то красивое, чуть ненастоящее, почти киношное. Поэтому сейчас девушка выходит на узкий балкон съемной квартиры, не напротив, но все-таки в зоне видимости Эйфелевой башни. Вечерний Париж тянулся под ней влажным, шумным полотном. После дождя асфальт блестел так, будто весь город только что покрыли лаком, а в воздухе смешались запахи мокрого камня, сигаретного дыма и чьих-то дорогих духов, доносившихся снизу вместе с чужим смехом. А еще Соня курила. Поэтому сейчас в ее руках вертелась почти полная пачка сигарет, купленная еще два месяца назад и до сих пор лежавшая где-то между косметикой и таблетками от головы. И, ну, в конце концов, она общалась с мужчиной старше нее на девять лет. Мура ухмыльнулась собственным мыслям. Неловкость и какой-то извращенный подтекст этой формулировки ее забавляли. Если бы не спорт, она была бы отличным журналистом. — Ты женился, — начинает девушка без приветствий и формальностей. Она кладет телефон экраном вверх на маленький металлический столик, сама облокачивается на холодные перила балкона. Пачка сигарет так и остается в руках, неоткрытая. Пальцы машинально сжимают картон сильнее, чем нужно. — А… — разносится с той стороны трубки. — Да. Ты недовольна из-за этого? — Нет, — врет Софья. — Алекс классная. Лучше, чем ты заслуживаешь, Шарль. Это не ложь. Вообще ни разу. Алекс действительно была потрясающей. Слишком красивой, слишком спокойной, слишком нормальной для человека, который решил связать жизнь с пилотом «Формулы-1». Но француз все равно беззлобно смеется. — Ты права, — отвечает он, и Соня почему-то уверена, что сейчас он тоже не врет. — Она прекрасна. Ты ей, кстати, тоже нравишься. Сказала, что ты похожа на Лео. А я возразил. У тебя поистине кошачья натура. Иначе ты недостойна зваться француженкой. Соня хмыкает. Она вообще-то и не была француженкой, но поправлять Шарля не стала. Ему нравилось так говорить, а ей нравилось делать вид, что так и есть. — Я все еще считаю, что ты драматизируешь, — продолжает Леклер спустя пару секунд тишины, когда понимает, что девушка отвечать не собирается. — Сравнить тебя с котом — это комплимент. — Ты просто никогда не жил рядом с котами, — закатывает глаза она, хотя вообще-то знает, что жил. Но вряд ли мужчина хочет сейчас об этом говорить. Не больше нее. — Неправда, — после короткой заминки отвечает тот. — Мы с тобой встречались раз пять точно. Соня тихо фыркает себе под нос. Париж внизу шумит глухо и лениво, будто даже не пытается скрыть собственную усталость. Машины шуршат по мокрому асфальту, где-то играет музыка — далекая, с французским вокалом, слишком киношная даже для этого города. Кто-то смеется на соседнем балконе, где-то хлопает окно, а башня впереди мерцает золотым светом так показательно красиво, будто специально издевается своей открыточностью. И все равно красиво. Софья всегда ненавидела слишком очевидные вещи. Те, которыми восхищаются вообще все. Но Францию любила именно за это. Здесь даже банальности выглядели как произведение искусства. Даже усталость здесь казалась эстетичной. — Ты куришь? — вдруг спрашивает Шарль. И как только понял? Она машинально смотрит на пачку в руках. — Нет, — снова врет девушка. — Ты сейчас держишь сигареты. Вот же старый придурок. — И что? Люди держат оружие и не стреляют, — огрызается Соня, впрочем, совсем не злясь. Француз опять смеется. У него смех стал взрослее за последние годы. Раньше он звучал громко, легко, почти по-мальчишески, а теперь — мягче. Осторожнее. Неестественнее. У звезды «Формулы-1» всегда был фальшивый смех наготове для интервью, камер и спонсоров, но теперь даже настоящий звучал так, будто его сначала отрепетировали. Соня не была уверена, нравится ей это или нет. Наверное, нет. Но вряд ли с этим вообще можно было что-то сделать. — Как ты вообще узнала? — спрашивает он. — Я ничего не выкладывал. — Твоя жена все еще лучше тебя, — закатывает глаза Мура. Она была почти уверена, что организация свадьбы полностью легла на красивые плечи Алекс. Шарль выглядел как человек, который мог забыть собственную дату рождения, если ему не напоминать трижды в день. — Ах, точно. Ты все еще сталкеришь меня и все, что со мной связано. — Не льсти себе. Я сталкерю только красивых людей. Как твоя жена. — Тогда почему ты до сих пор разговариваешь со мной? — Из жалости, — отвечает Софья, намеренно игнорируя тот факт, что вообще-то первой позвонила именно она. Они снова замолкают. И в этой тишине нет неловкости. Только что-то странное, растянутое между континентами, трассами, пресс-конференциями, сезонами и годами, в течение которых они то исчезали из жизни друг друга, то возвращались обратно так естественно, будто между разговорами проходило не по полгода, а пара дней. У Сони получается поджечь сигарету только с третьего раза. Руки предательски дрожат, хотя внутри вроде бы спокойно. Или ей просто хочется так думать. Зажигалка щелкает раздражающе громко, металлический звук режет вечернюю тишину. — О, mon dieu, — тут же реагирует Шарль. — Ты все-таки начала курить. — Всего одна сигарета, — без зазрения совести отвечает фигуристка. — Все так говорят. Соня может поклясться, что буквально слышит, как он закатывает глаза. — А ты женился, — она произносит это резче, чем хотела бы. — Люди меняются. На другом конце ненадолго становится тихо. Потом Шарль выдыхает: — Ты сейчас правда настолько несчастна, что решила закурить, или просто в образе русской трагической женщины? — Он говорит еще какую-то связку слов, которую Мура понимает не до конца, но общий настрой улавливает прекрасно. — Я вообще-то не в России, — слабо отбивается девушка, услышав знакомое «русская». — Это состояние души, — моментально парирует мужчина. Соня улыбается и затягивается. Горло тут же неприятно обжигает, дым оседает тяжелой горечью где-то внутри груди. Отвратительная привычка. Ей никогда даже не нравился вкус. Только сам процесс. Держать что-то в руках. Выпускать дым в холодный воздух. Делать вид, будто ты герой французского артхауса, а не вчерашняя школьница с хронической бессонницей. Курить ей предложила Лиза. Еще до того, как стала ее тренером. После одного особенно тяжелого старта, еще до начала ее персонального кошмара, Туктамышева просто подошла к взвинченной, едва не трясущейся Софье и протянула сигарету. Каток тогда уже почти опустел. Где-то далеко гремели тележки для оборудования, уборщики лениво скребли лед, а Соня сидела в коридоре в расстегнутой олимпийке и смотрела в одну точку так, будто если перестанет — развалится прямо на месте. В ответ на ее удивленный взгляд Лиза только горько усмехнулась. — Бери, ребенок. Семнадцать лет — это уже почти совершеннолетний возраст, так что не ссы, — говорит она теплым, усталым тоном. — Да и тебе точно не помешает. А еще не помешает поговорить с ней. Сигарета и разговор. Софья выдернула сигарету так быстро, как только смогла, просто чтобы занять чем-то руки и не отвечать вообще ни на что. Даже не сказала, что ей вообще-то шестнадцать. Мура Лизу любила. Возможно, она будет единственным, по чему Соня действительно станет скучать. Девушка всегда каким-то образом понимала, что именно нужно Софье. Не осуждала. Не давила. Не называла скандальной, избалованной или излишне драматичной, как это делали остальные. Лиза никогда не пыталась сделать из нее удобного человека. Она была не просто тренером. Она была для Сони семьей. И спортсменка все еще чувствовала, что предает ее, уходя. Просто… просто она так больше не могла. — Ты счастлив? — неожиданно спрашивает девушка. И сразу жалеет. Потому что вопрос слишком честный. Такие вопросы не прячут за дружеской болтовней. Шарль отвечает не сразу. Где-то у него на фоне хлопает дверь, слышатся голоса, потом снова наступает тишина. — Да, — говорит он наконец. — Кажется, да. Софья смотрит на Эйфелеву башню. Та начинает мигать огнями ровно в этот момент, будто по заранее написанному сценарию. Туристы внизу восторженно шумят, кто-то даже хлопает, а Соня только морщится и глубже кутается в тонкую кофту, хотя вечер не такой уж холодный. — Ненавижу Париж, — бормочет она. Снова ложь. Слишком много лжи за один вечер. Слишком. — Врешь, — спокойно замечает Леклер. — Да. Вру, — не сопротивляется Мура. Они стоят в тишине. Соня курит и бессмысленно пялится на людей, снующих по улице. Шарль… ну, она не знает. Наверное, сейчас сидел где-нибудь на кухне и гладил Лео по шерсти. Может, наблюдал за тем, как его жена готовит ужин в соседней комнате, даже не подозревая, что он в это время болтает по телефону с малолеткой из России. Ну вот. Она опять все извратила. Софа снова усмехается своим мыслям, и это не укрывается от друга. — Что? — тут же спрашивает он, радостно цепляясь хоть за что-то. — Представила, чем занимается твоя жена сейчас, — честно отвечает фигуристка. — Симпатичная, да? — с неприкрытой гордостью спрашивает гонщик. — Тебе повезло, что мои руки заняты сигаретой, иначе я бы использовала их, чтобы убедиться, насколько, — Софа не была уверена, что вообще правильно сформулировала предложение, но Шарль уже давно привык. В начале их дружбы девушка вообще разговаривала так, будто собрала английский по обрывкам школьных учебников и случайных интервью. «London is the capital of Great Britain», «Fantastic cocolastic» и прочая хуйня, от которой ей сейчас хотелось биться головой о стену. Но Леклер тогда только смеялся, терпеливо слушал и каким-то образом всегда ее понимал. Шарль хмыкает, моментально считав очевидный подтекст про мастурбацию. — Зачем ты позвонила? — спрашивает он. Наконец-то конец прелюдии. Соня молчит. Она любила Шарля. Не настолько, чтобы отбивать его у Александры, конечно, но точно сильнее, чем многих людей в своей жизни. Примерно так же, как и Лизу. У нее явно был какой-то пунктик на людей постарше. На тех, кто казался взрослее, спокойнее, устойчивее нее самой. На людей, рядом с которыми можно было хотя бы ненадолго перестать делать вид, что ты держишься. Парижский ветер лениво треплет ее волосы. Где-то внизу опять слышится смех, скрипят тормоза, кто-то орет на французском так эмоционально, будто вопрос жизни и смерти сейчас решается из-за парковочного места. Башня продолжает мигать золотым светом, а Соня вдруг чувствует себя настолько чужой в этом городе, что почти смешно. Может она совершала ошибку? Ей лишь хотелось казаться будто этот город ее, на деле же ее израненная серая душа навеки принадлежит России. — Мне одиноко, — признается девушка. Слова выходят неожиданно тихими. Будто если сказать их слишком громко, они станут реальными. Она знала, что Шарль поймет. Шарль всегда понимал. И она его понимала тоже. Иногда ей казалось, что они вообще были одинаковыми людьми с одинаковыми судьбами, просто разделенными тысячами километров, девятью годами, разными языками и абсолютно разными видами спорта. — Они меня ненавидят, — наконец говорит девушка. И Шарль понимает сразу. Даже переспрашивать не приходится. — Да пошли они нахуй, — отвечает он с тяжелым выдохом. — Ты же это знаешь. Соня знала. Но легче от этого почему-то не становилось. Все равно было грустно. И страшно. Сука. Бесит. — Ты не обязана оставаться там, где тебе плохо, только потому, что этого хотят остальные, — начинает Шарль. — Люди хотят героев. Хотят сильных и самоотверженных людей, которые наплюют на свое будущее ради какого-то мнимого патриотизма. Но сами такими быть не хотят. Им всем лишь бы посмотреть на шоу. Девушка неопределенно качает головой. В любой другой день она бы, наверное, рассмеялась от этих слов, сказанных Шарлем Леклером. Сегодня смеяться не хотелось. — Ты мне это говоришь? — сухо язвит она. — Мы сейчас не обо мне, — тут же отрезает мужчина. — Ну извините, итальянский принц. Просто напомнила о том, что в этой комнате два неудачника, а не один. — Закатывает глаза девушка. Соня сама не понимает, почему язвит. Шарль ведь сейчас говорит именно то, что ей хочется услышать. Именно то, что ей, наверное, и нужно. И все равно внутри что-то царапается, злое, колючее, уставшее. — Куришь, огрызаешься, мастурбируешь на мою жену, оскорбляешь котов и Париж, — медленно перечисляет Леклер. — Ты не в порядке, Софья. Очевидно. Девушка молчит. В голове вдруг снова звучит смех. Звонкий. Красивый. Родной до боли. Мура любила его. Любила ее. Жила этим человеком, этими разговорами, этим ощущением нужности. А потом лишилась всего в один момент, будто кто-то просто выдернул из розетки всю ее жизнь. Никто из этих блядей, поливающих ее грязью в соцсетях, не знал, какого ей было на самом деле. Не видел, как она ревела в ванной, сидя на холодном полу. Не видел, как переставала есть после соревнований. Как по ночам тупо смотрела в потолок, пока сердце колотилось так, будто вот-вот разорвется. Это должно было делать чужое мнение неважным. Но нихуяшеньки. Каждое слово било только сильнее. — Да сука, да! — наконец выкрикивает девушка, пытаясь перекричать фантомный смех в собственной голове. И тут же зло сжимает губы, испуганно покосившись на стену. Мама спала в соседней комнате. Сердце колотится где-то в горле. — Да, Шарль, я не в порядке! — Говорит она уже тише — Я не в порядке с тех пор, как она ушла! Я даже не знаю, как ее теперь называть, блять, ты понимаешь? Они ненавидят меня! Всегда ненавидели! Потому что я слабая, а слабых гораздо легче ненавидеть, чем сильных! И потому что я фигуристка «со шлейфом», хотя это хуйня собачья! Я, сука, явно не скандальнее Трусовой, но да, конечно, гораздо легче ненавидеть вечное «четвертое место», чем олимпийскую призерку! И я злая! Злая, что они называют меня предательницей только из-за того, что я хочу жить! Злая, что она ушла от меня и, скорее всего, за все это время ни разу даже не плакала обо мне! Злая, что ты как последняя трусливая сучка женился! Злая, злая, злая! Злая на себя за то, что я действительно не достойна ничего лучше четвертого места! Я, блять, пиздецки злая! На другом конце повисает тишина. Глухая. Тяжелая. Соня слышит только собственное дыхание и шум города внизу. Вдох. Выдох. Воздух с громким звуком выходит из за рта. Но она почти не жалеет ни об одном сказанном слове. Почти. — Je suis désolé?.. — наконец осторожно произносит Леклер. — Да сука, хоть заизвиняйся! — рычит себе под нос Соня. Из-за злости русский акцент становится только сильнее. Слова звучат жестче, грубее, рвано. Ладно, если в чем Плющенко и не врал, так это в том, что она иногда была слишком агрессивной. Но ее довели. — Будто ты не понимаешь, о чем я! — На самом деле не очень, — растерянно отвечает Шарль. — Я думал, тебе нравится Алекс. Соня на секунду прикрывает глаза. Господи, какой же он иногда тупой. Ей хочется приехать к нему и лично перегрызть ему вены. Или заставить его самого перегрызть себе вены за такую степень непонимания происходящего. А потом Мура переспит с его женой — наконец-то — и воспитает его сына как своего. Хотя Лео, скорее всего, вообще не заметит подмены. Этому непо киду, кажется, абсолютно все равно, кто именно насыпает корм в его миску. — Мне нравится Алекс! — все-таки вскрикивает Соня. — Оттого еще хуже, что ты обрек на брак с собой столь прекрасную женщину! И дети у нее родятся чудеснейшие, я уверена! Не такие, каких бы ты заслуживал! Она понимала, что перегибает. Очень даже понимала. Но, блять, если ей и нужно лишиться кого-то из друзей сегодня ночью, то пусть это лучше будет женатый гонщик «Формулы-1». Хотя, если честно, друзей у нее и так было не особо много, так что вариантов оставалось мало. — Я буду хорошим отцом, — тихо произносит Шарль на том конце. Соня медленно выдыхает дым в холодный воздух. — Возможно. Не знаю, — пожимает она плечами и делает очередную затяжку. — Но, блять, Шарль, годы пройдут, и ты с каждым днем будешь все чаще просыпаться с холодным осознанием, что хотел не этого. Совсем не этого. И как бы ты ни старался, она заметит. Заметит и увянет от недостатка любви. И с ребенком то же самое. Он почувствует. Они оба почувствуют в тебе то, что ты сам чувствовать не собираешься. И я надеюсь, у тебя хватит ума не вести своего ребенка в спорт, но уверена в этом быть не могу. Я знаю много, много хороших людей. Каждый из них мог бы стать хорошим родителем, но спортивное ПТСР было сильнее. Она замолкает. Соня знала толк в хуевых родителях. За девятнадцать лет в фигурном катании она насмотрелась на самых разных уебков. Одни орали на детей за лишний грамм веса, другие таскали их по каткам с температурой под сорок, третьи смотрели на собственных сыновей и дочерей так, видя в них лишь мясо с костями, но никак не человека. Одна только Ирина Костылева, приходящая на тренировки в те редкие дни, когда юниоров и взрослых совмещали, чего стоила. Соня до сих пор помнила этот тяжелый взгляд, напряженные лица тренеров и воздух, который становился густым от чужой тревоги. А Плющенко и Рудковская? Мура ни как тренеров, ни тем более как родителей их не уважала. Слишком много показухи, слишком мало нормальной любви. Никем из них Шарль не станет, в этом она была почти уверена. Почти. — Ты не любишь Александру, — наконец говорит Соня, лениво махнув рукой с сигаретой. — Я люблю Александру, — твердо отвечает Шарль. — Не сильнее, чем меня, — повторяет Мура. — Только с ней еще и трахаться законно. Слушай, Алекс чудесная, но она не он. Ты будешь скучать по его злости и резкости. Пока перед тобой будет лежать открытая книга под названием «Моя любимая жена», ты все равно будешь вспоминать головоломку с выцарапанным «Мой, сука, ненавистный соперник». — Salope, ferme ta gueule, — резко выдыхает мужчина. — Нет, не завалю! Я слишком часто это видела. Я, блять, не хочу снова встречаться с этим лицом к лицу! — так же зло шипит девушка. — А я будто не видел?! — срывается на крик Шарль. Ах да. Она уже успела забыть, что пока Софья Муравьева катала в одном шоу с Сашей Трусовой, Шарль Леклер катал в одной команде с Льюисом Хамильтоном. Еще одно событие в копилочку поразительных совпадений. — НУ ТАК И КАКОГО ХУЯ ТЫ ТВОРИШЬ?! — орет в ответ фигуристка, окончательно перестав заботиться о матери за стенкой и французах под окном. Кто-то на улице действительно оборачивается на ее крик. Соня замечает это боковым зрением — мужчина в длинном темном пальто, девушка с велосипедом, какая-то пожилая пара у кафе. Но ей уже абсолютно плевать. Париж может хоть всей своей гребаной романтикой встать под ее балконом и начать аплодировать. Шарль тяжело дышит в трубку. — Ты думаешь, я не знаю? — резко выдыхает он, явно сдерживая крик. — Думаешь, я не просыпаюсь в холодном поту с ощущением, что проживаю чужую жизнь? Что я не смотрю на него и не думаю: «putain, pourquoi toi»? Думаешь, я не ненавижу себя за это? Соня замирает. Конечно знает. Она просто… да блять. Ветер бьет в лицо. Волосы липнут к губам. Сигарета медленно догорает между пальцев, осыпая пепел на мокрый балконный пол. — Тогда почему?.. — уже тише начинает девушка. — Потому что жизнь — это не фанфик, написанный пятнадцатилетками в твиттере! — огрызается Шарль. — Потому что иногда люди выбирают не самое большое чувство, а самое безопасное! Потому что я заебался гореть! Да, конечно она знала, о чем он. Это всегда так. Только, наверное, кто-то из ее бывших подруг был бы не против сгореть в этом пламени, но само пламя почему-то никогда не позволяло. — Ты любишь его, — уже без злости констатирует девушка. — Не Алекс. — Да, — хрипло отвечает он. — И он тебя? — спрашивает она тихо. Она знает ответ. Конечно знает. Но все равно хочет услышать его вслух. Соня все еще младше Шарля на девять лет. Все еще глупый подросток, курящий на балконе перед Эйфелевой башней. Все еще человек, которому хочется верить, что если люди любят друг друга так сильно, то этого однажды окажется достаточно. На другом конце раздается короткий смешок. Какой-то убитый. — Это уже не имеет значения. И Соня вдруг ненавидит его. Не сильно. Не навсегда. Но достаточно, чтобы захотелось швырнуть телефон с балкона и смотреть, как тот разобьется где-нибудь о парижскую брусчатку. — Ненавижу взрослых, — бормочет девушка. — Тебе девятнадцать, — сухо напоминает Шарль. Ну да. Но себя к этим блядям она все еще не относила. — А тебе почти тридцать, — так же сухо отвечает Соня. — Ну так какого хуя? — Очень красивого, — невозмутимо говорит Леклер. — Да иди ты, — бурчит Мура, выкидывая окурок с балкона и доставая новую сигарету. Пальцы уже начинают мерзнуть. Зажигалка плохо слушается. Внизу шумит ночной город, где люди живут свои нормальные жизни, ходят на свидания, ужинают, смеются, возвращаются домой. И только они почему-то умудряются превращать любовь в какую-то олимпийскую дисциплину по самоуничтожению. — Ты не понимаешь, — тише говорит мужчина спустя пару секунд. — Алекс… она правда делает меня счастливым. По-своему. С ней спокойно. С ней я не чувствую себя сломанным. — А с ним? Шарль молчит. Сукин сын. — Макс опасный, — наконец произносит мужчина. И, кажется, сам морщится от того, что имя впервые за весь разговор все-таки прозвучало вслух. — Конечно он опасный. Они все опасные, — фыркает Соня. — Конечно он уничтожит тебя. Он уже уничтожил. Ты уже не сможешь жить без него. В ответ снова молчание. Господи. Какие же они все, спортсмены, одинаковые. Люди, готовые ломать собственные кости ради медалей и кубков, но неспособные честно сказать простое «я люблю тебя». — Вы все такие жалкие, — устало произносит девушка. Как же она, блять, ненавидела их всех. — А ты будто нет, — отвечает Шарль. Да. Он, кажется, тоже их всех ненавидел. Даже как то приятно. — Я — особенно, — выдыхает девушка. Она тушит сигарету, хотя та не скурена даже наполовину. Непозволительный перевод продуктов. Ай-яй-яй, Алена бы злилась.Ну, наверное. Та Алена, которую знала Соня, сейчас уже существовала где-то в другой жизни. Была счастливой женой и матерью. Пальцы пахнут табаком, а — бессонницей и чужим смехом. Его все еще не получилось выкурить из мыслей. — Просто мне страшно, — признается девушка. — Если даже такие люди, как вы, не могут быть счастливыми, то что делать остальным? Она не знала, что именно вкладывала в это «вы». Кто это вообще был? Миллионеры? Ну так-то Соня и сама не жаловалась, деньги с соревнований капали исправно, реклама тоже приносила достаточно, чтобы не думать о ценниках в магазинах и билетах на самолеты. Мужчины? Хах. ХАХ. Европейцы? Люди, которым точно не придется столкнуться с такой волной ненависти, как ей. Или хотя бы не с настолько мощной. Люди, которым не придется однажды экстренно эмигрировать только потому, что любить, оказывается, незаконно. Кто? Да в целом ни один из вариантов особо не обнадеживал. Все это звучало как очередная иллюзия из серии «где-то там точно лучше», хотя Соня уже давно перестала верить в «лучше». Бывает просто по-другому. Иногда менее больно. Иногда удобнее. Но не лучше. Она ведь умела терпеть. Господи, как же хорошо она умела терпеть. Могла долго-долго терпеть ненависть со всех сторон, комментарии, заголовки, тупые шутки, снисходительные взгляды взрослых тренеров и еще более снисходительные взгляды зрителей. Могла терпеть ее уход. Могла терпеть одиночество, ощущение, будто тебя вывернули наизнанку и оставили так жить дальше. «Терпеть» будто вообще было в Сонином ДНК вместе с русской кровью, вечной усталостью и привычкой молчать, пока совсем не припрет. Она просто… просто в какой-то момент поняла, что становится такой же. Что система медленно жрет ее заживо, а она уже даже не сопротивляется, только пытается устроиться поудобнее внутри чужих ожиданий. Мура осознала это в тот момент, когда написала Шарлю про Женю. Они тогда долго переписывались на этот счет. Женя Соне нравился, Шарлю — не особо. Сказал, что тот чем-то Макса напоминает. Соня ответила, что тогда точно начнет с ним встречаться, уедет в Париж, родит от него детей и отправит их на гонки, чтобы бесить Шарля даже после пенсии. Леклер написал, что бедной русской девочке никогда не заработать денег в большом и злом Париже на такую дорогую игрушку, как «Формула-1». Соня тогда отправила ему смайлик с закатывающимися глазами, лежа поперек кровати в своей темной комнате, освещенной только экраном телефона и мигающей гирляндой у окна. А потом написала: «Женя и правда неплохой вариант». Неплохой вариант. Сука. Блять. Хоть сейчас блюй. Она до сих пор помнила, как ее перекосило тогда от собственных слов. Как будто не сообщение отправила, а предала что-то очень важное внутри себя. Соня резко заблокировала телефон и швырнула его куда-то на одеяло. Вот кого она пыталась искать? «Неплохие варианты» для построения правильной семьи? Человека, с которым можно удобно существовать, чтобы никто не задавал лишних вопросов? Чтобы мама наконец перестала смотреть на нее этим тревожным взглядом? Чтобы общественность успокоилась? Чтобы жизнь стала нормальной? К тому времени Соня действительно думала, что смогла забыть ее. Что время, расстояние, новые люди и постоянная усталость наконец стерли все лишнее. Но очевидно нихуя подобного. Она тогда лежала в своей комнате и тупо смотрела в потолок, пока за окном кто-то сигналил, у соседей орал телевизор, а внутри медленно поднималась паника. Мура вспомнила все. Абсолютно все. Спроси кто-нибудь про Женю — девушка бы, наверное, даже любимый цвет его не назвала. А вот про нее… Господи. Она помнила, как та смеялась. Как хмурилась, когда читала что-то сложное. Как поправляла волосы. Как молчала. Как говорила ее имя. Все это лежало внутри Сони так глубоко, что, кажется, уже вросло в кости. И тогда она поняла, что пора валить. Что этот пиздец однажды поглотит ее с головой, а последствиями станут вещи куда хуже проебанного трикселя и статуса «фигуристки со шлейфом». Потому что триксель — это всего лишь прыжок. А вот превращаться в человека, который выбирает «неплохие варианты», чтобы случайно не почувствовать слишком много — это уже страшно. — Я люблю ее, — наконец выдыхает Соня, осознав, что они с Шарлем уже минут пять просто висят на звонке в тишине. — Я так жутко люблю ее. На другом конце несколько секунд тихо. Не неловко. Просто Шарль, как обычно, думает перед тем как сказать что-то действительно важное. — Алекс уверена, что она тебя тоже, — наконец отвечает он. — Ты ей говорил? — Софья, она умная девочка, — усмехается гонщик. — Не сомневаюсь, — закатывает глаза Мура, хотя уголки губ все равно дрогнули. Но она решает не говорить, что если Алекс достаточно умна, чтобы разгадать ее заочно, то и с самим Шарлем однажды справится запросто. — Только брак с тобой все еще вызывает некоторые сомнения. Но, возможно, это из-за Лео. — А еще Алекс считает, что тебе стоит написать ей, — как ни в чем не бывало продолжает Леклер. — Спустя почти три года? — скептически тянет девушка. — И что мне писать? — Что ты ненавидишь их всех, кроме нее. Уверен, она оценит, — усмехается Шарль. — Она же определенно любила твою «проблематичность». Иди нахуй, Шарль Леклер. Просто иди нахуй. Соня уже почти произносит это вслух, но на том конце слышится движение. Скрип двери. Тихие шаги. Потом женский голос — мягкий, сонный, теплый. Алекс. Шарль тут же отвечает ей что-то по-французски, и его голос моментально меняется. Становится таким нежным и спокойным, что у Сони внутри что-то странно сжимается. Не ревность, нет. Скорее тоска по чему-то, чего у нее никогда толком не было. По нормальности, наверное. По дому. По ощущению, что тебя любят тихо, без скандалов, без боли, без необходимости каждый раз что-то доказывать. Хотя она ведь могла это исправить. Варианты были. Были люди, готовые любить ее спокойно. Просто Соня почему-то всегда выбирала тех, рядом с кем все внутри начинало гореть. — Тебе пора, — говорит фигуристка раньше, чем Шарль успевает что-то сказать. — Соф… — Нет, правда. Иди к жене, mon cher dramatique, — неожиданно мягко произносит девушка. Потому что она правда любила их. Обоих. Даже если у них обоих ужасный вкус. Шарль тихо фыркает. — Хорошо, — наконец сдается он. — И… Соф? — М? — зажато мычит Соня, уже заранее понимая, что ей не понравится то, что он скажет. — Ты не слабая. Она морщится так, будто ей физически больно это слышать. Вот только этого сейчас не надо. Не хватало опять вспоминать про разницу в возрасте. Про то, как сильно Шарль временами напоминает Лизу. Про то, что она бросила Туктамышеву. Про то, как сильно Мура любит их обоих. Любит людей, которые умудрялись видеть в ней что-то хорошее даже тогда, когда сама Соня видела только усталую злость. Не надо. Пожалуйста. — Спокойной ночи, Шарль, — быстро обрывает девушка. — Bonne nuit, Sofia, — ласково отвечает он. Звонок обрывается. И Париж снова становится просто Парижем. Не красивой декорацией для чужих драм, не городом мечты, а просто шумным ночным городом с мокрыми улицами, желтыми окнами и людьми, которые продолжают жить свои жизни. Соня еще какое-то время стоит на балконе, облокотившись на холодные перила. Смотрит вниз. На реку огней, машин, чужих разговоров и чужих жизней. Где-то внизу смеется какая-то парочка, проезжает велосипедист, у кафе громко звенят бокалы. Жизнь продолжается так равнодушно, будто никому нет дела до того, что у кого-то сейчас внутри медленно разваливается сердце. Потом девушка медленно достает из пачки еще одну сигарету. Долго смотрит на нее, крутит между пальцев, чувствуя запах табака. И с неожиданной злостью ломает пополам. Интересно, у Сони… у ее Сони… все тот же номер? Или она уже сменила его на американский? А инстаграм?