The Moon Represents My Heart

1 января Шанхай проснулся в тишине. Это было первое, что отметил про себя Мо Шэнъян, открыв глаза. Не привычный гул далекой трассы, не сигналы машин, не утробное урчание строительных кранов - ничего. Только та самая абсолютная, первозданная тишина, которая случается в мегаполисе раз в несколько лет, когда природа на короткое время берет верх над человеческим муравейником. Он повернул голову. На подушке, под боком у него, все еще спал Мэйхуа. Его длинные волосы разметались по белой наволочке черным веером, ресницы отбрасывали мягкие тени на бледные скулы. Во сне он выглядел моложе, беззащитнее, и дыхание его было таким тихим, что Шэнъян на секунду испугался - дышит ли? Потом заметил едва уловимое движение плеча и успокоился. Он осторожно приподнялся, чтобы не разбудить, и взглянул в окно. И замер. Ночью выпал снег. Не тот жалкий, тающий на лету снежок, которым Шанхай обычно отделывается за зиму. Настоящий снегопад - город укрыло белым покрывалом, превратив привычные серые крыши, черные ветви платанов и бетонные коробки высоток в подобие старинной гравюры. Солнце, холодное и яркое, только начинало подниматься над Пудуном, и его лучи разбивались на миллионы искр в снежных кристаллах. Шэнъян не удержался и тихо, почти беззвучно, выдохнул: - Ох, черт… Мэйхуа шевельнулся. - Что? - спросил он сонно, не открывая глаз. - Снег. Мэйхуа помолчал секунду, потом медленно приоткрыл правый глаз. Увидел. И замер, как и Шэнъян минуту назад. - Когда мы в последний раз… - начал он и не закончил. Они лежали рядом, глядя на заснеженный город через панорамное окно, и тишина вокруг была такой же белой и чистой, как первый снег нового года. Выехали они ближе к полудню. Снег к тому времени уже начал подтаивать на асфальте, превращаясь в серую кашу, но на крышах, деревьях и газонах он еще держался, и город выглядел необычно - припорошенным, притихшим, немного сказочным. Шэнъян вел машину медленнее обычного, осторожно объезжая лужи и скользкие участки. Мэйхуа сидел рядом, положив руки на колени, и смотрел в окно. Он был одет в свое любимое кашемировое пальто пепельного цвета, под которым виднелся тонкий светло-серый свитер. Волосы он сегодня собрал не в хвост, а в небрежный узел на затылке, из которого выбивались несколько прядей - наверное, забыл заколоть, выходя из дома. - Замерз? - спросил Шэнъян, включая подогрев сиденья. - Нет. Просто смотрю. - На что? - На снег, - ответил Мэйхуа и добавил тише: - Он всегда так странно пахнет. Свежестью и… тишиной. Шэнъян покосился на него. Профиль Мэйхуа на фоне белого, заснеженного пейзажа казался вырезанным из слоновой кости. Он подумал о том, как три года назад не мог и представить, что этот человек будет сидеть рядом с ним в машине в новогоднее утро, говорить о запахе снега и поправлять выбившуюся прядь, даже не замечая этого движения. Как все меняется. - Сначала к тебе, - сказал он, сворачивая на знакомую улицу. - За цветами. Мэйхуа кивнул. … Магазин "Мэйхуа" встретил их тишиной и полумраком. Окна были затемнены, на двери висела табличка "Закрыто", но у Мэйхуа были ключи. Он открыл замок, и колокольчик над дверью издал одинокий, звонкий звук, нарушивший утреннюю тишину. Внутри пахло сухой землей, хвоей и чем-то сладковатым - может быть, засохшими лепестками. Мэйхуа включил свет, и помещение ожило: стеллажи с горшками, холодильник со срезанными цветами, прилавок с кассовым аппаратом и старой керамической кружкой, в которой до сих пор стоял недопитый чай. Мэйхуа собрал букет из белых пионов, и протянул Шэнъяну. - Я быстро, - сказал он. - Только заберу кое-что из подсобки. Ты подожди в машине, хорошо? Я догоню. - Не хочешь, чтобы я видел? - прищурился Шэнъян. - Секрет, - улыбнулся Мэйхуа. - Новогодний. - Ах вот оно что. Шэнъян хотел сказать что-то еще, но Мэйхуа уже скрылся за дверью в подсобное помещение, оставив его стоять посреди магазина. Шэнъян усмехнулся, покачал головой и вышел на улицу. Снег под ногами хрустел, и этот звук был до смешного приятным - детским и чистым. Он сел в машину, завел двигатель, чтобы согреться, и стал ждать. Внутри магазина, в подсобке, Мэйхуа открыл нижний ящик стола, где хранил вещи, не предназначенные для чужих глаз. В картонной коробке, перевязанной простой бечевкой, лежал подарок, который он выбирал почти месяц. Старая пластинка с записью Рахманинова - второго фортепианного концерта, того самого, о котором Шэнъян однажды обмолвился, что слушал его в юности. Пластинку он нашел на аукционе, оригинальное издание семидесятых, и цена была запредельной, но он не жалел. Он завернул ее в плотную бумагу, перевязал бечевкой и теперь держал в руках, чувствуя под пальцами шершавый картон и гладкую ленту. Он уже взял коробку, повесил ключи на крючок у двери, надел пальто, собираясь уходить, когда колокольчик над входом звякнул. Двое мужчин переступили порог. Первым вошел высокий, широкоплечий, в черной кожаной куртке, расстегнутой на груди. На шее у него виднелась татуировка - ветка цветущей сливы, тонкая, изящная, странно контрастировавшая с его крепкой фигурой. Лицо его было напряженным, глаза покрасневшими, как будто он не спал всю ночь или плакал. Второй был ниже, тоньше, одет в длинный серый тренч, завязанный поясом. Его длинные волосы были собраны сзади в низкий хвост. Он выглядел спокойнее, но рука его лежала на локте спутника, поддерживая, направляя. Они остановились на пороге, огляделись неуверенно, словно не зная, можно ли им здесь быть. Увидев Мэйхуа в пальто, с коробкой в руках, высокий мужчина сделал шаг назад, собираясь извиниться. - Прошу прощения, - сказал Мэйхуа вежливо, но твердо. - Сегодня магазин не работает. Он уже повернулся к двери, когда его взгляд задержался на их лицах. На том, как высокий мужчина сжимает кулаки, как его спутник чуть заметно поглаживает его локоть, как их дыхание - одно частое и сбивчивое, другое глубокое и ровное - сливается в едином ритме. И что-то в этой картине - в этой попытке держаться, в этой невысказанной, огромной боли - кольнуло его прямо в грудь. Он остановился. - …но я могу собрать для вас букет, - добавил он мягче. - Если заплатите наличными. Высокий мужчина выдохнул так, словно ему разрешили вздохнуть. Его плечи, напряженные до предела, чуть опустились. - Да, - сказал он, и голос его был хриплым, как после долгого молчания. - Без проблем. Спасибо. Мэйхуа поставил коробку с подарком на прилавок. Повесил ключи обратно на крючок. Медленно, не торопясь, снял пальто. Под ним был тонкий светло-серый свитер, а под свитером - рубашка с рукавами, закатанными до локтя, открывающими тонкие, бледные запястья. Он взял с вешалки фартук, висевший на спинке стула, надел его, завязав тесемки за спиной. - Какие будут пожелания? - спросил он, поворачиваясь к покупателям. Высокий парень в куртке открыл рот, но не издал ни звука. Его взгляд был устремлен куда-то в пространство за спиной Мэйхуа, и в этом взгляде была такая пустота, что у Мэйхуа похолодело внутри. Он уже видел такие глаза. У себя в зеркале, много лет назад. Мужчина в сером тренче шагнул вперед. Он встал рядом со своим спутником, почти вплотную, и произнес тихо, но твердо: - Это на могилу ребенку. Девочке. Слова повисли в воздухе. Мэйхуа замер на секунду, его рука застыла над стеллажом с лентами. В голове промелькнуло что-то далекое, почти стертое временем: маленький мальчик, который утонул в озере. Чжао Син. Удача. И мать Шэнъяна, ищущая своего призрачного сына в каждом молодом человеке. Он заставил себя выдохнуть, выровнять дыхание. - Какой был у нее любимый цвет? - спросил он, и голос его прозвучал ровно, хотя внутри все сжалось. Высокий парень в куртке стоял, прикрыв глаза ладонью. Его пальцы дрожали. Когда он заговорил, голос его сорвался, разбился на осколки: - Я… Я даже не знаю, какой у нее был любимый цвет… Его партнер шагнул еще ближе. Он положил руку на его плечо - осторожно, как на спящего, чтобы не напугать резким движением. А потом медленно провел ладонью по его спине, от лопаток до поясницы. Размеренно. Успокаивающе. - У детей в этом возрасте каждый день новый любимый цвет, - сказал он тихо. Его голос был низким, спокойным. - Сегодня розовый, завтра желтый, послезавтра - синий. Они не успевают выбрать один. Мэйхуа смотрел на них. На то, как рука второго покупателя замерла на пояснице спутника, как тот, высокий, подался навстречу этому жесту, не отнимая руки от лица. На их общую боль, которую они несли вдвоем, и от этого она казалась чуть менее неподъемной. - Я могу выбрать розовые и желтые хризантемы, - сказал Мэйхуа. - Будет красиво и уместно. Парень в куртке убрал руку от лица. Глаза его были красными, под глазами залегли глубокие тени, но он держался - дышал глубоко, размеренно, как будто считал про себя. - Да, - сказал он. - Спасибо. Розовый ей ведь наверняка нравился? - Конечно, - второй улыбнулся - мягко, печально, и в этой улыбке было столько любви, что Мэйхуа на секунду отвел взгляд. - Розовый отлично подходит. Мэйхуа подошел к холодильнику. Открыл дверцу, и холодный, влажный воздух пахнул ему в лицо. Он выбрал несколько крупных розовых хризантем - пышных, с тяжелыми головками. Добавил к ним желтые - помельче, более нежные. Подумал и добавил несколько белых, чистых, как сегодняшний снег за окном. Его пальцы работали быстро, но бережно, как будто каждый цветок был живым существом, которое нельзя ранить. Он добавил веточки гипсофилы - белые, воздушные облачка, - и несколько листьев папоротника для зелени. Стебли он подрезал под углом, чтобы они лучше стояли в воде, но букет был траурным - таким, который кладут на могилу, а не ставят в вазу. Перевязал его белой атласной лентой, завязав простой, но аккуратный бант. - Можете добавить еще ленту? - вдруг спросил высокий мужчина, и голос его снова дрогнул. - Цветную? Не хочу, чтобы была только белая… Мэйхуа кивнул. Он полез в коробку под прилавком, где хранил ленты на все случаи жизни. Его пальцы перебирали мотки - розовый, голубой, зеленый - и остановились на яркой, солнечно-желтой. Цвет надежды, подумал он. Цвет жизни. Он достал ее. - Такая подойдет? Высокий парень посмотрел на ленту. Его губы дрогнули, он сглотнул, и Мэйхуа увидел, как по его щеке скатилась одна-единственная слеза. Он смахнул ее быстро, почти сердито. - Да, - прошептал он. - Спасибо. Мэйхуа перевязал букет желтой лентой поверх белой, поправил концы, чтобы смотрелось аккуратно. Потом протянул его. Парень в куртке принял букет обеими руками, как принимают святыню. Он смотрел на цветы, и в его взгляде была такая нежность и такая боль одновременно, что у Мэйхуа защипало в глазах. Он заставил себя отвернуться, принять купюры из рук второго покупателя - тот расплатился наличными, быстро, не глядя на сдачу. Они вышли из магазина вместе с Мэйхуа. Высокий парень обернулся, хотел что-то сказать, но только кивнул и, прижал букет к груди. Мэйхуа посмотрел на них в последний раз, потом перевел взгляд на машину Шэнъяна. Тот уже вышел из электрокара и стоял, опершись на дверцу, глядя на него с терпеливой улыбкой. Не спрашивая, не торопя. Просто ждал. Мэйхуа вздохнул, запахнул пальто и пошел к машине. - Извини, задержался, - сказал он, подходя. Шэнъян открыл перед ним дверь, помог сесть в машину, сам обошел и сел за руль. - Ничего. Он завел мотор. В салоне было тепло, пахло кожей и кофе из термоса, который Шэнъян прихватил из дома. - Твой магазин действительно популярен, - заметил Шэнъян, выруливая с парковки. - Даже сегодня покупатели. Мэйхуа сидел, глядя на коробку у себя на коленях. Ему почему-то не хотелось сразу вручать подарок. Он хотел подержать его еще немного, ощущая под пальцами шершавый картон и гладкую бечевку. - Им нужен был букет на могилу ребенка, - сказал он тихо. Шэнъян помолчал. Его руки на руле чуть напряглись, потом расслабились. - Ребенка… - повторил он. Больше ничего не сказал, но Мэйхуа почувствовал, как его взгляд на мгновение стал тяжелее, ушел в себя. Машина ехала по мокрому асфальту, и солнце, пробиваясь сквозь редкие облака, отражалось в лужах ослепительными, рваными бликами. Снег по краям дороги уже начал таять, обнажая серый бетон, но на ветвях платанов он еще держался, и город казался нарисованным белой тушью по серой бумаге. - Между прочим, - сказал Мэйхуа, все еще глядя в окно. - Тот высокий парень в куртке не показался тебе знакомым? Шэнъян бросил на него быстрый взгляд. Его брови чуть сдвинулись. - Да я его не разглядывал, - сказал он, и в его тоне, ровном и спокойном, Мэйхуа вдруг уловил едва заметную, острую нотку. - А что? Понравился тебе? Мэйхуа медленно повернул голову. Он посмотрел на профиль Шэнъяна - идеально прямой нос, сжатые губы, взгляд, устремленный на дорогу, но слишком прямой, слишком сосредоточенный. И уголок рта, чуть-чуть опущенный. И вдруг рассмеялся. Негромко, но искренне, откинув голову на подголовник. - Хах, - выдохнул он, все еще улыбаясь. - Да нет. Говорю же, показался знакомым. А ты ревнуешь? - Вовсе нет, - слишком быстро ответил Шэнъян. Его пальцы чуть крепче сжали руль. - Просто спросил. Мэйхуа смотрел на него, и в груди у него разливалось что-то теплое, мягкое, совсем не подходящее к морозному январскому дню. Он протянул руку и осторожно коснулся пальцами щеки Шэнъяна, кончиками, проводя по скуле, по краю челюсти, останавливаясь у подбородка. - Не ревнуй, - сказал он. - Во-первых, он не в моем вкусе. - А какой у тебя вкус? - спросил Шэнъян, и его голос вдруг стал ниже, глубже. - Вот упрямый, - сказал Мэйхуа, убирая руку. - Во-вторых, он пришел вместе со своим парнем. А в-третьих… Он замолчал. Шэнъян покосился на него, ожидая. - В-третьих, я люблю только тебя, - сказал Мэйхуа просто, как о чем-то давно решенном, не требующем доказательств. В машине стало тихо. Слышно было только мерное жужжание мотора и шум шин по мокрому асфальту. - Откуда ты знаешь, что это был его парень? - спросил наконец Шэнъян. - Может, друг. - Просто знаю, - ответил Мэйхуа, глядя на мелькающие за окном дома, на снег на крышах, на редких прохожих, кутающихся в шарфы. - Это видно. Шэнъян усмехнулся, и напряжение в его плечах наконец отпустило. - Ладно, - сказал он. - Я понял. Не буду ревновать. … Они ехали дальше. Небо становилось все светлее, облака рассеивались, и солнце, уже не зимнее, а почти весеннее, заливало машину теплым, золотистым светом. Шэнъян думал о том, как три года назад ехал по этой же дороге один. В машине пахло холодом и одиночеством, и он даже не мог представить, что когда-нибудь кто-то будет сидеть на пассажирском сиденье, смеяться над его ревностью и говорить ему "я люблю только тебя". Он думал о тех двоих в цветочном магазине - о мужчине с татуировкой сливы на шее, который не знал, какой цвет любила его дочь, и о его партнере, который держал его за руку и дышал за двоих. Он думал о том, как легко потерять, и как трудно найти, и как важно - как невыразимо важно - найти того, кто не даст упасть, кто будет рядом в самый тяжелый час, даже если не знает правильных слов. Он знал, что уже нашел такого человека. И этот человек сидел сейчас рядом, держа на коленях картонную коробку, перевязанную бечевкой, и смотрел в окно на тающий снег, и на губах его блуждала тихая, спокойная улыбка. - О чем задумался? - спросил Мэйхуа, не поворачивая головы. - О том, что мне повезло, - ответил Шэнъян. Мэйхуа медленно повернулся к нему. В его разноцветных глазах - темном и бледно-голубом - отражался белый, заснеженный мир за окном, и в них не было больше ни боли, ни страха, ни пустоты. Только свет. - Мне тоже, - сказал он. - Повезло. Шэнъян протянул руку, не снимая с руля, и Мэйхуа накрыл ее своей ладонью - тонкой, прохладной, с грубоватой кожей флориста. Так они и ехали дальше, вверх по дороге, к кладбищу, к могиле матери, к новому году, к новой жизни, которая когда-то казалась невозможной, а теперь была просто - их общей, обычной, удивительной жизнью. Под солнцем, по мокрому асфальту, мимо тающего снега на ветвях старых платанов.