Правда или действие?

Зимний вечер в городе наступает рано, крадя последние краски дня у неторопливого солнца. Небо, всего час назад бывшее перламутрово-серым, теперь густеет до цвета мокрого асфальта, и в его глубине зажигаются первые робкие огоньки. Воздух холодный и звонкий, он обжигает щеки и щиплет ноздри, но при этом удивительно чист и прозрачен. Каждый выдох превращается в маленькое пушистое облачко, которое на мгновение зависает в застывшем воздухе и тает. Утоптанная поверхность искрится под светом фонарей, словно рассыпанные крошки слюды. Город одевается в огни. Фары машин вырисовывают на мокром асфальте длинные, растянутые блики — алые и белые полосы. Витрины магазинов пылают роскошными оазисами тепла, за стеклами которых разворачиваются маленькие миры — наряженные елки, сверкающие гирляндами, искусственные снеговики и груды нарядных коробок. Существа кутаются в пальто и пуховики, торопливо перебегая от островка света к островку. Слышен смех, приглушенный шарфами, и отрывистые фразы, уносимые ветром. Откуда-то из кафе доносится соблазнительный запах горячего шоколада и корицы, смешанный с острым ароматом жареных каштанов, если повезет. Где-то вдали звенят трамваи, их звук в морозном воздухе кажется особенно чистым и металлическим. Окна в многоэтажках зажигаются одно за другим, как сотни маленьких экранов. В них угадываются силуэты существ, возвращающихся домой, снимающих тяжелые куртки. Там, за стеклами, — свой, домашний вечер: тепло батарей, уютный свет торшера и чашка чего-то согревающего в руках. Просторная гостиная в квартире Вий тонула в уютных сумерках, нарушаемых лишь мерцанием огромного телевизора на стене и мягкой подсветкой потолка. Огни небоскребов и улиц дрожали в морозном мареве, как рассыпанные бриллианты, создавая живой, но беззвучный спектакль. Сама квартира дышала тихой роскошью. Гладкие поверхности мраморного пола, глянцевая кухня-остров вдали и матовая барная стойка из темного дуба, за которой выстраивались хромированные стойки для бокалов. Все было безупречно, минималистично и дорого. В углу гостиной, отражаясь в темном стекле телевизора, стояла высокая живая ель. Она была украшена изысканно: шары глубоких цветов — бордо, изумруд, золото — и тонкие нити серебристой гирлянды, которая переливалась медленным, завораживающим потоком. Аромат хвои и мандаринов висел в воздухе, смешиваясь с едва уловимым запахом дорогой парфюмерии Лидии. Лидия сидела, поджав под себя ноги, закутавшись в плед. В ее руках была кружка с дымящимся какао, над которым колыхался легкий пар. Свет от экрана танцевал на ее лице, подсвечивая то задумчивый, то улыбающийся взгляд. На журнальном столе перед ними стояла тарелка с остатками рождественского печенья в виде звездочек, припорошенного сахарной пудрой. Вий, сменивший верх купальника на просторный черный кашемировый худи, откинулся вглубь дивана, его поза выражала расслабленную сосредоточенность. На экране разворачивалась черно-белая классика — какой-то старый голливудский мюзикл. Звук был приглушен, превращая диалоги и музыку в убаюкивающий фон. — За окном так шумно… Слышу голоса существ, рёв моторов машин , — не глядя на брата, сказала Лидия, кивнув в сторону окна, где в свете уличных фонарей кружились редкие пушистые хлопья. Вий повернул голову, его взгляд скользнул по зимнему пейзажу, а затем вернулся к сестре. — Только за окном шумнее. А здесь... тихо , — он потянулся к своему бокалу, где на донышке оставалось немного виски, и сделал небольшой глоток. — Даже дома ты умудряешься пить алкоголь. Самому не надоело? Каждый день я чувствую от тебя запах виски, вина, коньяка и, в конце концов, шампанского. К сигаретам твоим я уже привыкла, но к алкогольным привычкам… — И к этому привыкнешь , — снова сделав небольшой глоток. — Когда -нибудь я спрячу от тебя все спиртные напитки. Слушай, давай поиграем во что-нибудь? Вий приподнял бровь и посмотрел на Лидию. — Мне тебе сказать, сколько нам лет для игр? — А какая разница? Взрослые тоже могут во что-нибудь поиграть. Или что? Струсил? Трусишка Вий боится проиграть своей старшей сестре? — свет от телевизора мягко скользил по ее лицу, но не мог погасить тот внезапный огонек, что вспыхнул в ее глазах. Уголки ее губ дрогнули, а затем медленно, почти лениво, поползли вверх, вычерчивая на лице выражение, которое Вий знал с детства — смесь хитрой умудренности и безудержного ехидства. Вий ненавидел этот взгляд. Ненавидел ту хитрую, кошачью усмешку, что играла на ее губах. В этот момент она смотрела на него не как на взрослого мужчину, а как на того самого мальчишку, который когда-то пытался спрятать разбитую вазу или солгать о двойке в дневнике. Он чувствовал, как под идеально сидящим кашемировым худи напрягаются мышцы плеч, а пальцы сами по себе ищут, что бы сжать — край подушки, бокал, что угодно, чтобы дать выход этой мгновенной, острой вспышке раздражения. — Ненавижу, когда ты так смотришь на меня , — его пальцы от ярости стали сжимать бокал с виски. — А я люблю издеваться над тобой таким взглядом. Мне нравится смотреть, как ты бесишься из-за него, да и… Ты не сможешь ударить свою сестру по лицу. — Ладно! Соглашусь я на твою игру! Только не делай своё распутное лицо таким. Ненавижу, когда ты так делаешь. Появляется желание прописать тебе хороший удар по лицу. — Ну, этого сделать не сможееееееешь . — Мгновенно атмосфера в гостиной переменилась. Прежняя, легкая и ехидная Лидия ушла, будто ее и не было. Воздух стал гуще, тяжелее, наполнившись внезапным, почти осязаемым напряжением. Ее улыбка, только что колкая и насмешливая, медленно распалась. Но не исчезла. Легкий румянец тронул ее скулы, и она медленно, почти демонстративно провела кончиком языка по внутренней стороне губы, не скрывая теперь своего интереса. — О чём ты думаешь , шлюха? — Да так… Мальчика одного вспомнила… С которым я… Вий в ту же секунду перебил её. — Заткнись. Что там у тебя за игра? — А, точно, игра… — Я надеюсь, что игра будет без изнасилования своего родного брата. — Пф… Я знаю, как ты ненавидишь инцест, но это не та игра. — А какая тогда? — Правда или действие. Вий слегка выпучил глаза и странно посмотрел на свою сестру. — Ты , блядь, сейчас серьёзно? Правда или действие? Ты шутишь? Я бы поиграл в игру «Догони меня, кирпич» , кажется, эта игра была бы намного интереснее, чем правда или действие. — Нет. Будет у нас игра «правда или действие». Или струсил? — Ладно. Играем в эту дрянь. — Отлично , — Лидия улыбнулась, затем поставила кружку с какао на столик. — Тааак… Правда или действие? — Ну, правда. Лидия снова улыбнулась. — Ты хотел когда-нибудь убить ангела? — Хотел и сейчас хочу. Ненавижу этих белоснежных святош , — Вий повернул голову к окну и тихо произнёс: — И ненавижу я их за то, что они делали со мной. — Что ты там сейчас сказал? Мужчина снова повернулся к сестре. — Да ничего. — Ну ладно. Теперь твоя очередь. — Правда или действие? — Вий снова поднёс к губам бокал с виски и немного отпил. — Действие. — Действие, говоришь? — его голос был тихим, почти шепотом, но в нем звенела сталь. Он сделал паузу, наслаждаясь возникшим напряжением. — Прекрасно , — он медленно поставил свой бокал на стол, звон хрусталя прозвучал как выстрел в тишине. Вий не изменил позы. Он все так же полулежал на диване, откинувшись на спинку. Но его расслабленность внезапно стала обманчивой, как спокойствие хищника перед прыжком. И всё исходило от его взгляда. Он смотрел на Лидию, и его взгляд был будто раскаленным стальным шилом. Он видел, как она напряглась, как ее собственная уверенность начала трещать по швам под этим безжалостным, испытующим давлением. Он наблюдал за малейшим изменением в ее выражении, смакуя мгновение, растягивая его, словно сладкую паутинку. Уголки его губ медленно, почти незаметно, поползли вверх, но это была не улыбка. Это был оскал. Жесткая гримаса, в которой не было ни капли тепла, лишь удовлетворенное предвкушение. — По твоей роже я чувствую, что буду выполнять что-то ужасное или даже мерзкое , — сказала Лидия и немного напряглась. — Встань на колени, подползи к тому ковру в прихожей у порога… и громко, на весь дом, прогавкай три раза. Как собачка, которую поймали на месте преступления. С полной самоотдачей . — Вий знал, что такое действие для Лидии будет самым позорным и унизительным. — Вот сволочь. — Komm schon, mein geliebter Hund, befolge den Befehl für deinen Hund . — по его лицу скользнула та самая, ядовитая, ехидная улыбка, от которой кровь стыла в жилах. Встав с дивана, Лидия отправилась к порогу у прихожей. Она смотрела на Вия, и в этом взгляде была такая ненависть, что, казалось, воздух мог воспламениться. Лидия не смотрела больше на него, ее взгляд уткнулся в узоры на дорогом персидском ковре перед порогом. Опуститься на колени было самым трудным. Она сделала это не плавно, а резко, будто ее ноги подкосились, ударив коленями о твердый пол. Ее пальцы впились в мягкий ворс ковра, белые от напряжения. Она замерла на мгновение, собираясь с силами, борясь с рвотным рефлексом от собственного унижения. И тогда раздался первый лай. — Гав! Второй был громче, отчаяннее, пропитанный стыдом, который прожигал ее насквозь. — ГАВ! На секунду Лидия замолчала, а из гостиной послышался голос Вий. — Я не слышу последний лааааай… Шлюшка моя, лаять будем или нет? — Сучёныш… И третий лай был обращен прямо к нему. В этом лае звучала злость, и позор, и обещания мести. — ГАВ!!! — Gut gemacht, mein Lieblings-Hündchen . Рванувшись с колен одним резким, некрасивым движением, Лидия встала и вернулась назад в гостиную. Там её ждал с довольной улыбкой её брат. — Доволен, избалованный проститут? — Да, пх, очень доволен. Она села на диван, но уже отодвинувшись от него. — Оу? Моя любимая шлюшка-сестричка на меня обиделась. Так мило. — Правда или действие , — сказала та с злостью и желанием мести. — И кстати , два раза нельзя выбирать одно и то же. — Mädchen. Действие. — Пиздец тебе, сучара , — произнесла она у себя в мыслях, а затем сказала: — Я знаю, как ты ненавидишь детей и подростков, так что… Возьми из детского дома одного подростка и обеспечивай его до совершеннолетия. Слова Лидии повисли в воздухе не как просьба, а как акт тщательно спланированного психологического террора. Сначала Вий не поверил. Просто уставился на нее, ожидая, что вот сейчас ее губы дрогнут в той самой ехидной улыбке, и она скажет «шучу». Но это была отнюдь не шутка. — Что? — его голос был не громким, а каким-то сплющенным, густым от ярости. — Оглох, урод? Я сказала: возьми из детского дома одного подростка и обеспечивай его до совершеннолетия. И это не отменяется. — Ты знаешь , — он задохнулся, подбирая слова, которые были бы чистым матом, — что я думаю об этих… этих сопливых, наглых, неблагодарных уродах. Он прошелся по комнате, его пальцы сжались в кулаки так, что кости побелели. Лидия так же продолжала сидеть на диване и наблюдать за действиями Вия. Ее выражение было спокойным, почти невинным, но в глубине глаз он прочитал то самое холодное торжество. Вий ненавидел детей и подростков. Ненавидел их гормональную неуравновешенность, их тупую музыку, их вечное «а чё такое», их уверенность, что мир им что-то должен. — Привести сюда какого-то… подростка? Чтобы он тыкался в мои вещи? Сидел на моем диване? — он смотрел на Лидию, и его лицо исказила гримаса чистого, беспримесного отвращения. Лидия намеренно занесла ядовитое лезвие именно туда, где он был наиболее уязвим. И она мягко усмехнулась. Не ехидно, а почти жалостливо. — Смотри на себя, Вий , — она ленивым жестом обвела его фигуру. — Фотомодель, сутенёр, а на деле… Обычный слабак, который боится ответственности размером с одного нескладного подростка. Ты умеешь только бухать и командовать, Вий. А создать что-то? Взять на себя реальную, живую ответственность за кого-то, даже на время? Это тебе не по силам. Это для взрослых. А ты , — она снова усмехнулась, и в этой усмешке была ледяная жалость, — всего лишь перепуганный мальчишка, который прячется за своими деньгами и властью, потому что боится настоящих вызовов. Она откинулась на спинку дивана, скрестив руки, ее взгляд стал холодным и неумолимым. — Так что да, отказывайся. Упирайся. Докажи всем, и в первую очередь себе, что я абсолютно права. Ты — слабак, который не может справиться с простым «действием». Как жалко. Вий стоял не двигаясь, и казалось, тень от его фигуры на стене стала темнее и угрожающее. Когда он наконец заговорил, его голос был чужим — низким, безжизненным, будто скрип ржавых ворот. — Хорошо . — Одно-единственное слово. Но оно прозвучало не как согласие, а как приговор самому себе. Он медленно перевел взгляд на Лидию, и в его глазах не было ничего, кроме ледяного, бездонного отвращения. Его губы искривились в подобие улыбки, которая была страшнее любой гримасы ярости. — Ты добилась своего. Я возьму этого… этого юного гения . — он произнес это с такой ядовитой интонацией, что слово «юный» прозвучало как самое грязное ругательство. В его голосе сквозь ледяную сдержанность прорывалась плохо скрываемая ненависть. Каждый слог был отточен, как лезвие, и направлен против нее. — Но не жди, что я буду ему читать сказки на ночь или водить за ручку в парк. Он получит крышу над головой и еду. И тишину… — он не договорил, но в его взгляде было всё сказано. Лидия похлопала в ладоши и улыбнулась. — Молодец! Так держать! Каждый мужик должен брать на себя ответственность! С завтрашнего дня хочу видеть тебя с одним маленьким подростком. Надеюсь, он будет милый. Я горжусь тобой, что ты решил взять ответственность. Это по-взрослому. По-настоящему. А сейчас садись на диван рядом со мной, хватит на сегодня битв. Скоро начинается тот самый фильм, о котором я тебе говорила. Триллер. Без глупых романтических линий, обещаю . — в ее глазах читалось не просто удовлетворение, а глубокое, безмолвное торжество. Вий тяжело вздохнул, усевшись на диван рядом с сестрой. Он не смотрел на Лидию, его взгляд был прикован к темному экрану. Лидия, не говоря ни слова, лишь слегка улыбнулась уголком губ, поправила плед и стала смотреть фильм вместе с братом.