Сисьге Йаванны

Феанаро лежал, прижимая к себе тяжело дышащего парня, и бережно перебирал его жесткие волосы. В шатре постепенно бледнел сумрак, уступая место холодному рассвету Митрима, а три Сильмариля у колыбели продолжали ровно и чисто озарять золото детских волос. Тело короля всё еще горело от пережитого жара, и внутри наконец-то звенела тишина — ангбандский кошмар был выжжен дотла этой безумной, исступленной страстью. Но вместе с рассветом возвращалась реальность. За тонкими стенами шелка просыпался лагерь. Там были его сыновья, там стояло войско Нолофинвэ . «Мы выжили, — думал Феанаро, и его взгляд становился жестким, кристально ясным. — Мы вывернули наизнанку Ангбанд, вернули Камни и обманули Врага. Но сейчас этот мир потребует от нас новую пошлину. Он потребует, чтобы мы снова спрятались. Чтобы этот парень уходил из моего шатра до рассвета. Чтобы он продолжал играть роль безмолвного спутника, пока мои подданные будут строить догадки и шептаться за нашими спинами». Король перевел взгляд на спокойное лицо спящего на его плече пришельца. Этот смертный отдал его дочерям корону, выжег себе кожу кислотой ради него и намертво врос в его жизнь, ни разу ничего не попросив взамен. «Я — Феанаро, — мысленно произнес он, и внутри него с новой, неостановимой силой заклокотало прежнее яростное пламя духа. — Я поднял мятеж против Валар, я повел свой народ через льды и тьму. Неужели теперь, пройдя через распятие плоти, я стану трусливо оглядываться на мнение собственных кузнецов и воинов? Неужели я заставлю человека, который спас мою кровь, прятать наши отношения, словно это новый постыдный грех?» Мысль о том, чтобы запереть их союз в рамки тайных ночных визитов, показалась королю нолдор куда более унизительной, чем само проклятие Йаванны. Гордость первого дома нолдор сейчас парадоксальным образом выкристаллизовалась в абсолютное, бронебойное упрямство. «Пусть смотрят, — окончательно решил Феанаро. — Пусть шепчутся, пусть захлебываются своим ошеломлением. Нам нечего стыдиться да хоть перед всей Ардой. Этот парень — мой. И если кому-то из нолдор не нравится, что рядом со мной стоит тот, кто вынес Сильмариллы из крепости Врага — пусть попробует сказать мне это в лицо». Не жестко, но упрямо он потряс парня за плечо, заставляя того открыть глаза. Пришелец сонно моргнул, уставившись на короля, и привычно повязал свою неизменную красную бандану. — Мы выйдем вместе, — негромко, но со всей непреклонной волей произнес Феанаро. — И весь Митрим увидит, что отныне мы едины. Нам больше незачем прятаться. Парень замер, поправляя узел банданы на затылке и всматриваясь в его сверкающие глаза, и на его лице появилась та самая широкая, ослепительная улыбка: — Ну, мастер... Твои сыновья точно обалдеют. Но раз ты готов — я только за. Пошли, устроим им культурный шок. Полог шатра с сухим шелестом отлетел в сторону, и утреннее солнце Митрима ярким, слепящим веером ударило в лицо. Они вышли на порог, обнявшись. И это не были дежурные, воинские или дружеские объятия братьев по оружию. Парень уверенно и крепко держал короля нолдор за талию, а Феанаро, чья голова была гордо вскинута, собственнически и властно положил руку ему на плечо. В каждом их движении, в том, как переплетались их тела, читалась очевидная, вызывающая чувственность и бесповоротная общность, напрочь исключавшая любые иные толкования. Первые секунды лагерь просто вымер. Наступила такая пронзительная, вакуумная тишина, словно само время в Белерианде споткнулось и застыло. Десятки эльфийских воинов, кузнецов и патрульных, бодрствовавших у костров, замерли на месте, уставившись на эту пару расширенными от ошеломления глазами. Маэдрос и Келегорм, несшие утреннюю стражу у входа в шатер отца, обернулись одновременно. Лицо Келегорма вытянулось, а его бледные губы беззвучно зашевелились, силясь сгенерировать хоть одно ругательство, но разум принца выдал абсолютный, глухой сбой. Его рука, рефлекторно дернувшаяся было к рукояти меча при виде иномирца, бессильно опала вдоль бедра. Маэдрос же отреагировал совсем иначе. Старший сын сначала тоже замер, вглядываясь в лицо пришельца. Но уже через миг, уловив по живому нерву осанве всю ту леденящую, нерушимую решимость, с которой отец прижимал к себе смертного, Маэдрос шумно выдохнул. На его лице медленно проступило выражение безмерного, усталого облегчения. Он сделал шаг вперед, вставая по правую руку от Феанаро, и первым среди застывшего лагеря склонил голову в знак безоговорочного, молчаливого признания этого немыслимого союза. — Так у нас теперь, получается, не король, а королева... с консортом? — выдавил наконец Келегорм, и его голос, сорвавшийся на нервный, задушенный смешок, прозвучал в гробовой тишине лагеря неожиданно громко. Сама мысль о том, что величайший правитель нолдор, поднявший мятеж против Валар, теперь демонстративно стоял в объятиях жилистого смертного, полностью уничтожала в голове Турко все привычные представления об иерархии и законах Арды. Маэдрос при этих словах брата лишь тяжело, предостерегающе вздохнул и до хруста сжал свою здоровую ладонь, готовый лично заткнуть Келегорму рот, если тот посмеет развить эту тему дальше. Однако Феанаро даже не шелохнулся. Он лишь чуть сильнее прижал к своему боку ухмыляющегося пришельца, а его глаза обдали сына таким леденящим, выжигающим презрением, что Келегорм инстинктивно вжал голову в плечи. — Называй это как хочешь, Туркафинвэ, — негромко, но с пугающей, непреклонной силой отозвался король нолдор, и его голос заставил патрульных у костров слаженно вздрогнуть. — Но этот «консорт» в одиночку вывернул Ангбанд наизнанку и принес твоим сестрам их законное наследие, пока ты здесь чистил свои стрелы. Так что придержи язык, если не хочешь провести следующий месяц на самых дальних постах у Тангородрима. Парень в красной бандане лишь весело прищурился. Он поудобнее перехватил Феанаро за талию и ослепительно улыбнулся Келегорму своими ровными, спиленными зубами, всем своим видом показывая, что титулы его волнуют меньше всего на свете. Келегорм от такого отцовского ответа мгновенно растерял остатки своего нервного веселья. Он шумно сглотнул, чувствуя, как под пристальным, выжигающим взглядом Феанаро вся его дерзость осыпается пылью. Охотник перевел взгляд на ухмыляющегося парня, чья ладонь так и осталась лежать на королевской талии, и понял, что спорить бесполезно. — Я понял, отец, — сдавленно и тихо буркнул Келегорм, примирительно вскидывая ладони и отступая на шаг назад. — Молчу. Про дальние посты шутку оценил. Он отвел глаза, и поспешно зашагал прочь к коновязям, делая вид, что ему срочно нужно проверить седла. Весь его воинственный пафос был окончательно смят. Маэдрос, дождавшись, пока брат скроется из виду, еще раз понимающе и серьезно кивнул отцу и тому, кто стоял с ним рядом. * * * Прошло несколько лет упорного, кропотливого труда, прежде чем первая вычислительная машина на чистейших кристаллах митримского кварца и логических платах наконец заработала. Попаданец, Феанаро и Нолофинвэ создали не просто устройство, а настоящий технологический шедевр, который без единого выстрела сделал то, чего не смогли бы добиться все эльдарские армии. Кульминацией их тайного проекта стала одна, самая нужная игра. Они ухитрились популяризовать в цитадели Ангбанда, через одного из двойных лазутчиков, тот самый шутер про Негасимое Пламя. Владыка Тьмы окончательно перестал существовать для реального мира. Теперь в самом глубоком, темном зале Ангбанда, где раньше ковались коварные планы порабощения Белерианда, царил зловещий полумрак, разрываемый лишь ядовитым, мертвенно-зеленым свечением огромного плоского палантира. Из динамиков, собранных на основе акустических технологий иномирца, на всю цитадель гремела игровая фоновая музыка и звуки выстрелов. Моргот рубился в шутер. Падший Вала сидел перед светящейся плоскостью, намертво вцепившись своими огромными, закованными в черное железо пальцами в диковинное устройство управления, которое попаданец называл джойстиком. Из-под его шлема валил яростный, едкий дым, а глаза горели безумным, лихорадочным огнем игромана. На экране разворачивалась грандиозная битва. Пиксельный, уродливый аватар, подозрительно напоминающий самого Бауглира, бегал по лабиринтам Чертогов Безвременья и исступленно расстреливал из футуристического оружия светящихся ангелов. Смысл игры, безупречно рассчитанный гением Феанаро на основе психологии Врага, был прост до гениальности: в конце каждого сложнейшего левела Моргот должен был штурмовать трон Самого Творца, чтобы «выбить» из Него заветные цифровые баллы Негасимого Пламени. — Еще один уровень... — хрипло, исступленно рычал Моргот на весь зал, бешено давя на кнопки джойстика и полностью игнорируя стоявшего рядом Готмога. — Повелитель Душ почти повержен! Еще две тысячи очков, и Тайное Пламя будет моим! Моим! Готмог, первый маршал Ангбанда, угрюмо переминался с ноги на ногу, а его огненный бич бессильно свисал до пола. За последние месяцы армия орков полностью пришла в упадок — генералы Тьмы, предоставленные сами себе, действительно начали мериться подписчиками в локальной сети, которую парень мимоходом развернул для них, а топоры лазутчиков покрылись ржавчиной. — Мой Владыка... — робко подал голос Повелитель Бальрогов, косясь на экран, где пиксельный Мелькор как раз бесславно схлопотал «гейм овер» от финального босса и потерял все накопленные баллы. — Там нолдор... они строят новые города у берегов... они не боятся нас... — Заткнись, Готмог! — взвизгнул Моргот, яростно стукнув кулаком по столу так, что стены дрогнули. — Какие нолдор?! Какой Белерианд?! Ты не видишь, у меня тут респаун через тридцать секунд! Я веками ждал возможности отобрать это Пламя у Эру, и я не отвлекусь, пока не пройду эту кампанию на максимальной сложности! Позови Саурона, пусть задонатит мне на новый обвес, этот левел непроходим! Черный Враг добровольно запер себя в виртуальной тюрьме собственного неутолимого вожделения. Ловушка захлопнулась идеально. Железный венец ему больше не был нужен, армии орков были забыты, а сам Моргот, ругаясь на пиксели и яростно нажимая кнопки, гарантированно отлип от искажения реального мира на долгие века.