Let 'em sing

Если бы у Чонвона спросили, какие путешествия он почти ненавидел из-за жуткой боли в спине, бёдрах и до тошноты, он, не раздумывая, ответил бы так: «Любое из тех, что подразумевает езду верхом». В такие моменты начинаешь сравнивать. Признаться, ехать с Цяньси было чудесно. Здесь же пришлось самому неуклюже взбираться на коня — благо, сопровождающие стражники помогли. Чонвон узнал в одном того, который сопровождал Сон Ханлима в поисках Собирателя душ, и почему-то обрадовался. Отвратительно. Вдобавок ко всему — то, что в Фосу они всё-таки отправлялись. Зато времени на размышления оставалось куча. Чонвон клещом зацепился за, вероятно, самое смелое предположение, что способно было сотворить из него же безумца. Но жажда проверить теорию в Дирне (или там, куда они направились) достигла апогея. Во-первых, Сону якобы помнила мало из-за безумств, однако её память не казалась такой уж дырявой. Её Высочество как минимум помнила мелочи, связанные с Цяньси. Пожалуй, недостаточно крепкая почва-основание. Но есть ещё кое-что. Во-вторых, физическая сила. Когда Сону нападала на Чонвона, взбесившись из-за предложения принять лекарственные настойки, то откровенно уступала. Ибо когда её попытался успокоить Шихо в момент безумства, слуга был «побеждён», хотя в тот момент настроение Её Высочества почти не отличалось от инцидента с Ян Чонвоном ранее. В-третьих, глаза. Иногда Сону смотрела так умно, осознанно и внимательно, что мурашки пробегали по коже. Треснувшие души, если выражаться грубо, по большей части тупели, их умственные способности сужались до агрессии и извечных подозрений. Её Высочество же будто бы… играла на человеческих предрассудках? И самое отвратительное, что она знала всё: что её презирали, что Пак Сонхун намеренно трогал его, прикрывая свои грязные намерения (если правда) благими делами, что племянника ей никто показывать не собирался, что Фосу — предлог, дабы убрать её с глаз долой. Оставалось выяснить, почему повелитель соседнего государства должен был принять у себя печально известную средь королевских особ и приближённых безумную наследницу. Потому что две семьи породнились благодаря Мингуну и Каори? Или причина кроется в желаниях «мужа»? Это очередная ложка дёгтя в меду его правления в качестве наместника? В родной стране Нишимура Ники бы не стал владыкой из-за обета и наличия старшего, более подходящего для данной роли брата. А если бы когда-нибудь и взошёл на престол, то отнюдь не без масштабных потерь. Ким Сону являлась отличной фехтовальщицей, её обучением занимались лучшие мастера, да и наверняка ей приходилось ночевать не исключительно в королевских покоях (почему-то думалось, что она могла ходить на охоту с братьями). Но, по мнению Чонвона, отправлять их верхом на лошадях, зная, что придётся останавливаться на отдых и ночевать чуть ли не на голой земле, если рядом нет постоялого двора, жестоко. Собиратель душ ложится спать с недобрым сердцем, сложив руки на груди. Звёздное небо испещрено сияющими звёздами и отчего-то напоминает сито. И смежить бы веки, действительно провалившись в царство Бога сна, но не получается. Виноваты не столько блики и треск горящего костра, сколько ворох мыслей. Её Высочество, кажется, уснула. Дыхание мерное, ладонь под щекой, а губы очаровательно приоткрыты. «К чертям собачьим», — думает Чонвон и достаёт из сумки дневник отца. Один из стражников недоумённо смотрит на него, переставая есть, но вскоре теряет интерес и возвращается к трапезе. Перечитывает свои же записи:       — инцидент с приставаниями от Сону — к нынешнему наместнику Дирне;       — что связывало её с мужем госпожи Аён?;       — узнать подробности обвинений в распутных письмах, попытке самоубийства через падение с высоты (?).

***

Акасо встречает дымкой тумана и пасмурным небом. Чонвон еле-еле держится в седле и плохо помнит, как оказывается в каморке для прислуги, что находится на первом этаже тёмного — по сравнению с Солнечным — дворца. Ян проваливается в небытие, стоит голове соприкоснуться с подушкой. Пробуждение. Завтрак. Помощь Её Высочеству по мелочам. Обед заканчивается предложением «прогуляться кое-где, Чонвон-и». Специальное строение, где расположены десятки (может, вовсе сотни) поражающих своей красотой статуй, Чонвон запомнит навек. Он подолгу изучает каждую работу подобно щенку, следуя за своей госпожой, и запоминает мельчайшие детали. За годы странствий не единожды приходилось видеть статуи Божеств в храмах, основателей городов на площадях и высеченные на камне гербы, но. Размах впечатляет. Был умён и дальновиден тот, кто решился создать это место. Начиная с работ изысканными кувшинами и заканчивая статуями людей — восхищало абсолютно всё. Однако неизгладимое впечатление оставляет та работа, что поначалу спрятана за тонкой полупрозрачной тканью. Чонвон протягивает руку, чтобы мельком взглянуть на припрятанное сокровище (даже так, исключительно по очертаниям легко понять, что мастер безумно талантлив), и молча спрашивает разрешение у принцессы приподнять своеобразную вуаль. Слуге ведь за дерзость и нарушение правил отрубят как минимум кисть, а вот ему… Ким Сону сдёргивает ткань — и та мягким облаком падает на холодный мрамор. Сходство с Сону поразительное. И пусть, что чонвоново мнение зиждется на странных ассоциациях, ибо половина лица статуи закрыта, а одеяний на Её Высочестве не столь много, как на статуе. Всё же принцесса не прятала фигуру за множеством слоёв. — Кто это? — Версии разнились: выдумка создателя, который намеревался воссоздать безумца то ли из легенды, то ли из собственного воображения; относящийся к роду Нишимура юноша, который лишился рассудка и вследствие чего был вычеркнут из родословной. Позорные пятна никому не нужны, — добавляет Сону неосознанно, почти машинально. «И вас относят к такому же позорному пятну, поэтому прячут больше пяти лет от народа, а исчезновение никак не объясняют». Могла ли Сону поддаться искушению и скопировать образ несчастного мученика? Сходство случайное или взята лишь основа, но непреднамеренно? — Вы бывали здесь прежде? — М-м, — утвердительно мычит Сону, — Когда папа был жив. Его Высочество звучит… необычно. В том смысле, что нет тех чётко прослеживающихся ноток безумия или абсолютной отрешённости. Горечь. Чонвон украдкой поглядывает на её профиль, чуть склонившуюся вправо голову, и подмечает детали. Безупречная осанка, сзади ладони сцеплены в замок, выражение лица задумчиво-серьёзное. Сравнение опять приходит на ум само: «Сейчас она похожа на истинную госпожу, потенциальную наследницу престола (ибо в государствах происходят странные вещи) гораздо больше, чем когда-либо. Это будто бы совершенно другой человек». Сону поворачивается, устанавливает зрительный контакт. На дне её больших карих глаз плещется нечто такое, от чего хочется либо спрятаться, либо что жизненно важно услышать. Чонвон размыкает губы, дабы задать один-единственный вопрос, но Её Высочество опережает: — Здесь есть пристань, Чонвон-и, знаешь? Такая славная пристань с лодкой… Если, конечно, та осталась и не прогнила. — Хотите пойти? — Угу. Слова застревают в глотке камнем, мешают нормально дышать. Чонвоново несчастное шестое чувство бьётся загнанной птицей и буквально толкает к откровенному разговору — вывести «Треснувшую душу» на чистую воду, чтобы раз и навсегда понять: такая ли уж она «треснувшая»? Тропинку едва удаётся различить. Чонвон идёт следом за Её Высочеством, теребит пальцами подаренный очень давно медальон и постоянно осматривается. Задний двор Акасо явно не рассчитан под такой же великолепный и почти бескрайний сад, который расположен в столице Шанью. Скорее, территория отведена для любования статуями и прогулками до искусно выполненных беседок. …Цяньси не выражался прямо. «Ян Чонвон пытается», — не считалось этаким признанием в том, что слуга был замаскированным лекарем. Однако Ким Сону не глупа, посему оттягивать момент истины более не имеет никакого смысла, верно? — Вы ведь знаете, зачем я здесь? Риск огромный. Оправдан ли? Молчание слишком затянувшееся. Чонвон прожигает чужую спину глазами, видит (или жаждет видеть), как плечи принцессы становятся напряжёнными. Сону бормочет себе под нос какую-то совсем недобрую песню про вдовью траву и начинает плавно водить руками туда-сюда. — Чтобы помогать мне, Чонвон-и! Ты мой друг! — Как Цяньси? — резко, абсолютно бессовестно слетает с губ. Сону оборачивается через плечо, не замедляя шаг. Почему-то возникает бешеная уверенность: она и с закрытыми глазами сумеет добраться до нужного места. — Почему ты про него заговорил? — Потому что мы… друзья. Да, думаю, — улыбается своим же мыслям, — мы неплохие приятели. Цяньси показался мне милым и верным, тем более после того, что я узнал. Чуть погодя, Сону мрачновато вопрошает: — А что ты узнал? — Что он сопровождал вас каждую ночную прогулку. Цяньси замечательный человек, хоть и не сразу поймёшь. Всё потому, Ваше Высочество, что он часто закатывает глаза и смотрит так, как будто ты самый первый идиот в Шанью. Нечитаемая усмешка. — Он может. — Тогда почему вы не общаетесь? Чонвон мог сам стать «треснувшей», подозрительной ко всем и вся, душой? Что в данном случае делают странники вроде него, когда переизбыток негативной энергии, источающейся от людей, и извечная несправедливость вокруг высасывают жизненные силы? Собирателю душ понадобится свой Собиратель? Или обман уже раскрыт? Принцесса смеётся — младший осознаёт, что ответ не получит. Безумной деве простительно игнорирование, странные поступки и фразы. Просто, если требуют обстоятельства, спасти себе этим жизнь. Пристань воспринимается как заброшенная многие годы, но то, с какой резвостью Сону забегает туда, отчасти умиляет. Чонвон с полуулыбкой следит за действиями наследницы и останавливается возле первой дощечки. Лодка подкошена и, судя по состоянию, пропускает воду — дно заполнено на пару сантиметров. — Почему вы не хотели сюда ехать? Сону садится на самый край пристани и болтает ногами, создавая брызги. С трудом удаётся заметить, как она пожимает плечами. — Ты знаешь страшилку про водяного демона, утаскивающего красивых людей? — неожиданно спрашивает она. К таким резким переменам необходимо привыкнуть, особенно после лёгкого укола обиды из-за отсутствия ответов. — Я красивая? Полагаешь, меня бы украли? — Увы, да, госпожа. — Иногда я думала над тем, чтобы не отрезать себе язык, а испортить лицо, — столь ужасающее признание звучит обыденно. Взмах рукой, на безымянном пальце которой неизменно тонкое кольцо, по-королевски изящен, — Было бы славно статься уродиной и узнать, как скоро гнилая любовь кое-кого сойдёт на нет. Как считаешь, идея занятная? — Разве подлинная любовь может быть гнилой? Она или есть, или её нет, Ваше Величество. Тем паче, не стоит губить себя из-за кого-то. Они вновь смотрят друг на друга. Сону первой прерывает зрительный контакт и бодро проговаривает: — Тебе пришлась по нраву наша маленькая игра с супругов? Чонвон давится воздухом: — Ваше Высочество… — Мы да-а-авно так играем, — бодро протягивает она и создаёт новые брызги на воде, — На самом деле, Чонвон-и, когда я первый раз предложила ему поиграть со мной, не думала, что он согласится. Разве со мной кто-то захочет играть? Волоски встают дыбом от откровений Сону. Если её душа и впрямь «треснута», если она продолжает страдать от душевных метаний и недоброго отношения окружающих её людей, такое впору трактовать не просто в качестве «игры», а как сознательное насилие над несчастной. Ибо наместник Дирне разумом здоров. Однако память услужливо подкидывает фрагмент из недавнего прошлого: выражение лица, глаза Её Высочества на пике удовольствия. Как и то, с чего начались обвинения. — Ваше Высочество, может ли этот слуга спросить кое-что? Это связано… с «игрой», — девушка заинтересованно склоняет голову, а затем кивает, — Почему вы предложили «играть» именно господину? Девушка вынимает ноги из воды разворачивается всем корпусом к Чонвону. Ладони её упираются в деревянные дощечки, ноги согнуты в коленях и разведены, как для будущей медитации. Славно, что под коротковатым платьем тёмно-серые укороченные штаны — правда, всё равно намокшие из-за речной воды. Губы надуты. Взор направлен куда-то в точку перед собой. — Когда сестрица объявила о том, что собралась замуж за своего поганого червяка, я жутко разгневалась. Было так обидно! Почему люди, которые меня обижали, собирались вступить в брак и выглядели счастливыми? Несправедливо. «Люди, которые меня обижали». Не в единственном числе, подразумевая исключительно Пак Сонхуна. Её Высочество говорит о родной сестре, впоследствии ставшей супругой упомянутого мужчины. — Так, — ободряюще кивает Чонвон, даже не стараясь играть любопытство. Ему по-настоящему хочется понять мотив. — В тот день в зале было много людей, и я подумала, — госпожа прижимает указательный палец к нижней губе, — Почему бы мне тоже не выйти замуж, чтобы им всем стало плохо? Ха-ха!.. Нишимура им всем как кость в глотке!.. Чонвон пару раз моргает, следом уточняя: — Вы специально сделали это? — Я сказала: «Почему я не могу выйти замуж? Я тоже хочу!.. Хочу-хочу-хочу!!!». Конечно, меня опять поругали, а после послали слугу за лекарем, который напоил меня чем-то горьким. Но зато я испортила праздник им и заодно опозорила Нишимуру, — госпожа заваливается смехом на прохладную пристань. Держится за живот от неудержимого веселья, — Вот умора! Тебе стоило видеть выражение его лица, ха-ха! Братец Морин ни за что не отдал бы меня замуж за кого-либо, покуда я не вылечилась бы, а этот плешивый пёс уж понадеялся на удачу! Ха-ха! Не могу! От мести Чонвон мало что знал сам, ибо подобным не промышлял. Ему некого было наказывать от себя, некого было истинно ненавидеть. Однако в странствиях ему приходилось наблюдать разное, и, как бы то ни было, в своей мести порой женщины отличались филигранным исполнением задуманного. Превратить праздник в честь помолвки и сестры Пак Сонхуна в акт безумства? На жалкое мгновение потешить наместника Дирне чем-то несбыточным, но желанным? Собиратель отныне знал наверняка: то, что испытывал господин Нишимура к своей «подопечной» было далеко от исключительно плотского влечения. Таким образом Её Высочество с «треснувшей» душой уколола сразу троих. Едва ли её интересовало обвинение в распутстве и приставаниям к брату правителя Фосу. Потому что оклеветали её значительно раньше. «Сону всегда была целомудренной девушкой и была сосредоточена на политике. Никто не вступился за неё, когда обвинения полились на Высочество, как из рога изобилия. Все они — поголовно — принялись осуждать, довели до нынешнего состояния», — сказал И Цяньси. Добавил позднее: «Ким Сону обвинили в одержимости драгоценным муженьком госпожи Аён ещё до того, как те сочетались узами брака. Позднее моя госпожа якобы пыталась покончить собой от неразделённой любви к слуге и упала со второго этажа библиотеки, ударившись головой». — Вы не думали, что Нишимура согласился бы, — замечает Чонвон и дожидается утвердительного кивка, — в таком случае почему не остановили его? Вы же не хотели на самом деле с ним «играть», правильно? Он вас принудил? Солнечная госпожа делает вид, что серьёзно размышляет над вопросом: — Все вокруг называли меня распутной девкой. Одна служанка и вовсе бросила мне в лицо: «Солнечная потаскуха», — от услышанного в груди образуется ком, — Конечно, потом её нашли с отрезанным языком… Но всё равно! Мне захотелось быть, а не казаться. Но только с ним, честно-честно! Всё равно этому негодяю нравится, когда его член во мне: между ног или во рту — не важно. — Но это не нравится вам, госпожа. Сону снова принимает сидячее положение. Затем встаёт, поправляет задравшееся платье и вяло отмахивается: — Да нет, мне давно приятно. К тому же… Её Высочество что переводит внимание куда-то наверх, замолкая. Незнакомая служанка направляется к ним неспешным шагом и на пока ещё внушительном расстоянии — сомнительно, что ей известная тема беседы. Зато предельно ясно: для Её Высочества служанка более чем знакома. — Амэя? — громко обращается к женщине Сону, отчего та останавливается. Видно, как той не хочется спускаться по крутому склону, — Что стряслось? Амэя? Необычное имя, зато приятное слуху. — Повелитель попросил Вам передать, что на дорогах вновь спокойно, потому через пару дней вы можете вернуться в Дирне. Господин Нишимура, если получится, приедет за вами сам. Что же, вторая часть новостей госпоже не по нраву. У Чонвона начинает болезненно пульсировать в висках от происходящего — чересчур много новостей, загадок. Как и чрезмерно много фактов добавлено в пользу того, что Её Высочеству никакой Собиратель не нужен. Ибо собирать нечего. — Что-то ещё? — нетерпеливо бросает Сону. — Шим Джеюн прибыл из Аньяна. Ожидает вас.

***

Сны, наверное, — немногое из числа того, что у человека не отнять, как свободу духа. Твоё тело может быть заковано цепями, но душу поработить, если ты не слаб ею, никто не сумеет. Чонвон просыпается оттого, что кто-то дёргает его за рукав ночного одеяния. Каморка тёмная, здесь пахнет пылью и чем-то неприятным. Жизнь в главном дворце Шанью закончилась, как и протекция Его Величества, находящегося поблизости. Вряд ли в Фосу кто-либо знал, зачем Чонвон променял странствия на службу душевнобольной принцессе. Сомнительно, что душевнобольной. — Что такое? — сонно, с трудом разлепляя веки. — Поторопись, господин тебя ждёт, — говорит тонкий голос из темноты. Который из? Бывший король, передавший трон своему старшему сыну — Нишимура Йошинори, — или нынешний наместник Дирне? С последним не было ни крохи желания встречаться в ближайшие лет сто. Видны очертания хрупкой фигуры в темноте. Сказать бы, что ночным гостем выступает женщина, да одолевают сомнения. Интересно было, а принимали ли на службу детей, которым не исполнилось и пятнадцати-шестнадцати лет? Чонвону плевать на свой внешний вид, честное слово. У него до сих пор болят ноги и копчик из-за долгой езды верхом, от противной сырой погоды снаружи тело покрывается неприятными мурашками. Он с превеликой радостью вернётся в Шанью, невзирая на количество змей среди прислуги, и переночует хоть в диком саду где-нибудь под персиковым деревом. В коридоре факелов маловато — освещение скудное. Чонвон пытается спросонья разглядеть нарушителя покоя и с удовлетворением заключает: мальчишка. Ругаться на юную девушку стало бы сложнее. Ян просит не будить его таким образом, словно дворец вот-вот обвалится. Мальчишка фыркает. На вид ему лет десять, но уж больно он шустрый и наглый — такие детишки к взращенному в строгости лекарю не располагают. — К чему срочность? — Почём мне знать? Велено привести тебя, вот я и веду. — Ты мог бы не держать меня за локоть, — замечает старший, — Как твоё имя? — Пак Санвон. — Приятно познакомиться, Пак Санвон. Ты очень, очень воспитанный юноша, — выделяет каждое слово и запоздало подмечает, что, вообще-то, мальчишка одет не как слуга. Вероятно, даже… роскошно? Мальчишка взбрыкивает: — Что ты этим собираешься сказать? Ты знаешь, кто мой отец?! — А ты знаешь, кто мой отец? Каким было его имя и чем он занимался при жизни? — парирует Чонвон. Мальчишка заходится неподдельным возмущением и раскрывает рот. Неужто с другими получалось вести себя дерзко? В эту игру можно играть вдвоём. Короткую вспышку превосходства над чьим-то дерзким отпрыском разрушает новость: пора возвращаться в Дирне.

***

Чонвон был благодарен за то, что его задницу, как грубо и опошленно выразился бы дядя, несли в паланкине. И это-то при условии, что он не какой-нибудь член побочной ветви королевской семьи или знатный господин, а обыкновенный слуга. (да и то не слуга). Ян невольно сталкивается взглядом с «напарником по пути» и ловит приветливую, неподдельно искреннюю и светлую улыбку. Процессия двигалась вот уже несколько часов, в течение которых они успели обмолвиться парой незначительных фраз, но не представились друг другу. Впрочем, Чонвон с недавних пор знал, напротив кого сидел. Мужчина чуть младше владыки Шанью, с каштановыми волосами и карими глазами оттенка тёмной глины. В его внешности есть что-то располагающее, невольно хочется довериться ему —и Чонвон, по обыкновению скуповатый на эмоции, тоже улыбается. — Шим Джеюн. — Ян Чонвон. Получается одновременно. Смех у Джеюна мягкий: — Мне сказали, что ты новый слуга Её Высочества. Настолько хороший слуга, что сейчас едешь с нами в Дирне, — и уточняет, — В первый раз путешествуешь? Сколько дорог пройдено, деревень и посёлков оставлено позади, чтобы однажды вновь вернуться туда — домой? Чонвон имел свойство доверять судьбе и себе, но Богов почитал не меньше, в отличие от учителя. Собиратель душ не станет лгать, как и выкладывать всю подноготную. План по разоблачению (или личному провалу) якобы помутившейся рассудком принцессы горел ярким пламенем, потому раньше времени не стоило оступаться. — Вот так — да. — Вызывал вас первый господин Нишимура в ночи? — Джеюн приподнимает уголки губ. Ясно, что ему было известно о столь поздней встрече, а сейчас он старался хоть как-нибудь поддержать разговор, — Долго мучил? — Зовите меня по имени. — Хорошо, Чонвон, но тогда прошу взаимно. — …Мне приказали внимательно следить за Её Высочеством: что ест, что пьёт и когда ложится спать. Я понятия не имею, что происходит, но второй господин, — Чонвон ищет поддержку в глазах напротив, когда подразумевает под «второй» наместника Дирне. К счастью, получает утвердительный кивок, — Вы, должно быть, давно осведомлены о том, что у него вновь поменялись планы. Его не будет около двух недель. Если бы не незримая защита короля Шанью, Чонвон испытывал бы куда большее напряжение, ведь половина сопровождающих людей была из Фосу, а другая половина — неизвестно. Стражники из столицы вернулись домой сразу, как только нога Её Высочества ступила на территорию Фосу. Оттого непонятно практически ничего. Чьим сыном являлся Пак Санвон, который был рядом с Её Высочеством? Что там с наместником Дирне, если его планы меняются столь стремительно, отчего диву даёшься: как удаётся гонцам успевать доставлять письма? Каков Дирне на самом деле? Тем более, разве не о Шим Джеюне рассказывал главный помощник повелителя? Та потайная комната в стене, заваленная различными свитками, записями и книгами. Чонвон может притвориться дурачком и сыграть на том, что слуги, как правило, имеют длинные языки и обожают сплетничать. В конце концов, даже Сон Ханлим не имел сведений, где находился бывший младший советник (или врал). И разве было дозволено ему находиться рядом с принцессой? — На самом деле, — Чонвон делает паузу намеренно, а затем добавляет шёпотом, — я слышал о тебе. Брови Шима удивленно поднимаются: — Да? — Ты младший советник, верно? Я не знал, что людям с такой должностью приходится путешествовать на огромные расстояния. Покойный отец неодобрительно бы покачал головой. Конечно, ради исполнения долга им приходилось идти на маленькие уловки, иногда не раскрывать собственного имени и лгать, мол, обыкновенные скитальцы, кои лишились дома при ужасном пожаре. Но нагло врать в лицо… Джеюн весело подмигивает. Если его и застали врасплох, то ненадолго. — О, ты обладаешь недостоверной информацией. Я перестал им быть лет как пять. Отныне служу другой стране. Теперь очередь Чонвона удивляться и бороться с желанием устроить настоящий расспрос. Надо ли проводить связь между внезапной пропажей Солнечной госпожи для народа и уходом Джеюна? Цяньси рассказывал, что принцесса осталась один на один со всем тем, что на неё несправедливо полилось. Однако она же приказала своей родственной душе (или лучшему другу) не вмешиваться, пытаясь того защитить. Спасала тех, кто готов был бороться, но не выстоял бы? — Прости. — Ничего страшного, — непринуждённо отмахивается Джеюн, — Так или иначе, мы говорим о части моего прошлого. Сейчас я могу сказать, что платят мне поболе. Шутка удалась. Чонвон грудно хохочет и забывает о до сих пор беспокоящей боли в копчике, об усталости и из-за подобного средства передвижения. Всё-таки пешком или попутно на какой-либо повозке с говорливым крестьянином, который расскажет много чего интересно, привычнее и приятнее, что ли. — Пак Санвон — сын того, кому ты подчиняешься? — Этот вредный мальчишка? Да. — Он довольно… высокомерный. Не злой, но с воспитанием поработать бы. Нет, за эти слова не стыдно ничуть. Санвон и впрямь откровенно дерзил, не контролировал выражение своего лица и казался себялюбивым до одури. Если бы не кое-какие познания в человеческой природе, может, Чонвон и повёлся бы. Однако юному господину совесть была знакома, как и чувство вины. Иначе он не буркнул бы, когда провожал обратно посреди ночи, нечто вроде «извиняюсь». По сути, Чонвон для всех являлся слугой — низшей ступенью в дворцовых делах, интригах. — Поверь, отец — Пак Чонсон — воспитывает его, как полагается, правда, времени всё не хватает. Матери у молодого господина нет, а отец служит самому королю Фосу. Сам понимаешь, — неловко поджимает губы, — Слуги с таким нравом не справляются, а учителя боятся переборщить, ибо знают, каков отец. — Такой уж строгий? — Справедливый и строгий. «Случайности не случайны», — не зря люди говорят. Да и слабо верится, что человек, изучавший когда-то «треснувшие души», без причины покинул Шанью и, сменив хозяина, вновь находился подле Её Высочества. Как и вряд ли, что волею судьбы-шутницы отпрыск джеюнового господина был здесь и сидел в паланкине с «треснувшей душой». Никто в здравом уме не позволил бы ребёнку статься «соседом» такого человека. Воронка становится глубже.

***

— Нравится здесь? — Угу, — отвечает Чонвон и жадно всматривается в содержимое полок, гадает, что спрятано в шкафчиках, и чует знакомый запах засушенных трав. Лекари, конечно, используют всякие коренья и прочее, но. Дирне оказался почти таким, каким его представлял Ян: стены вокруг и сам дворец сделаны из огромных чуть шершавых каменных блоков. Чонвон понятия не имеет, как правильно называется этот камень и как лучше описать его цвет, если на ярком солнце тот напоминает сапфир глубокого пурпурного оттенка. Но то абсолютно не важно, ибо важнее другое: взаправду меньше слуг, меньше дворец; больше свободы и пространства. Слугу поселили в крохотной комнатке сбоку от покоев Её Высочества — подумать только. Выяснилось, что раньше подобное соседство было в порядке вещей, чтобы господа могли быстро позвать подчинённых, а те услышали. Знакомство с Ли Хисыном произошло внезапно, причём сразу по приезде. Чонвон как-то не подумал о том, что город находился на местности, славящейся горными породами. Впрочем, это не имело практически никакого значения — нечаянно наступить на острый камешек, вонзившийся аккурат в «дырку» на сандалии, стоило постараться. Чонвон выполнял любую работу хорошо, ведь «либо так, либо не берись вообще». К сожалению, неудачи в данном случае — обратны победам. Её Высочество приказала отвести слугу к некому Хисыну, а сама поспешила отправиться в покои, поэтому позавчера поговорить не удалось. Ну, как поговорить… Чонвон планировал не заучивать каждый уголок дворца под чутким руководством Старшей служанки, узнавать правила, созданные дополнительно наместником. Он планировал добиваться правды. Старшую служанку звали Бора. По поводу неё Собиратель сильно ошибался: ожидал увидеть тучную женщину ближе к пятидесяти со строгим нравом, а познакомился с красавицей старше тридцати пяти лет, возраст которой выдавали лишь морщинки у глаз и редкие серебристые нити в волосах. Родилось неподдельное недоумение: «Почему она не вышла замуж? Неужели господа не сватали её никому?». — Могу я одолжить немного трав? — спрашивает Чонвон, вынуждая мужчину обернуться. Хисын занимался расстановкой каких-то пузырьков из тёмного стекла, отчего не представлялось возможным рассмотреть содержимое, — Это для чая. Хисын переспрашивает: — Чая? Какие именно травы? Удивляет, что всё перечисленное у него действительно есть, за редким исключением молотого корня имбиря. Последнее нельзя считать за проблему, потому как проблемой выступает поразительная осведомлённость Ли. Многие настоящие лекари (оседлые, лечащие простуду и, как правило, аллергические сыпи) знать не знали о целебных свойствах как минимум двух растений, названных Чонвоном. «Справился незнакомец в чёрных одеждах», — всплывает в памяти слова простого люда, спасенного кем-то. Одеяния Ли Хисына не чёрные, а скорее, цвета мокрого камня, отчего лишь на первый взгляд кажутся чёрными. Но и без того чувствовалось в Ли нечто такое, что вынуждало думать: «Если не его имели в виду жители, то человеком с багажом соответствующих знаний он всё равно был». Заклинателями обзывают таких, как Чонвон, — знающих многое, умеющих лечить болезни, кажущиеся проделками злых духов или проклятиями. Странствующих немного, поэтому «обитали» те в основном в определённой местности. Ян любил бродить на северо-западе, держался близ границ и в крупные города редко заходил. Это объясняло, почему за свои два десятка лет он мало раз посещал столицы (одну, если по-честному). — Занятная книга, — Чонвон кивает на ту, которая лежит на столе и очень напоминает личный дневник Собирателя. Самому досталась по наследству от отца похожая. В чужих глазах вспыхивает нечто подобие то ли подозрения, то ли раздражения из-за откровенной навязчивости. Чонвон не любил быть навязчивым — мера вынужденная. Несостыковок и поводов для подозрений становится больше и больше, а их игнорировать невозможно. — Записываю всякие мелочи. Так, — неопределённый взмах рукой, — баловство. Что, если Нишимура пытался лечить принцессу без участия кого-либо из дворца? В том смысле, что он повторял роковой ночью, мол, не стоило им ехать в столицу, а Сону было гораздо лучше дома — в Дирне. Крестьяне не вели дневники — им некогда. Путешественники, важные господа, коим нечего делать, кроме как рассказывать бездушным станицам о проведённых днях, и служащие государству? — да. Но Чонвон круто сомневается, что откровенному юнцу — Хисын таковым и считается для звания личного лекаря самой принцессы, ибо выбирают опытных, то есть в возрасте! — доверят здоровье безумной девы. Как бы плохо ни относился к наместнику Чонвон, здорово сомневался, что тот позволил бы кому-нибудь приблизиться к Её Высочеству. Ники опекал Сону. Да, сам пользовался чужой беспомощностью (или кто кем ещё пользовался, верно?), ложился с ней в постель без брака, однако защищал рьяно. Как ревнивый муж, который злится всякий раз, стоит кому-то «неправильно» посмотреть на его жену. И смешного в том нет совсем ничего. — Как только мне выдадут немного денег на личные нужды, я обязательно отплачу тебе, — обещает Ян. — Не стоит, бери и забудь. — Спасибо. Сон Ханлим говорил, что все письма ему нужно было передавать через Старшую служанку. Бора ведь ранее прислуживала в столице, наблюдала за взрослением наследницы и наверняка хранила подробности того жуткого времени. Была столь верна госпоже, что после решилась поехать в Дирне и заботиться о ней. Тоже совпадение, верно? Чонвона сильнее и сильнее волнует: может ли некто вроде него обезуметь? Вдруг повышенная подозрительность и странное «поведение» шестого чувства — пустое; как предпосылки к умалишению? Существует самый быстрый и действенный способ проверить это. Без промедления. Необходимость в написании короткого письма одному-единственному человеку возрастает, как желание пролить свет на истину. Поэтому Чонвон просит у Юа — приветливой стройной девушки — чистый лист и чернила после обеда, дабы, не теряя времени, изложить на бумаге самое важное. Письмо (как и говорил помощник Его Величества) Чонвон отдаёт Боре и просит передать в столицу с гонцом в кратчайшие сроки. А потом будь, что будет.

***

Чонвон чувствовал себя голодным, потому что на ужин с другими слугами не успел из-за возни с постельным бельём. Здесь его пребывание в корне отличалось от столичного — конкуренция сильная. Не то чтобы он желал сопровождать Её Высочество везде и всюду (пусть он и являлся якобы евнухом, мужчиной оставался всё равно), пока ситуация не прояснилась бы. Однако недоумевал: почему многим занимались Бора и Юа? Впрочем, наверняка руку сюда приложил ревнивый Нишимура Ники. Или не просто ревнивый, а ещё — недоверчивый. Подушки взбиты, тонкое одеяло заправлено. В нынешних покоях Сону гораздо уютнее, шкаф (слава всем Богам) меньше и не переполнен бесконечным количеством разноцветных одеяний, расшитых бисером, серебряными и золотыми нитями. Здесь ощущается жизнь, а не заточение в клетке под грязные перешёптывания и глухие насмешки. Дверь бесцеремонно распахивается — и Чонвон видит перед собой знакомого мальчишку. Санвон зачёсывает пальцами волосы, а после, отдышавшись (как если бы стремительно бежал), с важным видом бросает: — Пойдём. Тебя зовут. — Разве господин Нишимура прибыл? Или твой отец пожаловал, чтобы познакомиться со мной? — поддразнивает юнца Чонвон и застилает плед, ибо до отбоя приличное количество времени, — Роль посыльного тебе очень подходит, молодой господин. Зачем Ян Чонвон играет с огнём? Для чего дразнится? Вероятно, потому что свято убеждён: мальчишка не станет ябедничать на Собирателя душ. Напротив, в некотором роде молодому господину приятно внимание, неравнодушие с тёплым посылом. — Т-ты!.. Есть ли у мальчишки друзья? Чонвон знал, что тот усердно занимался с мечом, посещал Её Высочество и частенько ошивался возле Джеюна. Компания отнюдь не по возрасту, учитывая, что бывший советник в Шанью очень занят какими-то делами, а госпожа… Ким Сону по умолчанию считается не лучшим вариантом на роль друга для подрастающего поколения. Санвон опять не знает, что бы такое ответить, поэтому просто задыхается от возмущения. Хорошо бы научить его стучаться, предупреждая людей о визите, вести себя более сдержанно. Сейчас на многие прорехи в манерах люди закроют глаза, но лет через пять народ ему подобное не простит. — Пошли со мной! — наконец, отмирает. Собиратель душ соглашается и следует за ним. — Куда мы идём? — Юа попросила привести тебя, потому что… у неё в комнате сломалась ножка стола. Что за бред? Звучит малоубедительно, однако Чонвон ничего поперёк не произносит. Не исключено же, что Санвон придумал какую-то шалость или планировал поговорить о чём-нибудь важном? Целитель не строит догадки. В помещении — на крохотной тумбочке — горит одинокая свеча, а на стуле неподалёку располагается тёмная фигура. В окне догорает закат, отчего алые лучи падают на шею сидящего, показывают светлую кожу и чёрные одеяния, знакомые длинные волосы. Только вот одета Её Высочество слишком необычно: одеяние простолюдинки ей подходит. Чонвон намеревается обернуться, чтобы задать вопрос Санвону и выяснить, что всё это значит. Но не успевает — дверь захлопывается. Причём столь громко, что нет желания попытаться выскочить обратно в коридор. По ту сторону явно не повесили замок, но какой прок был бы ломиться обратно? Второй стул тут оставлен не зазря. Чонвон вздыхает, ставит его напротив госпожи и присаживается. Здесь и сейчас в потёмках прекрасно видны черты её лица, при желании легко рассмотреть и оттенок глаз. Здоровых. Осознанных. — Объяснишь, зачем тебе понадобилось писать в Шанью? Советую признаться в преступлении сейчас, пока я даю тебе шанс. Ох, вот оно что. Фальшивое письмо помощнику Его Величества было перехвачено? Госпожа его пока что не читала? Мысли наваливаются бесконечным снежным потоком лавины, беспощадно давят друг на друга. Ким Сону имеет ту же оболочку и, кажется, начинка идентична, зато в поведении, позе и словах нет ничего общего с безумной наследницей, устраивающей истерики. Она абсолютно адекватная дева, наконец, снявшая маску младшей дочери почившего короля. Солнечная госпожа. — Мне признаваться не в чем. Помогать вам — не преступление. — Неужели? Тогда, давай посмотрим, что там такого занимательного настрочил, — письмо она вынимает из нагрудного внутреннего кармана. Вскрывает доселе нетронутый конверт и медленно, периодически устанавливая зрительный контакт, разворачивает сложенный вдвое листок. Быстро пробегается по строчкам, весьма очаровательно приподнимает уголки малиновых губ, а затем звонко смеётся. Не так, как прежде, — без безумия. Не трудно догадаться, что её веселит. Чонвон рассчитывал на иной поворот событий, думал, быть может, удалось бы сперва доставить письмо Цяньси, дабы успокоить товарища (как бы сильно старший ни отпирался, они друзья!). Затем — опрометчивые и до одури опасные действия в виде прощупывания почвы. У Её Высочества явно совершенно иные планы. В Дирне власть официального наместника не столь безграничная, да? Знает ли Нишимура Ники о том, что здешние слуги (некоторые уж точно) всецело верны ей, а не чужеземцу?       «я знаю о просьбе не вмешиваться. вот и сиди пока что, хён, смирно. и не закатывай в сию секунду глаза, не то однажды ослепнешь или начнёшь любоваться собственным мозгом!       к слову, ехать с тобой верхом — удовольствие, ехать с другими — сущая пытка. у меня болит задница после путешествия в Фосу, до сих пор ощущаю противную сырость на коже, под кожей… береги себя!       с уважением, твой назойливый друг...» У Чонвона не было достойного уважаемого господина образования — его учили лечебному делу, читать и писать, а также работать руками. Однако степень образованности не всегда зависит от смекалки, как и не всегда влияет на порывы то ли дурости, то ли беспощадной смелости, обязанной непременно окупиться. Ему было любопытно: проверялись ли письма, отправляющиеся во дворец. Проверил. — Ты обвёл меня вокруг пальца, — Сону счастливо хлопает в ладоши и, кажется, расслабляется окончательно. Она спокойна и уверена в себе, невзирая на раскрытие, а Чонвон… Чонвон шокирован. Да, допускать вероятность обмана и убеждаться в том, что, вообще-то, ты не сумасшедший, а шестое чувство продолжает тебя не подводить, — странно. Странно осознавать: «Отец гордился бы тобой. Ты практически не специально обманул обманщицу и заставил её показаться». — Вы меня тоже. «И извиняться не стану, потому что о «треснувшей душе» и заикаться запрещено нынче, — её нет». — Ага, — Ким Сону хитро склоняет голову вправо и сжигает письмо, поднося его к свечке, — Итак, не слуга, предлагаю побеседовать за пределами дворца. Вдвоём. Ты не против прогуляться в город?