Пока песок помнит

* * *

— Люмин… — Паймон, парившая рядом, прижала руки к груди. — Паймон не нравится этот звук. Очень не нравится. Это звук «мы сейчас узнаем, что древние цивилизации снова придумали что-то смертельно опасное». Люмин молча подняла меч. Она уже видела такие механизмы: в храмах, где песок лежал поверх крови, в залах, где статуи смотрели пустыми глазницами, в коридорах, где каждый шаг словно задавал вопрос: «ты уверена, что имеешь право идти дальше?» Впереди барьер, сзади — тёмная полоса, медленно ползущая к спинам. Если попытаться пробить препятствие силой, есть риск, что всё обрушится. — Мы… заперты?! — взвизгнула Паймон. Люмин подошла к стене, провела ладонью по шероховатому камню. На поверхности проступали знаки джиннов, древние и капризные, как обида, которой дали тысячу лет на то, чтобы стать проклятием. Она ударила рукоятью меча по шву, и… ничего. Только где-то сверху посыпался песок. — Не надо так! — Паймон вцепилась в край платья Люмин. — Тут всё держится на честном слове, нет? Люмин зло выдохнула сквозь зубы, но всё же отступила. В воздухе пахло сухой пылью, горячим камнем и чем-то ещё — далёким, горьким, словно за стеной лежало целое погребённое царство. Сумеру снова трещал по швам, и пустыня, как всегда, первой принимала на себя чужое безумие. Люмин сделала вдох, пытаясь сосредоточиться. Внезапно с другой стороны барьера раздался голос: — Всё ещё ломаешь древние ловушки голыми руками? Паймон замерла, Люмин — тоже. Голос был ниже, чем в её памяти. Суше, спокойнее, но в нём всё равно оставалась та же жёсткая насмешливая искра. — Этот голос… Джехт? — выдохнула Паймон. За стеной что-то щёлкнуло. Потом ещё раз. Раздалось сердитое механическое трещание, словно какой-то маленький механизм с большим самомнением ругался с другим, что был куда старше него. — Бенбен, не спорь с ним, — велела Джехт. — Просто открой. Механизм заскрежетал. Бенбен издал короткий возмущённый звук. — Да, я знаю, что он древний. Ты тоже древний. Это не повод устраивать семейную ссору. Паймон прижала ладони к щекам. — Бенбен! Он всё ещё с ней! Люмин опустила меч. Ещё несколько секунд барьер закрывал путь, затем золотые линии на нём моргнули, сбились, расползлись, как испуганные ящерицы, и он исчез. Снаружи стояла Джехт. Пыльная, загорелая, с оружием в руках и глазами, в которых пустыня успела оставить усталость. Она уже не была той девчонкой, которую Люмин когда-то встретила рядом с Джебраилом. В ней стало меньше порывистой открытости и больше настороженной силы. Рядом с ней парил Бенбен и мигал огоньками так гордо, как если бы он лично победил весь Гюрабад. Паймон первой бросилась вперёд. — Джехт! Бенбен! Вы появились так вовремя, что Паймон готова простить пустыне все её ловушки! Ну… почти все. Джехт усмехнулась, но смотрела не на Паймон. На Люмин. Долго, пристально. — Ты жива. — Ты тоже. — Я обычно стараюсь. Люмин шагнула вперёд. В этот момент где-то в глубине руин снова дрогнула земля, и с потолка посыпался песок. Джехт резко схватила её за локоть и потянула вперёд, подальше от прохода. Пальцы наёмницы задержались на коже путешественницы. Обе это отчётливо ощутили. Джехт тут же одёрнула руку. — Пошли. Эти руины не любят гостей. Особенно тех, кто приходит без приглашения и трогает всё подряд. — Эй! — возмутилась Паймон. — Мы не трогаем всё подряд! Только важное! И иногда блестящее! Бенбен тихо пискнул. — Вот! Бенбен на нашей стороне! Джехт бросила взгляд на механизм. — Он сказал, что ты очень шумная. — Он такого не говорил! — Откуда ты знаешь? Паймон открыла рот, закрыла, потом надулась. Люмин коротко улыбнулась. Джехт на миг стало труднее дышать. Она отвернулась. — Выход с этой стороны. Держитесь ближе. И если услышите голоса — не отвечайте. — Голоса джиннов? — спросила Люмин. — Иногда джиннов. Иногда мёртвых. Иногда твоей собственной головы, если жара ударит достаточно сильно. — Оптимистично, — пробормотала Паймон. — Реалистично. Они поспешно двинулись по коридору. Руины вокруг были полны прошлого. На стенах шли рельефы: цари, птицы, женщины с закрытыми лицами, караваны, склонённые перед пустыми тронами. В некоторых местах песок занёс изображения почти целиком, оставив только руки, протянутые в никуда. Джехт шла впереди. Бенбен летел рядом, время от времени останавливаясь у старых панелей, раздражённо посвистывая и помогая открывать проходы. Паймон держалась ближе к Люмин и всё время оглядывалась. Люмин смотрела на спину Джехт. На то, как уверенно та выбирала путь. На старые и свежие шрамы, исчезавшие под тканью. На новую подвеску у пояса — какой-то знак. — У тебя появились люди? — поинтересовалась Люмин. Джехт ответила, не оборачиваясь. — Да. — Свой отряд? — Что-то вроде. — Ты им доверяешь? Джехт усмехнулась. — Я плачу им достаточно, чтобы они не задавали глупых вопросов. Это, можно сказать, то же самое. Люмин промолчала, поджав губы. Джехт прошла ещё несколько шагов, потом добавила: — Некоторым доверяю. Паймон оживилась: — Значит, ты стала главной? Настоящей главной? С приказами, серьёзным лицом и людьми, которые говорят: «Да, госпожа Джехт»? — Если кто-нибудь скажет мне «госпожа Джехт», я оставлю его в первой же яме. — Ого. Значит, ты строгая главная. — Я живая главная. Это важнее. Люмин услышала в этих словах больше, чем Паймон. После Танит. После Бабель. После Массейры. После всего, что пустыня отняла у Джехт, а затем заставила её отнять самой. Они вышли в полузасыпанный зал. Сквозь пролом в потолке падал столб мутного дневного света. В нём кружился песок. Где-то далеко, за стенами, гудела буря. Паймон рассказала Джехт о цели их визита в Сумеру, и та согласилась помочь с поиском «той противной бутылки». Она остановилась, прислушалась. — Дальше быстро. Песок поднимается. Лилупар должна быть недалеко от Сафхе Шатрандж. Если она вообще захочет, чтобы её нашли. — Она когда-нибудь хочет чего-то просто? — буркнула Паймон. — Нет. Бенбен издал короткий звук, похожий на согласие. Джехт вдруг повернулась к Люмин. — Ты ранена. Люмин машинально коснулась щеки. Там действительно была тонкая царапина — скорее неприятная, чем опасная. Она успела забыть о ней. — Это ничего. Джехт подошла ближе. Она подняла руку, но остановилась в воздухе, будто внезапно вспомнила, что не имеет права просто касаться. Её согнутые пальцы замерли у лица Люмин. — Можно? Вопрос был коротким, непринуждённым, однако Люмин услышала в нём усилие. Она кивнула. Джехт осторожно стёрла песок с её щеки большим пальцем. Кожа у неё была тёплая, шероховатая от песка и оружейных мозолей. Движение вышло совсем не таким, каким Джехт, наверное, хотела его сделать, — очень мягким. Паймон смотрела на них во все глаза. — Паймон… э-э… посмотрит, как там Бенбен! Она резко развернулась и улетела к механизму, который тут же возмущённо запищал, ведь никакой помощи он не просил. Джехт убрала руку. — Она всё такая же. — Да. — А ты? Люмин встретила её взор. — Я тоже. Джехт чуть усмехнулась, но улыбка не дошла до глаз. — Нет. Ты стала уставшей. — Ты тоже. — Я была уставшей ещё тогда. Просто прятала это. Она снова отвернулась. Разговор подошёл слишком близко к месту, где кожа была тоньше брони. Люмин не стала удерживать. Это тоже было частью Джехт: дать ей возможность отступить, когда близость становилась похожа на ловушку. Спустя некоторое время они выбрались из руин. Снаружи пустыня кипела. Песчаная буря стояла стеной над дальними дюнами, и в её глубине иногда вспыхивали странные огни — нечто древнее, чужое, рассерженное. Воздух дрожал от голосов. Казалось, сама земля говорила на языке, который люди забыли, но который всё ещё мог причинять боль. Джехт накинула платок, закрывая лицо. — Нужно найти Лилупар до ночи. — А если она не захочет помогать? — уточнила Паймон. — Тогда будем уговаривать. — А если не получится? Джехт бросила на неё убийственный взгляд. Паймон сглотнула. — Паймон поняла… Лучше пусть получится. Они шли практически без остановок. Джехт выбирала путь так, словно читала пустыню ногами: где песок плотный, где под ним провал, где лучше обходить старые камни, потому что рядом могут быть остатки старинных механизмов. Иногда она коротко предупреждала Люмин жестом, иногда — просто меняла шаг, и Люмин улавливала. Это было странно. После стольких месяцев разлуки тело помнило то, что слова давно не успевали сказать. В Сафхе Шатрандж ветер стал тише, как будто перестал кричать, потому что решил ударить. Люмин чувствовала, как где-то под землёй шевелится сила. Лилупар была рядом. И действительно, когда Бенбен приблизился к одному из крошечных оазисов и раздражённо заискрил, воздух над песком задрожал. Сначала появился голос. — Какое упрямое собрание смертных. Песок ещё не успел забыть ваши следы, а вы уже снова пришли тревожить царей, любовников и призраков. Паймон вздрогнула. — Лилупар! — О, — удивилась Лилупар. — Пустынная девочка вернулась к своей золотой путнице. Джехт мгновенно напряглась. — Начнёшь — я найду сосуд поменьше. И без украшений. — Как грубо. Но, признаюсь, последовательно. Ты выросла, дитя песка. Теперь угрожаешь как взрослая царица, лишённая трона и воспитания. — А ты всё такая же невыносимая. — Вечность редко улучшает характер. Паймон влетела между ними. — Может, сначала спасём Сумеру, а потом будем обмениваться оскорблениями? Паймон просто предлагает! Вдруг это важно! Лилупар медленно повернула голову к ней. — Маленькое летающее существо иногда произносит разумные вещи. Как тревожно. — Эй! Люмин шагнула вперёд. — Нам нужна твоя помощь. — Разумеется, нужна. Все смертные сначала разбивают печати, будят бури, теряют царства, а затем вспоминают о помощи. — Джинны беспокоятся, — пояснила Джехт. — Буря растёт. — Память мира гниёт у корня. То, что вы называете Ирминсулем, тянет боль даже сюда. Песок слышит то, что лес пытается скрыть. Люмин сжала губы. Нахида. Коллеи. Аару. Дотторе. Много нитей сходилось в узел, который нельзя было разрубить одним ударом. Лилупар подлетела к Джехт, кружась вокруг неё с той жестокой нежностью, на которую способны только бессмертные существа и старые раны. — Ты снова идёшь за ней? — Я иду туда, где моя пустыня сходит с ума. — Конечно. Смертные всегда переименовывают желание в долг, чтобы не стыдиться его. Джехт сделала угрожающий шаг вперёд, Люмин аккуратно коснулась её запястья. Джехт замерла. Лилупар заметила это. — Ах. Значит, всё хуже, чем я думала. — Паймон ничего не понимает, — пожаловалась Паймон, хотя по её лицу было видно, что она чувствует себя лишней. Бенбен осторожно ткнулся в ногу Люмин. Она опустила руку и погладила его по тёплому металлическому боку. — Привет. Механизм мягко засветился. Джехт было больно и радостно одновременно. — Не балуй его. Он потом становится невыносимым. Бенбен возмущённо пискнул. — Вот видишь? Ветер резко ударил в спины, и разговор оборвался. Лилупар подняла голову к буре. — Идёмте. Пока джинны ещё помнят мой голос. Потом они будут помнить только обиду.

* * *

Ночь они встретили среди камней, в низине, защищённой от ветра остатками древней стены. Лилупар ушла вперёд — как она сказала, «успокоить тех, кто не заслуживает успокоения, но всё ещё может быть полезен». Паймон долго ворчала, что это какая-то очередная загадка, потом устала, съела запас фиников и уснула возле Бенбена, свернувшись клубком на рюкзаке Люмин. Бенбен стоял на страже. Время от времени его огоньки мигали в темноте, как маленькие искусственные звёзды. Джехт сидела у костра и точила нож, хотя он в этом не нуждался. Люмин видела это. Движения были равномерными, сосредоточенными. Так люди занимают руки, когда не знают, куда деть мысли. Люмин села напротив. Джехт не подняла глаз. — Спи. Завтра будет хуже. — Ты тоже не спишь. — Я привыкла. — Я тоже. Камень коротко шоркнул по стали. — Конечно. Ты же у нас героиня всех дорог. В словах была насмешка, но под ней — что-то тёмное; старая заноза, которую Джехт сама не решалась вытащить. Люмин уставилась на огонь. — Ты злишься. — Нет. — Джехт. — Я сказала — нет. Пауза. Потом Джехт резко отложила нож. — Я не злюсь, что ты ушла. Ты всегда уходишь. Это… — она сжала челюсти, подбирая слово так, будто каждое было плохим оружием, — это часть тебя. Люмин молчала. Джехт усмехнулась без радости. — Меня злит, что я всё равно смотрела на дороги. Огонь треснул. Паймон что-то пробормотала во сне и перевернулась на другой бок. Бенбен пикнул, прося говорить потише. Джехт перевела тяжёлый взор на него. — Предатель. Бенбен мигнул. Уголки губ Люмин поползли вверх, но улыбка быстро стёрлась. — Я вспоминала тебя. — Не надо говорить это только потому, что сейчас ночь и конец света где-то рядом. — Я говорю это только потому, что это правда. Джехт долго не отвечала, потом поднялась и отошла к краю низины. Люмин последовала за ней. Джехт стояла у древней стены, глядя на бурю. В красноватом свете костра её профиль казался резче: нос, губы, скула, маленький шрам. Всё знакомое и новое одновременно. — Я нашла Массейру, — сказала она вдруг. Люмин остановилась рядом. — Я знаю. — Нет. Не знаешь. Джехт повернула голову. В её глазах не было просьбы о прощении. И оправдания тоже не было. — Я нашла его. И хотела, чтобы он боялся. Не просто умер. Боялся, понимал. Вспомнил всё, что сделал. Сафхе Шатрандж, Танит, Бабель, меня… — она коротко выдохнула. — Я думала, когда всё закончится, станет легче. — Не стало? — Стало тише. Люмин поняла. Иногда люди путают тишину с исцелением. Джехт смотрела на неё вызывающе, будто ждала, что Люмин отступит, что в её глазах появится то самое выражение — осторожное, печальное, правильное. Но Люмин не отступила. — Ты хотела, чтобы он боялся, — задумалась она. — Потому что он заставил бояться тебя. Джехт моргнула. — Это не делает меня хорошей. — Я не говорила, что делает. — Тогда почему ты смотришь так? — Как? — Будто я всё ещё… — Джехт не договорила. «Будто я всё ещё могу быть рядом с тобой». Вот что она хотела сказать. Люмин бесшумно приблизилась. — Потому что ты рядом. Джехт опустила взгляд на расстояние между ними. Оно было достаточным, чтобы отойти; достаточным, чтобы не отходить. — Ты не боишься? — Тебя? — Того, что я стала такой. Люмин погрузилась в размышления. В реалистичной правде было мало красивого. Она не могла сказать, что в Джехт нет тьмы, не могла притвориться, что кровь, месть и потери растворились только потому, что ей хотелось коснуться её лица. — Иногда, — призналась Люмин. — Но не так, как ты думаешь. Джехт усмехнулась. — И как же? — Я боюсь, что ты решишь, будто после всего не заслуживаешь ничего, кроме боя. Это попало. Джехт быстро отвернулась, но Люмин успела увидеть, как дрогнули её губы. — Глупость. — Да. — Я не ребёнок, Люмин. — Я знаю. — Я не нуждаюсь в спасении. — Я знаю. — Тогда не смотри на меня так, будто… — Будто что? Джехт вновь обернулась. — Будто тебе больно за меня. — Мне больно. Джехт застыла, не зная, чем крыть. В этом внезапном молчании не было ничего героического. Только две уставшие девушки на краю песчаной бури, чрезвычайно многое пережившие, чтобы верить в простые признания, и чрезвычайно живые, чтобы не хотеть тепла. Джехт первой подняла руку, снова остановилась на полпути. — Можно? Люмин кивнула. — Да. Пальцы Джехт бережно легли на её щёку. Люмин накрыла её ладонь своей. Джехт сглотнула. — Я не умею… — начала она и замолчала. — Я тоже не всегда умею. — Ты? — Джехт коротко, нервно усмехнулась. — Ты говоришь с Богами, драконами и древними машинами. — С людьми сложнее. Джехт улыбнулась. В этот раз по-настоящему, пусть и ненадолго. Люмин потянулась первой. Поцелуй вышел совсем не таким, каким они бывают в историях бардов — без внезапной музыки, без мира, остановившегося ради них. Мир не остановился, буря продолжала гудеть. Костёр потрескивал, где-то за стеной Паймон сонно причмокнула, Бенбен мигал огоньками. Джехт сначала замерла, настороженная до дрожи, привыкшая ждать боли от любого прикосновения; затем медленно, неумело двинулась навстречу. Её губы были сухими от ветра, тёплыми, нетерпеливыми, как и она сама, но сдержанными — Джехт боялась сделать чересчур много, чересчур по-своему. Люмин отстранилась первой, совсем немного. — Всё хорошо? Джехт закрыла глаза и коротко засмеялась. — Ты спрашиваешь так, будто я сейчас развалюсь. — Нет. Так, будто мне важно. Смех исчез. Джехт открыла глаза. — Тогда да, — серьёзно отозвалась она. — Хорошо. Она поцеловала Люмин снова, уже сама. На этот раз увереннее, но всё равно с той осторожностью, которая делала её желание честнее. Джехт не просила нежности вслух; она брала её маленькими движениями — пальцами на шее, лбом к виску, коротким выдохом у губ, словно каждое прикосновение нужно было проверить. Люмин чувствовала под ладонью её плечо. Напряжённое, сильное. Она медленно провела рукой ниже, к запястью Джехт, туда, где ткань скрывала старые следы. Джехт резко втянула воздух. Люмин остановилась. — Не надо? — Не останавливайся только потому, что там шрамы. Люмин коснулась снова. Джехт пришлось заставить тело поверить: это не захват, не проверка, не чужая власть. Просто рука Люмин, просто тепло. Просто кто-то рядом, кто не требует от неё быть ни оружием, ни жертвой. Они вернулись к костру молча. Паймон спала, повернувшись лицом к Бенбену. Механизм заметил их, мигнул и — Люмин могла поклясться — демонстративно отвернулся в сторону прохода, принимая на себя роль стража с величием маленького царя. Джехт фыркнула. — Даже он умнее некоторых людей. — Лилупар сказала бы, что это невысокая похвала. — Лилупар много бы что сказала. Джехт сняла с Люмин перчатку, чтобы перевязать свежую ссадину на ладони. Делала это сурово, как будто от качества повязки зависела судьба всего Сумеру. Люмин наблюдала за тем, как её пальцы двигаются по ткани: ловкие, уверенные, чуть подрагивающие, когда касание переставало быть необходимым и становилось желанным. — Ты всегда так серьёзно перевязываешь царапины? — Только людям, которые имеют привычку бросаться в беду лицом вперёд. — Значит, часто? — С тобой — да. Люмин улыбнулась. Джехт завязала узел, но не отпустила её руку. — Люмин, — позвала Джехт. — Да? — Если ты сейчас скажешь, что уйдёшь утром… — Я уйду утром. Джехт закрыла глаза. Люмин сжала её пальцы. — Но сейчас я здесь. Джехт наклонилась и дотронулась губами перевязанной ладони Люмин. Движение было таким неожиданно нежным, что у Люмин перехватило дыхание сильнее, чем от поцелуя. Потом Джехт подняла взгляд. — Тогда будь здесь. Люмин ответила, притянув Джехт к себе. Ночь наполнилась прерывистым дыханием, трепетными касаниями, шелестом ткани, сдвинутой с плеча, тёплыми ладонями, неловким смешком Джехт, когда ремешок зацепился за волосы Люмин. Она выругалась шёпотом, и Люмин рассмеялась ей в шею. Джехт целовала так, будто всё ещё училась верить, что близость может не требовать расплаты. Иногда она застывала. Люмин каждый раз останавливалась вместе с ней. Иногда Джехт сама возвращалась — упрямо, прижимаясь лбом к её плечу, будто спорила с собственным страхом и побеждала его не моментально, но честно. Когда Люмин провела пальцами по её волосам, Джехт вдруг уткнулась в её грудь и хрипло попросила: — Не жалей меня. — Я не жалею. — Тогда что? Люмин поцеловала её в висок. — Помню. — Это хуже. — Почему? — Потому что если помнишь — можешь снова забыть. Люмин не стала обещать невозможного, не сказала: «никогда». Это слово было бы слишком лёгким для мира, где целые деревья памяти могли гореть. Она только ответила: — Тогда напомни мне. Джехт подняла голову. В её глазах было много боли, чтобы это можно было назвать счастьем. Но счастье там тоже было — маленькое, недоверчивое, злое от собственной уязвимости. — Напомню, — с горечью произнесла она. И поцеловала Люмин так, словно ставила на память метку, которую не сотрёт ни песок, ни Ирминсуль, ни дорога.

* * *

Солнце ещё не поднялось, но небо уже светлело за стеной песка. Буря ослабла. Лилупар вернулась перед рассветом, посмотрела на потухающий костёр, на спящую Паймон, на Бенбена, который старательно делал вид, что всю ночь ничего не замечал, и наконец на Джехт с Люмин, сидящих рядом под одним плащом. — Ах, — протянула джинния. — Смертные всё-таки нашли способ использовать конец света с пользой! Джехт резко открыла глаза. — Я же говорила про сосуд поменьше. — А я говорила про воспитание. Мы обе, кажется, остались неуслышанными. Паймон проснулась от голосов, сонно подняла голову. — Что? Кто? Мы уже спасаем Сумеру? Или ещё завтракаем? Она увидела Люмин и Джехт рядом, моргнула один раз, второй, потом медленно развернулась к БенБену. — Паймон ничего не видела. Бенбен тоже ничего не видел. Правда? Бенбен пискнул. Джехт прищурилась. — Если ты сейчас переведёшь это неправильно… — Он сказал: «Завтрак», — тотчас заявила Паймон. — Абсолютно точно. Очень мудрый механизм. Люмин тихо рассмеялась. Джехт взглянула на неё, и на секунду в её лице снова появилась мягкость, которую она прятала от всех. Потом день вернул их себе. Они свернули лагерь. Лилупар объяснила, куда идти дальше. Голоса джиннов всё ещё метались в буре, но теперь в их ярости появилась возможность пройти. Нужно было добраться до тех, кто ждал в Аару. Нужно было успеть до того, как болезнь Ирминсуля окончательно разойдётся по миру. Джехт шла рядом с Люмин дольше, чем требовалось. Когда они остановились перед развилкой, Паймон поняла, что сейчас будет что-то неприятное. — Джехт… ты не идёшь с нами? Джехт посмотрела в сторону пустыни. — Иду. Но не туда. Паймон нахмурилась. — Как это? — У меня люди на южном пути. Если буря сдвинется, караваны не успеют уйти. Кто-то должен провести их к безопасным стоянкам. Кто-то должен убедиться, что джинны не разорвут половину пустыни из-за чужой беды. Люмин молчала. Она знала, что Джехт говорит правильно. И знала, чего ей это стоит. — Ты хотела пойти дальше, — напомнила она. Джехт усмехнулась. — Я много чего хочу. Лилупар скользнула мимо них, не скрывая любопытства. — Редкий случай, когда дитя песка отличает желание от долга. Нужно записать это в какую-нибудь книгу, если книги мира ещё не сгнили. — Лилупар, — процедила Джехт. — Молчу. Наслаждайся своим благородством. Оно тебе не идёт, но старание похвально. Паймон подлетела к Джехт и неожиданно крепко обняла её за плечо — насколько могла своими маленькими ручками. — Только не пропадай снова, ладно? Паймон не хочет каждый раз узнавать, что ты была где-то в смертельной опасности и даже не прислала записку! Джехт застыла от такого внезапного проявления чувств. Потом неловко похлопала Паймон по спине. — Я подумаю. — Это значит «да»? — Это значит «я подумаю». — Упрямая! — Да. Бенбен приблизился к Люмин. Из маленького отсека на его боку выпала деталь — тонкая, круглая, похожая на компас, собранный из старинного металла и пустынной изобретательности. Джехт подняла её, повертела в руках, затем протянула Люмин. — Возьми. — Что это? — Не совсем компас. Север он показывает плохо. Зато иногда находит выход из руин, если руины не особо вредные. Бенбен пискнул. — Да, я знаю, что это была важная деталь, — Джехт устало покачала головой. — Ты переживёшь. Бенбен издал длинный трагический звук. Паймон округлила глаза. — Кажется, он не согласен! — Он часто не согласен. Люмин взяла компас. Пальцы Джехт на мгновение коснулись её. — Вернёшь, — сказала Джехт. Это прозвучало не как просьба. Люмин взглянула на неё. — Верну. — Если нет, я найду тебя сама. — Знаю. Джехт шагнула ближе. Паймон тут же отвернулась. — Ой! Паймон проверит… э-э… облака! Очень интересные облака! — В пустыне? — удивилась Лилупар. — Именно поэтому интересные! Джехт наклонилась к Люмин и поцеловала её. Коротко, при всех. Без прежней осторожности, но и без показной смелости. То было единственное честное прощание, на которое у неё хватало сил. Когда она отстранилась, её лицо снова вернулось к жёсткой собранности. Только глаза выдавали всё. — Иди, — велела Джехт. — Пока я не передумала и не устроила ссору с богами, деревьями и всей твоей судьбой. — Ты бы смогла, — ответила Люмин. — Конечно. — Но не станешь. Джехт посмотрела в сторону песков. — Не сегодня. Люмин сжала компас в ладони, облизнула губы, повернулась и пошла дальше. Паймон летела рядом, удивительно тихая для себя. Лилупар двигалась впереди. За спиной остались Джехт и БенБен — маленькая фигура человека и маленький механизм на фоне огромной пустыни. Люмин знала, что если обернётся слишком скоро, Джехт разозлится на себя за то, что стоит и смотрит. Поэтому Люмин сделала двадцать шагов и всё-таки оглянулась. Джехт была там. Конечно, была. Она стояла, подняв платок от ветра, и смотрела вслед. БенБен рядом мигал огоньками, а песок вокруг его маленьких опор был исчерчен тонкими кругами, будто механизм нервничал не меньше людей. Джехт не махнула рукой. Люмин — тоже. Но между ними на мгновение натянулась невидимая нить. Память. Пока песок помнит след, дорога ещё не закончилась.