Still Burning

Кими подиум идёт. Макс отмечает это почти с отеческой гордостью — и даже этот ублюдский фиолетовый гоночный костюм среди рыжей папайи не портит его. Несдержанное, поистине юношеское счастье бьёт из Кими ключом, накрывает окружающих искристым, щекотливым шампанским, и мир рад подхватить свою юную итальянскую звёздочку. Миру вообще нравится молодость, когда она побеждает. Особенно такая: чистая, быстрая, благодарная, ещё не успевшая хлебануть достаточное количество дерьма. Кими сияет, ещё не понимая, сколько людей вокруг уже примеряют на него свои ожидания, деньги и будущие разочарования. Макс знает. Прекрасно знает все эти взгляды — он видел их слишком много раз. Но это не мешает ему смотреть на экран трансляции в гараже, растирая горячую шею влажным полотенцем, и воздавать должное несомненному таланту. Болид быстр, пацан достаточно хорош, чтобы выжать из него всё, несмотря на отвратительные старты. Это так и работает: Кими имеет полное право быть счастливым без оглядки. Он победил, и весь его мир сейчас умещается в этом факте. Когда мимо гаража проходит Расселл, Макс сначала не придаёт этому значения, — в этом году они соседи по пит-лейну, как плохая шутка, — но уже через мгновение замирает. Джордж всё еще в шлеме, и это странно. После гонки гонщики обычно избавляются от всего лишнего быстро: шлем, перчатки, инженеры, обязательные слова перед журналистами, чужие руки на плечах. Протоколы Формулы незыблемы, и если ты финишировал четвёртым в день, когда твой напарник выиграл, тем более надо скорее стать человеком, которого можно показать камерам. Джордж человеком пока не становится. Он идёт с неестественно прямой спиной, чеканя шаг, и Макс следует за ним — не специально, ведомый каким-то всплывшим в памяти делом, — но когда боксы Мерседес остаются за спиной, в груди что-то неприятно сжимается. Расселл идёт дальше, пока не скрывается в узком проходе технической зоны, где яркое майамское солнце графично режется о металлические стойки, кабели и ящики с оборудованием. Макса тянет за ним инстинктивно. И так же инстинктивно заставляет замереть в плотной полутени. Потому что Джордж кричит. Приглушённо, почти задыхаясь, он вцепляется в гладкие бока шлема, который так и не снял, как если бы это были его собственные волосы, сгибается пополам и запирает звук своего отчаяния внутри пластика. Это длится несколько секунд. Может быть, меньше. Но достаточно, чтобы понять: это не злость из-за четвёртого места, не обычная гоночная досада, не раздражение от стратегии, темпа, шин, всей той чепухи, которой гонщики потом кормят журналистов, чтобы не сказать правду. Макс не двигается. Он смотрит, как Джордж выпрямляется. Как замирает на пару секунд, а потом чёткими движениями снимает шлем, балаклаву, тонкий ободок с волос. Как проводит рукой по лицу, стирая пот и раздражение. И думает, что никогда ещё не видел его таким настоящим. И таким уродливым. Тонкие губы некрасиво изломаны, и без того острые скулы обострились ещё больше, подчёркнутые вздёрнутыми носогубками, глаза зло сощурены. Ни дать ни взять чистый Дисней, но далеко не прекрасный принц, а ведьма, вздумавшая отравить невинное дитя. Поймай его сейчас камера, а не взгляд Макса, — и безупречная репутация интеллигентной ледышки разлетелась бы на осколки. Не из-за срыва, нет, — в Формуле можно и нужно страдать красиво. Можно опустить голову у барьера, смотреть в никуда пустым взглядом, сказать в радио «простите, ребята, это моя вина», и весь мир простит. Даже полюбит сильнее. Но нельзя выглядеть мелочным. Нельзя выглядеть завистливым. Нельзя выглядеть так, будто ты ненавидишь собственного напарника за то, что он оказался быстрее. Особенно если этот напарник — искренний мальчишка с огромными глазами и третьей победой подряд. Есть в этом что-то бесконечно знакомое. Макс призрачно ухмыляется: он видел такое лицо неоднократно — в собственном зеркале. И называл его лицом поражения. В Формулу-1 не приходят за удовольствием. Никто не выбирает жизнь, где ты неделями живёшь в самолётах, жрёшь полезное дерьмо по расписанию, убиваешь тело тренировками и добровольно запираешь себя в раскалённом кокпите на полтора часа, если тебе просто нравится быстро ездить. Для этого хватило бы картинга, GT, любой мотогонки, любого места, где скорость ещё не превращена в корпорацию с юристами, спонсорами, инженерами, пресс-службами и обществом, способным осудить, как ты неправильно моргнул. В Формулу приходят за победой. За тем коротким, почти наркотическим моментом, когда клетчатый флаг благосклонно опускается для тебя, а не для кого-то другого. За десять лет Макс видел достаточно, чтобы убедиться: побеждать хотят все. Просто у всех разная победа. Кто-то живёт одной-единственной целью, как Росберг, который вырвал своё у Хэмилтона и почти сразу ушёл, будто вся эта мясорубка стоила ровно одного доказательства самому себе. Кто-то делает из поражения драму, и мир охотно смотрит. Ландо вон умеет страдать так, что это видно даже тем, кто не понимает разницы между медиумом и хардом. Шарль горит ещё красивее: злость, надежда, разочарование — всё это отражается на его лице монакского принца так явно, что люди заранее готовы оплакивать его судьбу, даже если гонка ещё не закончилась. Кто-то держится спокойнее. Не потому что хочет меньше, а потому что давно понял своё место в этой иерархии и всё равно не отступил. Иногда твоя победа — впервые за сезон вытащить болид из хвоста пелотона и привезти два очка, которые в больших гаражах даже не заметят. И порадоваться этому от души, потому что сегодня, здесь, в этой машине — ты выиграл. Макс таких уважает иногда даже больше, чем тех, кто по умолчанию приезжает в первой десятке. Потому что в Формуле нет людей без голода, просто есть те, кому повезло сделать из него легенду, и кому не очень. Для него самого победа никогда не была приятным бонусом, не была пунктом в контракте или строкой в статистике. Победа — единственная вещь, которая имеет для него смысл такой глубокий, что ему самому порой страшновато туда смотреть. Он с удовольствием проводит время с друзьями. Любит свою семью. Любит щекотать бородой крошечные пятки Лили, пока та довольно сучит ножками и хватает его за лицо маленькими пальцами. Любит свободные вечера, запах дома, Келли рядом, ту реальность, которая не требует от него быть самым быстрым человеком на планете. Это важно ему безусловно. Но если кто-то спросит, что он выберет, окажись выбор категоричным, ответ будет слишком быстрым и слишком честным. Гонки. Всегда гонки. Потому что некоторые зависимости не лечатся возрастом, деньгами, титулами или семьёй. Они просто становятся приглушёнными. Макс смотрит на Джорджа и впервые за очень долгое время не думает, что Расселл бесит. Хотя бесит, конечно, ничего с этим не поделаешь. Джордж желал победы точно так же, как любой из них, просто шёл к ней по-своему: занудно, академично, почти по инструкции. Знал, как надо ждать. Как говорить правильные слова. Как быть правильным юниором Мерседес, пока тебя держат в откровенно слабоватом Уильямс и предлагают доказывать, что ты способен на большее. И он ведь доказывал. Пока Макс стремительно рос внутри Ред Булл, с именем отца за спиной и почти полным отсутствием самосохранения, Расселл терпеливо заставлял ехать машину, которая чаще позволяла красиво страдать, чем нормально гоняться. Выжимал из неё больше, чем она должна была давать, и методично предъявлял свои успехи Мерседес — раз за разом, гонка за гонкой, сезон за сезоном, пока Тото наконец не признал очевидное. И все эти годы он, как ни старался держать свой образ, никогда не был отстранённым. Джордж не боялся говорить. Не боялся спорить. Не боялся быть эмоциональным, когда был уверен в своей правоте, а уверен он в ней был почти всегда. Макс помнил, как он плакал после побед. Помнил его глаза — жадные, живые, почти испуганные от того, что так давно желанное наконец стало настоящим. И бесил. Боже, как он бесил Макса порой. Бесил в двадцать четвёртом, когда сидел в комнате стюардов с этим своим равнодушным ебальником и мудацким протяжным тоном втыкал острие обвинений туда, где было особенно неприятно. Бесил в двадцать пятом, когда они собачились всю первую половину сезона, а вторую Джордж смотрел на него свысока, будто моральное превосходство выдавали вместе с командной курткой. Макс думал, что знает его. Как же, высокий британский сноб. Мастер идеальных формулировок и обладатель белых зубов, которые порой хочется выбить. Человек, который может сказать гадость так, что журналисты потом назовут это зрелой позицией. И теперь этот же Джордж стоит в узком проходе технической зоны с красными глазами, встрёпанными волосами, искривлённым от злобы ртом — на несколько секунд перестав быть удобным для всех. Для команды и руководства. Для напарника. Для камер. Для самого себя. Джордж глубоко вдыхает, и Макс неосознанно вдыхает вместе с ним. Раз. Второй. Плечи поднимаются, опускаются, расправляются гордо. Пальцы быстро, почти машинально приводят волосы в порядок. Лицо разглаживается с пугающей скоростью, и вот перед застывшим Максом снова стоит не разбитый вдребезги соперник, а Джордж Расселл — ледяной, собранный, правильный до зубовного скрежета. Через несколько минут он скажет, что Кими проделал фантастическую работу. Что команда заслужила этот результат. Что впереди длинный сезон. Что он сам возьмёт всё полезное из уик-энда и вернётся сильнее. И все поверят. Или сделают вид, что поверили. Макс остаётся в тени, когда Джордж скрывается за поворотом, и думает: такой гнев ему знаком. Гнев человека, который наконец поверил, что очередь дошла до него, — и увидел, как мир снова выбирает кого-то другого.

~~~

Навык реакции — обязательный пункт для гонщика. Попробуйте моргнуть на скорости триста двадцать километров в час — и несколько десятков метров вы пролетите в полной темноте. Привычка смотреть пристально, замечать и отмечать любую деталь вплавляется под кожу каждого пилота с раннего детства и перетекает с картинговой трассы в личную жизнь. Поэтому, несмотря на собственное к себе недовольство, в какой-то момент Макс ловит себя на том, что наблюдает за Джорджем, не в силах развидеть то, что было увидено тайком и без согласия. Не специально. Просто ищет его глазами, фиксирует реакции, складывает их в мысленную папку «Расселл». И то, что копится в ней в течение нескольких недель, заставляет его хмуриться. Потому что с каждой последующей гонкой, в которой Джордж снова не занимает первое место, а порой даже не попадает на подиум, он будто становится всё идеальнее. Всё более «слишком». Слишком ровно улыбается. Слишком достойно отвечает на вопросы про Кими. Слишком расслабленно держит лицо, когда журналисты снова спрашивают не про него. Слишком подчёркнуто джентльменски кладёт руку на спину вечно занятой крошки Кармен, которая в этом сезоне зачастила в паддок. В понимании Макса Расселл и так невыносимо идеальный, поэтому все эти мелочи вырастают во что-то гротескное, почти фантасмагоричное. Особенно грубо это смотрится на фоне Кими — всё такого же открытого и дурашливого, немного зазнавшегося, но лишь слегка, ровно настолько, насколько его возрасту ещё простительно. Он благодарит команду, внимательно слушает инженеров, кошмарит Боно, смотрит на Тото по-детски доверчиво, остаётся собой там, где другой уже начал бы звездить. Он быстрый, да. Иногда излишне торопливый и без должного опыта. Иногда ошибается на стартах. Иногда ещё слишком резко берёт то, что машина даёт. Но он настоящий талант. Макс это видит. Все это видят. И Джордж тоже видит. Макс чувствует, что личный ад Расселла именно в этом — в невозможности честно сказать: «он не заслужил». Потому что Антонелли заслужил. Макс чувствует, что гнев, свидетелем которому он стал, никуда не ушёл. Он стал чем-то более разрушительным. Стыдом. Стыд хуже злости. О, что делать со злостью Макс знает великолепно, а вот стыд… Он заставляет держать спину прямее. Дышать ровнее. Улыбаться правильнее. И заталкивать поглубже в жопу все те чувства, которые просятся наружу, но показывать их никак нельзя. И самое мерзкое — Расселлу действительно никуда от этого деться. Своими многолетними действиями он сам создал себе ловушку: образ зрелого, вдумчивого пилота. Не мальчишки-истерички (хотя кому, как не Максу, считать его таковым), не человека, которому можно простить зависть, потому что он ещё молод и глуп. Джордж Расселл слишком долго позиционировал себя как того, кто выше этого дерьма. И теперь все ждут от него именно этого. Тото ждёт очков, стабильности и взрослой поддержки для Кими, потому что молодого таланта надо растить, защищать, выводить в большие победы, и кто-то рядом должен выглядеть достаточно опытным, чтобы вся эта конструкция не казалась безумием. Пресса ждёт правильных слов. Кармен ждёт своего мужчину — внимательного, заботливого, красивого в белых рубашках и дорогих очках, который сохраняет достоинство и спокойствие даже тогда, когда внутри у него всё горит к чёрту. Кими, по молодости и ещё не добитой вере в нормальность мира, ждёт безусловной поддержки старшего товарища — почти брата, который будет радоваться его успехам. Джордж исправно даёт каждому то, что от него требуют. И Макс ловит себя на иррациональной мысли, что скучает по временам, когда тот огрызался и говорил пафосные гадости за спиной. По занудной правоте. По тонкой улыбке, в которой уже был приговор умственным способностям собеседника. Сейчас Джордж просто улыбается — и господь свидетель, как же Максу хочется пиздануть его хорошенько, чтобы он перестал это делать. Впрочем, когда он отказывал себе в такой малости. Особенно если для удара не нужно даже поднимать руку. Сильверстоун встречает их низким свинцовым небом, мокрым асфальтом и ветром, который назойливо лезет под воротник. Англия вообще умеет делать вид, что лето — это то, чем можно пренебречь наравне с нормальной едой. Максу Сильверстоун нравится — честная трасса с историей и быстрыми поворотами, — но публика раздражает. Для многих пилотов эта трасса домашняя, и ожидания здесь всегда завышены несправедливо. От Ландо они шумные, как он сам. От Льюиса — почти священные. От Арвида — осторожные, с надеждой на будущее и скидкой на возраст. А бедному правильному Расселлу достаётся кое-то другое. От него ждут не просто результата — подтверждения. Что он всё ещё главный британец Мерседеса. Что победа в Австралии не была красивой случайностью. Что Кими — не новая любимая игрушка Тото, а всего лишь быстрый мальчишка, которому ещё рано становиться чемпионом со второго же сезона. Спринт почти даёт Джорджу это. Почти. Ландо выигрывает, и весь Ландостэнд взрывается радостными воплями. Джордж финиширует вторым — очередной достойный, чистый результат. Достаточно высоко, чтобы улыбаться почти искренне. Достаточно близко, чтобы внутри всё равно зудело от обиды. Кими приезжает четвёртым, на несколько часов мир снова выглядит терпимым. А потом приходит квалификация, и итальянец ставит болид на поул, оставляя Джорджа третьим. Хороший результат, но очевидно недостаточный. Сильверстоун всё равно аплодирует, конечно. Свой парень, домашний этап, первый ряд почти рядом, шанс ещё есть, гонка длинная, резина решит, стратегия решит, дождь может прийти — вы же в Англии. Но Макс смотрит на Джорджа в зоне интервью и видит не это. Он снова видит сраную фарфоровую маску спокойствия. Слышит набивший оскомину набор фраз: Кими молодец, отличный круг, для команды это сильный результат, завтра мы постараемся максимизировать возможности, перед домашней публикой всегда особенная энергия. Всё так безупречно, что хочется испачкать. Макс видит, как Джордж хлопает Кими по плечу, прежде чем того уводят дальше, к следующей камере. Пацан ещё успевает обернуться к нему с широкой улыбкой, будто ждёт подтверждения: всё хорошо, да? И Расселл улыбается ему в ответ так тепло, что у Макса внутри что-то неприятно дёргается. Ну всё. Хватит этого блядского цирка. Он находит Джорджа в гаражах, занятого телеметрией. Прислоняется к стене, скрестив руки на груди. Тот замечает его не сразу, водит пальцем по экрану планшета, хмурится, что-то уточняет у инженера, а потом всё-таки поднимает глаза. Острый, нечитаемый взгляд скользит по Максу и задерживается на нём на пару секунд, прежде чем снова вернуться к данным. — Что-то хотел? — спрашивает он негромко. — Да не то чтобы. — Макс молчит, пока Джордж не поднимает на него взгляд снова, уже не понимая паузы. — Просто хотел сказать, что хорошо держишься перед журналюгами. Улыбка почти как настоящая. Он смотрит на Джорджа с прищуром, не желая пропустить ни единой эмоции. Которых, в общем-то, почти нет. Глаза неуловимо расширяются на долю мгновения и тут же снова становятся пустыми, как у мёртвой рыбы. Максу невыносимо хочется встряхнуть его за плечи, выбить из него хоть что-нибудь настоящее, пусть даже очередную высокомерную гадость. Тонкая улыбка едва заметно трогает губы Джорджа. — Не всем обязательно устраивать истерику каждый раз, когда мир не делает то, что они хотят, Макс. Хороший спокойный ответ, вот только пальцы выдают его — едва заметно. Сжимаются на чехле планшета чуть сильнее. Большой палец нервно проходится по краю туда-сюда. Ритм дыхания не сбивается даже на вдох, и это лучше всего говорит о том, насколько Расселл неспокоен. Попал. — Домашняя гонка, да? — Макс склоняет голову набок, смотрит на него прямо и нарочито тянет: — Должно быть ужасно неприятно сливать её. Особенно… чужакам. Улыбка Джорджа остаётся на месте, как приклеенная. Макс видит ясно: тот всё понял верно. — Осторожнее, — говорит он почти нежно. — Говорят, от зависти лицо зеленеет. Он уходит, не дожидаясь ответа. Потому что ответом ему становится едва заметный тик на слове «зависть».

~~~

— Второй, Макс, — слышит он голос Ламбьязе в ухе на следующий день. — Ландо выиграл. Антонелли третий. Макс почти физически чувствует, как трибуны сходят с ума. Папайя, британские флаги, неоново-зелёные пятна — счастье такое громкое, что его не заглушить даже мотором. Норрису это к лицу. Пусть наслаждается. Кими третий. Макс выдыхает через нос, ведёт машину по кругу возвращения и смотрит на серое полотно трассы перед собой. Где-то позади, наверное, итальянский мальчишка уже орёт в радио, благодарит команду, Боно, Тото, механиков, свою маму, господа бога, всех сразу и каждого по отдельности. Чистая радость, правильная радость, радость человека, который ещё не научился извиняться за то, что берёт своё. — Хорошая работа, Джи-Пи, — говорит Макс. — Непростая гонка вышла. — Да, ты молодец. Поздравляю. Макс кивает сам себе, хотя Ламбьязе его не видит. Потом молчит несколько секунд, слишком долго глядя на впереди идущий болид Ландо. И всё равно спрашивает: — Где финишировал Расселл? — Расселл пятый, — отвечает Джи-Пи. — За Пиастри. Пятый. Дома. Ауч. — Понял. Пятое — не катастрофа. Не сход. Не авария. Хорошее среднее место. Джордж должен будет выйти к журналистам и сказать, что это были хорошие очки. Конечно, скажет. Макс уже слышит его голос наяву: ровный, вежливый, немного усталый, с благодарностью команде и домашней публике. Слышит до тошноты ясно. И понимает, что ему нужно подойти. Не поговорить даже — посмотреть. Понять, что осталось от Расселла после ещё одного почти нормального результата. От этой мысли хочется грязно выругаться. Ему надо быть на подиуме. Надо улыбнуться, облиться шампанским, пожать руку Ландо, кивнуть Кими, отдать должное гонке, команде, болельщикам и старой доброй Англии. Ему надо думать о машине, о том, почему в средней части гонки задние шины умерли быстрее, чем должны были. А не о Джордже Расселле. Тем более не о Джордже Расселле. Но мысль уже сидит под кожей, как заноза, и Макс себя хорошо знает: если сейчас сделает вид, что её нет, она всё равно останется. Будет зудеть во время гимна. Во время интервью. В самолёте. Дома, когда Лили уснёт у него на груди, а Келли с подозрением спросит, чего это он такой тихий. Поэтому спустя пару часов, оставив за спиной формальности и поздравления, он оказывается в боковой части паддока, где затихающий шум Сильверстоуна становится совсем глухим, а яркие фасады моторхоумов сменяются служебными проходами, тентами, пластиком временных конструкций и уставшими сотрудниками, пережившими очередной гоночный уикенд. Макс не знает, где именно искать Джорджа. Гараж пуст, моторхоум Мерседес темнеет погашенными окнами, и это, пожалуй, должно бы стать отличным поводом развернуться. Он и так чувствует себя достаточным идиотом, которому вдруг стало не всё равно на чужое настроение. Но упрямство родилось раньше Ферстаппена, поэтому он продолжает неторопливо идти вдоль паддока, пока у крытой зоны отдыха не слышит знакомый голос. — Да, милая, я знаю. Он останавливается как вкопанный, снова замирая в тени и испытывая острое чувство дежавю. Расселл сидит в плетёном кресле, обнимая стоящую рядом Кармен и уткнувшись лицом ей в живот. Его брови болезненно сведены, глаза зажмурены, будто он пытается сдержаться, пока тонкие женские пальцы перебирают пряди его волос. На секунду Максу становится легче дышать: он видит боль. Пусть не в чистом виде, пусть только в той мере, которую Джордж может позволить себе наедине с близким человеком, но всё же боль. — Ты правда хорошо проехал, — говорит Кармен негромко. — Это была сложная гонка. Все это видели. Ты сделал всё, что мог. Джордж с силой морщится, поднимает к ней лицо — и Макс замирает, неприятно обожжённый увиденным. На лице снова маска. Он выдыхает с возмущением, тогда как Кармен одновременно с ним нежно улыбается и гладит Джорджа по щеке. — Ты всё ещё на четвёртом месте в зачёте, впереди половина сезона. Ты справишься, Джорджи. — Она берёт его лицо в ладони, заглядывает в глаза, которые, по мнению Макса, сейчас не отражают вообще ничего. — Я так горжусь тобой. И Джордж принимает это так послушно, что хочется ударить головой о стену. Кармен не говорит ничего плохого, наоборот — всё правильно. Она хорошая и внимательная, она пытается дать ему то, что нормальные люди дают тем, кого любят: утешение без давления, веру без условий, тёплую ладонь на месте, где мог бы быть синяк, если бы боль можно было увидеть. А Макса тошнит от того, насколько это слепо по отношению к близкому ей человеку. — Спасибо, — говорит Джордж и накрывает её руку своей, быстро целуя пальцы. — Правда. — Пойдём уже домой? Расселл сначала по инерции кивает, но потом будто вспоминает что-то. — Мне нужно немного задержаться. Хочу написать инженерам пару мыслей, пока не вылетело из головы. Закажу тебе такси к выходу, хорошо? Кармен смотрит на него внимательно. — Всё нормально? — Да. Он даже не моргает. Господи, Макс почти восхищается. Врать так чисто — тоже талант. Кармен медлит ещё секунду, потом кивает и подхватывает сумочку с кресла, в то время как Джордж быстро вызывает приложение такси. Он смотрит ей вслед, и плечи остаются ровными до тех пор, пока она не скрывается за поворотом. И всё летит к чёрту. Он скрючивается в кресле, словно стало нечем дышать, и прижимает ладонь к груди — высоко, почти к ключицам, цепляясь пальцами за ткань командной футболки. Вся его поза выражает злость и боль, поэтому Макс почти не удивляется, когда слышит это. Звук выходит из него низкий, сдавленный, как у зверя, которого заставляют идти на сломанных ногах. В нём слышится всё то, на что не нашлось решимости озвучить вслух, — Максу кажется, что он дословно понимает чужой внутренний диалог. Джордж жмурится, стучит себя кулаком в грудь, будто пытается из последних сил сдержаться, не дать чему-то внутри выйти наружу. Всё равно не удерживает. — Он всего лишь, блять, мальчишка, — стонет он едва слышно и тут же испуганно затыкает сам себе рот. Макс чувствует его стыд — едкий, яркий, липкий — даже на расстоянии. И понимает окончательно. Не просто зависть, не просто злость — хуже. Расселл может сколько угодно ненавидеть Кими в эти несколько секунд — за молодость, за скорость, за этот очередной подиум, за чужую радость, которая сейчас режет по живому. Может хотеть, чтобы тот ошибся, споткнулся, перестал сиять так невыносимо ярко в день, когда сам Джордж снова оказался недостаточно хорош. Но он ненавидит себя за это желание почти сильнее, чем ненавидит сам проигрыш. И даже если оно осуществится — никогда себе этого не простит. С такой дрянью в голове не поедешь быстрее, если просто глубже её запихаешь. С такой начинаешь тормозить раньше. Начинаешь беречь машину там, где надо рискнуть. Начинаешь благодарить команду, когда надо потребовать. Начинаешь улыбаться мальчишке, которого хочешь разорвать зубами, и однажды обнаруживаешь, что внутри не осталось ничего, кроме ровной, мёртвой, благовоспитанной пустоты. Макс знает достаточно гонщиков, которым в Формуле делать нечего. По ним он скучать не станет. По Лэнсу, например, он не будет скучать ни секунды, если завтра тот решит, что теннис, яхты и семейный бизнес внезапно стали интереснее поворота Копс на полной скорости. Но Расселл — не такой. Расселл высокомерный, вылизанный британский ублюдок, который любит точные формулировки, чистенькие руки и своё проклятое чувство правоты. Но Расселл хочет выиграть, по-настоящему хочет. И если сейчас он сломает это в себе, если превратит голод в стыд, а стыд — в правильную улыбку, Формула потеряет не самого приятного человека на свете — но отличного гонщика. А этого Макс почему-то не хочет. И да, это уже почти смешно, потому что копаться в красивой голове Расселла должен его психотерапевт, но вместо это он выходит из тени. Джордж распахивает глаза, замечая его, и вскакивает на ноги. На секунду на лице нет ничего, кроме голого ужаса. Потом всё захлопывается так быстро, что если бы Макс не ждал, он мог бы пропустить. — Ты меня преследуешь, что ли? — Смотрю, как ты отлично держишься. Джордж смотрит на него долго, переваривая очевидную язвительность его слов. В этом взгляде столько холода, что Сингапур сейчас не был бы проблемой. — Пошёл вон. — Хорошая идея, — соглашается Макс. — Но нет. — Это не твоё дело. — Конечно-конечно. Джордж выпрямляется, нахмурившись. Макс почти видит, как он берёт себя в руки: плечи расправляются, подбородок задирается, лицо принимает безразличное выражение. Не наебёшь. — У меня нет времени на твои игры, — цедит Расселл. — Да, я заметил, — кротко отвечает Макс. — Тебя ждут. — Именно. — Меня тоже. — Ну так и вали. Макс смотрит на него и улыбается краем рта. — Пошли. Джордж моргает. — Что? — Пошли. — Куда? — Погоняем на картах, тут недалеко. На секунду Расселл просто смотрит на него. Потом коротко, нервно смеётся. Ни черта ему не смешно, разумеется, но это уже что-то. — Ты спятил? — Да. — Макс, я не в настроении. — Я вижу. — Тогда какого чёрта ты… — Потому что, — тяжело выдыхает Макс, покачиваясь на пятках, — если ты сейчас поедешь туда, где тебя ждут, ты скажешь ещё десяток правильных фраз, улыбнёшься ещё нескольким правильным людям и окончательно убедишь себя, что всё нормально. Джордж открывает было рот и тут же захлопывает обратно, сжимая челюсть. — Всё и так нормально, — цедит он сквозь зубы. Макс даже не пытается скрыть насмешку. — Разумеется. — Я серьёзно. — Я тоже. — Это была гонка. Не лучшая, но нормальная. Такое бывает. — Да. — Кими хорошо проехал. — Пацан реально очень хорош. Кадык Джорджа дёргается едва заметно, но Макс видит. — Команда набрала очки, — продолжает Расселл уже жёстче. — Ландо выиграл дома. Два британца в топ-пять. Отличный день для английского спорта. — Забыл добавить: «впереди ещё много гонок». Джордж недовольно поджимает губы. — Зачем ты мне всё это говоришь? Вот это хороший вопрос. Макс мог бы соврать. Сказать, что ему скучно. Что Расселл такой забавный, когда пытается собрать себя в кучу. Что он просто хотел проверить, сколько потребуется, чтобы сорвать эту опостылевшую улыбку с его лица. Всё это даже было бы отчасти правдой. Но не всей. — Потому что ты сейчас выглядишь так, будто вот-вот начнёшь ехать осторожно, — говорит он честно. Джордж застывает. — Как взрослый человек, который слишком занят тем, чтобы поступать правильно, и поэтому забывает быть быстрым. И однажды ты проснёшься вторым номером в собственной команде… — Заткнись, — хрипит Джордж. — Потому что если ты сейчас уедешь отсюда, Мерседес тебя рано или поздно сожрёт, — безжалостно продолжает Макс. — Тебя посадят на брифинг, дадут водички, похлопают по плечу и скажут, какой ты молодец. Как хорошо ты держишься. Как важно, что ты рядом с Кими. — Ты не имеешь ни малейшего понятия, что происходит в Мерседесе! — Зато я знаю, как выглядит человек, который бесится из-за чужих побед и уничтожает себя за это. Тишина становится звенящей. Расселл смотрит на него так, будто сейчас наконец-то ударит. — Закрой. Рот. — Уже лучше. — Макс дерзко улыбается и кидает взгляд на часы. — Пошли, картинг скоро закроется. Джордж гневно выдыхает и отворачивается от него, махнув рукой. — Отвали, Макс. Меня ждёт Кармен. — Напишешь ей, что занят. Переживёт один вечер. — Мне надо с командой встретиться. Он двигается рвано, хватая сумку, пытается пройти мимо Макса, но тот стоит, не шелохнувшись. Джордж смотрит на него так, будто пытается прожечь дыру прямо между глаз. Макс мысленно подзуживает его: давай, ну давай же, реагируй, мать твою, только не молчи. Но когда ярость в светлых глазах, так и не прорвавшись наружу, начинает сворачиваться обратно в колючий жёсткий клубок, а губы — складываться в вежливую улыбку, Максу остаётся только раздражённо закатить глаза и добить. — Конечно, — язвительно тянет он. — Тебе же надо ещё разок сказать всем, как ты рад за Андреа. Улыбка исчезает, не успев оформиться окончательно. Макс видит, как в нём что-то коротко вспыхивает. Живое. Тёмное. Очень злое. — Ты мерзкий ублюдок, Ферстаппен, — говорит он тихо. Макс кивает. — Да, я такой. Пошли уже. Джордж смотрит на него ещё несколько секунд. Потом достаёт телефон и начинает быстро печатать. Макс не собирается смотреть, но экран всё равно попадает в поле зрения. Задержусь, милая. Вернусь позже, ложись без меня. Всё нормально. Он фыркает. — Всё нормально, да? — Завали. Вот так намного лучше.

~~~

Картинг Сильверстоуна уже закрыт, но Максу удаётся поймать задержавшегося менеджера — а дальше его имя и более чем щедрое вознаграждение дают им неограниченный доступ к трассе. Джордж смотрит на это с каменным лицом. — Ты выкупил всю картинговую трассу на вечер? — А что, хочешь половину оплатить? — Я хочу понять, на каком этапе ты окончательно потерял связь с реальностью. — Где-то между твоим «всё нормально» и «завали». Менеджер делает вид, что не слышит. Им выдают комбинезоны, перчатки, шлемы. Формально объясняют правила, хотя в какой-то момент сотрудник сам сбивается, понимая, кому именно рассказывает про торможение перед поворотом и запрет контактной борьбы. Макс слушает с вежливой скукой. Джордж — очевидно стараясь не умереть от унижения прямо в раздевалке. И всё равно делает, что велят. Молча переодевается, берёт шлем, проверяет застёжку резкими, почти механическими движениями. Ни лишнего слова. Ни единого вопроса. И это плохо. То ли он не знает, как себя вести, то ли, наоборот, знает слишком хорошо. Макс затягивает перчатку зубами и внутренне усмехается. Ничего. Сейчас взбодришься. На улице воздух хрустальный от прохлады. Прожекторы режут вечер белым светом, асфальт местами темнеет от сырости, и карты уже стоят у выезда на пит-лейн — низкие, простые, почти смешные после машин, из которых они вылезли несколько часов назад. Джордж смотрит на них, потом на Макса. — И что ты задумал? — Я же сказал, — Макс надевает шлем, и голос выходит глухим. — Гоняться. Сотрудник у стартовой линии явно размышляет обо всех жизненных решениях, которые привели его к необходимости махать флагом двум пилотам Формулы-1 после закрытия картинга. Макс опускает визор и слышит, как Джордж в соседнем карте коротко газует. Раз. Второй. Нетерпеливо и зло. Неужели всё-таки живой? С ума сойти. Флаг падает, и Джордж уходит вперёд сразу, летит пулей по чистейшей траектории, будто не находился последние полчаса на грани нервного срыва, а попивал где-то кофеёк над расчётами. На губах Макса расплывается довольная улыбка. Пару кругов он наслаждается быстрым темпом Джорджа — а темп быстрый, слишком быстрый для человека, который якобы не понимал, зачем его сюда привели. Но потом приходит неприятное осознание: Расселл опять едет правильно. Настолько, что если бы у них тут сидели инженеры с ноутбуками, кто-нибудь обязательно сказал бы: отличная связка, Джордж, продолжай в том же духе. Поэтому на третьем круге Макс лезет внутрь. Поздно. Нагло. Так, чтобы у Джорджа оставался выбор: уступить или принять контакт. Расселл уступает — чуть-чуть, ровно настолько, чтобы сохранить скорость на выходе и не дать Максу пролезть до конца. Умно. Чисто. Бесит невыносимо. Макс нарочно остаётся рядом, висит сбоку, лезет в пространство, которое Джордж уже считает своим. В картах это ощущается грубее, чем в Формуле: мотор орёт за спиной, вибрация идёт через раму в позвоночник, руль бьёт в ладони, и чужое присутствие давит почти физически. Это именно то, что надо. Он на долю секунды отпускает руль одной рукой и показывает большой палец. Джордж отвечает жестом, который ни один пресс-релиз Мерседеса точно не одобрил бы. Макс смеётся в голос — надо же, Расселл умеет быть нормальным человеком, — и после этого целенаправленно начинает портить ему гонку. Не опасно, но грязно. Ныряет туда, где места почти нет. Закрывает выход раньше, чем следует. Тормозит чуть резче в одном повороте, заставляя Джорджа менять траекторию. Расселл держится ещё круг. Потом ещё половину. Он всё ещё впереди, всё ещё быстр — и всё ещё пытается делать вид, что это обычная гонка, — когда Макс слегка бьёт его в бок. Контакт выходит почти смешной, но карт Джорджа сносит наружу. — Эй! — орёт он так громко, что Макс слышит даже сквозь моторы и шлем. — Ты охренел?! — Немного! — орёт Макс в ответ, хотя понятия не имеет, слышно ли его. Судя по тому, как Расселл резко добавляет газ, слышно. Следующий поворот он проходит уже не так красиво. Слишком поздно тормозит, что на мгновение кажется, что он потеряет темп, но ловит управление, выравнивает и жмёт дальше, даже не думая уступать внутреннюю. Внутри Макса что-то довольно щёлкает. Он лезет снова — и на этот раз Расселл не уходит. Карты касаются боками, грубо, с сухим пластиковым стуком. Макса выносит чуть шире, он ловит скольжение и краем глаза замечает, как сотрудник у пит-лейна делает шаг вперёд — и тут же передумывает. Формально тот, наверное, должен их остановить. Фактически не знает, с какой стороны подойти к двум пилотам Формулы-1, которые только что радостно нарушили всё, что им объясняли десять минут назад. Джордж остаётся впереди и снова показывает Максу средний палец. Макс хохочет. — Вот же говнюк, — восторженно говорит он сам себе. Но злости в этом почти нет. Потому что Расселл наконец едет. По-настоящему едет, не отрабатывая контракт и поставленные задачи, не набирая важные для команды очки, а просто несётся вперёд — местами неровно, агрессивно и жадно, но с каждым кругом это всё меньше похоже на срыв и всё больше на настоящую гонку. Плохую, грязную, бессмысленную гонку двух взрослых идиотов, которым обоим давно пора домой. И, судя по тому, как Джордж начинает защищаться, ему этого чертовски не хватало. Он больше не бережёт пространство. Не оставляет Максу чистого выхода, закрывает калитку прямо перед носом, поджимает к внешнему краю, один раз уходит на торможении настолько поздно, что они оба почти пролетают мимо апекса, и орёт что-то нечленораздельное, злое, совершенно счастливое в своей злости. — Серьёзно?! — кричит ему Макс, а тот даже не оборачивается. Просто машет рукой в воздухе: сам полез, сам и страдай. Макс не против. Провокации больше ни к чему — Расселл гоняется искренне, не жалея себя. Его остаётся только догонять, потому что, как бы Макс ни играл в великодушие, победа для него всё ещё важна. Поэтому последний круг он забирает сам: потому что хочет и потому что если Джордж сейчас ещё и выиграет, то, чего доброго, решит, что вечер был терапевтическим. А этого Макс ему не даст. Он ждёт до последней медленной связки. Джордж входит чуть шире, защищая внутреннюю на следующем повороте, и Макс ныряет внутрь раньше, чем там появляется место. То есть место, конечно, появляется — когда он сам его создаёт. Контакт выходит жёстче предыдущих. Расселл удерживает карт, но теряет скорость ровно настолько, чтобы Макс прошёл вперёд и первым вылетел на короткую финишную прямую. За спиной раздаётся гневный вопль — под этот дивный аккомпанемент Макс пересекает линию первым. Ужасно грязная борьба. Ужасно приятная. Он сбрасывает скорость только после поворота, оборачивается и видит, как Джордж резко тормозит рядом. Срывает шлем одним движением, и Макс невольно им любуется — волосы взмокли, лицо красное, перекошенное, глаза блестят обещанием расправы. И это сейчас бесконечно прекрасно. Никакой маски. Никакого «всё нормально». Никакого выхолощенного, достойного, благородного Расселла. Перед Максом стоит человек, который хочет его убить. И выглядит при этом лучше, чем за весь день. Он снимает шлем, пряча улыбку, чтобы не отхватить от взбешённого Джорджа раньше времени. Расселл орёт на него вдохновенно. Припоминает каждый момент их недолгой схватки, где Макс, по его мнению, поступил неправильно, — а Макс и не спорит, потому что в этом нет смысла. Потому что Джордж прав. Манёвры были грязными именно потому что Макс их такими и сделал. Он не спорит, а просто наслаждается искренними эмоциями, безупречным даже в пылу ссоры британским выговором и тем, как виртуозно Джордж мешает технические термины с безыскусными оскорблениями вроде «мудак ты отбитый». Он не спорит, потому что злость Джорджа — именно то, на что Макс рассчитывал. Злость на Макса безопасна, понятна, в какой-то степени легка и даже приятна. Макс грязно обогнал, Макс виноват, Макс мудак, Макса можно ненавидеть без стыда. С Кими так не получается. И вот туда Макс на полной скорости сворачивает, пока Расселл ещё не успел остыть. — Отлично, — говорит он, когда Джордж на секунду сбивается на вдохе. — Раз уж ты наконец разогрелся, давай заодно поговорим о том, что ты завидуешь своему напарнику. Джордж замолкает так резко, что слышно, как клацают зубы, и смотрит на него неверяще — будто Макс ударил его исподтишка. — Я не завидую, — по инерции огрызается он. Макс смотрит на него с укоризной, и Расселл взрывается. — Господь милосердный, мне что, заняться нечем, кроме как завидовать малолетке?! — Ты мне скажи, — жмёт плечами Макс. Джордж молчит, тяжело дышит. Макс готов к тому, что он в любую секунду закроется обратно, и Расселл действительно разворачивается и уходит — но не к выходу, а к ограждению из покрышек, туда, где свет фонарей бьёт не так ярко. Он усаживается сверху и смотрит на Макса, остановившегося напротив в паре шагов. — Команда не обязана строиться вокруг моего эго, — говорит он тихо, но упрямо. — Если Кими быстрее, значит, он быстрее. Я не собираюсь превращать команду в поле боя только потому, что мне неприятно проигрывать. Ну конечно. Ты же не Льюис, а пацан — не Нико, думает Макс. Джордж смотрит на него, поджав губы, и в глазах у него читаются всё те же набившие оскомину фразы, которые за последние недели Макс выучил наизусть и теперь буквально слышит наяву. Он мотает головой, отбрасывая их прочь, — потому что сил нет объяснять, какое это бессмысленное говно, — и бьёт сразу в суть. — Ты злишься не на Кими, — говорит он. Расселл дёргается, но молчит. — Ты злишься на роли, которые вам уже раздали. Ему — будущее, тебе — опыт. Ему — рисковые победы, тебе — стабильный средний результат. Ему можно ошибаться, потому что он растёт. Тебе нельзя, потому что ты должен быть взрослым. Джордж криво усмехается, но в этом нет ничего весёлого. — А что мне, по-твоему, делать? — спрашивает он горько. — Сказать ему, что меня бесит каждый его подиум? Сказать Тото, что я не хочу быть просто надёжным? Сказать прессе, что я заебался радоваться за мальчишку, который только пришёл и уже получает всё то, к чему я шёл половину жизни? Макс молчит. Джордж тоже замолкает, будто сам удивлён тому, что сказал. Смотрит куда-то мимо — на трассу, утопающую в поздних сумерках, на скромные ряды трибун под навесами. Где-то там, за ними, скрывается их настоящий трек, их мир Формулы, строгих протоколов и безжалостных правил. Но сейчас они потерялись в темноте юниорского картинга, который не требует от них ничего, кроме искренности. — Я не хочу быть взрослым, Макс, — говорит он наконец. И хмурится, будто это тоже звучит неправильно. — Не так. Я не хочу воспитывать чемпиона. Он закрывает глаза, поднимает лицо к небу, вдыхая свежий ночной воздух, и шепчет: — Я сам хочу им быть. Макс чувствует почти физическое облегчение. Хочется сказать что-нибудь самодовольное вроде «я же говорил», но вместо этого он только пожимает плечами и бросает почти равнодушно: — Ну так будь. Расселл медленно открывает глаза. — Просто будь? — переспрашивает он с тихим, почти оскорблённым смешком. — Вот так просто? Нет, — он встаёт, машинально отряхивая с комбинезона налипшие травинки. — Это не так работает. — Почему? — возмущённо спрашивает Макс. — Кто тебе, блять, мешает? Джордж мгновенно вскипает в ответ. — Команда, например, — ядовито начинает он. — Напарник. Начальник. Этого тебе мало? Спонсоры. Условия контракта. Машина, стратегия, репутация… Максу кажется, что он говорит бесконечно. Пустые, осточертевшие слова бьют по мозгам, застилают разум яростью, опускают красную пелену на глаза. — Какой, — безжалостно перебивает он этот поток бессмысленности, — наитупейший список причин, почему всем вокруг удобно, чтобы ты сидел тихонько и не высовывался. Расселл застывает. Макс делает шаг ближе, не отпуская его взгляда. — Команда хочет очки. Тото хочет сильную историю. Пресса хочет драму, но такую, чтобы продавалась получше и подороже. Кими хочет верить, что всё честно и хорошо. Даже твоя девушка хочет, чтобы ты не чувствовал то, что чувствуешь. Все чего-то хотят. Отлично. Пусть хотят. — Я не могу просто послать всё к чёрту, — сквозь зубы говорит Джордж. — Ещё как можешь. — Макс. — Что? — Так нельзя. Что-то в его тоне заставляет Макса прислушаться внимательнее, присмотреться к чужому отчаянию. Внешне Расселл всё ещё держит себя в руках, но Макс видит его как башню дженги, у основания которой остался один-единственный блок. И ты либо выбьешь его чётко одним движением, либо вся конструкция посыплется к чёртовой матери. Макс плохо играет в дженгу. Но попробовать стоит. — Пошли всех нахер, — говорит он. Джордж пытается возразить, но Макс поднимает ладонь, заставляя его молчать. — И себя тоже. Себя — в первую очередь. Ты сам себе не даёшь хотеть, а потом удивляешься, что остальные тоже не дают. Расселл дышит тяжело, ноздри раздуваются — то ли от гнева, то ли от подступающей истерики. Макс пытается понять, перегнул он уже палку или, наоборот, недожал, когда Джордж всё-таки роняет: — Я не могу просто завтра прийти и сказать: здравствуйте, я больше не собираюсь быть удобным. Он не прав и прав одновременно. Прямолинейность и полное отсутствие интереса к чужим чувствам — это скорее по части Макса. В духе Расселла действовать иначе. Последовательно. Аккуратно. По пунктам. Даже когда на кону стоит вопрос здоровья собственной кукушки. — Доставай свой списочек, — говорит Макс. Джордж смотрит на него непонимающе, и Макс поясняюще машет рукой в воздухе. — Всей ёбани, которую ты себе не позволяешь. И сделай что-нибудь. Прямо сейчас. Взгляд Расселла становится растерянным, почти обнажённым. Он нервно смеётся, трёт лицо руками и смотрит на Макса сквозь растопыренные пальцы. — Господи, какой бред. — Может быть, — соглашается Макс. — Зато начало неплохое. Так что там у тебя? Давай, я не собираюсь тебя осуждать. На лице Джорджа — вся борьба мира, сдвиг тектонических плит и переосмысление всего сущего. А Макс всего лишь сказал ему сделать то, что он хочет. На мгновение ему становится невыносимо обидно за него. А ещё через мгновение Джордж целует его. Он касается губами осторожно, почти невесомо, не столько целуя даже, а проверяя, существует ли такая возможность в принципе. Будто сам не понимает, зачем это делает, и всё равно не может не сделать. Его руки неловко лежат на плечах Макса, сжимая несмело, глаза зажмурены крепко, и Макс, вместо того чтобы подумать хоть что-нибудь полезное, думает только о том, какие у него длинные ресницы. Он не двигается, но не потому что удивлён — удивить его сложнее, чем хотелось бы большинству людей. Просто на секунду это оказывается настолько не похоже ни на что из того, что было между ними раньше, что тело само выбирает замереть и посмотреть, чем всё кончится. А заканчивается всё быстро: не решившись ни на что большее, кроме невинного прикосновения, Джордж поспешно отстраняется. Его глаза распахиваются, и всё хорошее, живое, голодное, что только что мелькнуло в нём, мгновенно заливает паникой. — Чёрт, — выдыхает он. — Макс, я… Он отступает на шаг, проводит ладонью по лицу в попытке стереть с себя случившееся и смотрит на него испуганно, всё ещё не веря в то, что сделал. — Прости. Я не знаю, что… Господи. Я не должен был. Я… — Он сбивается, давится воздухом, смотрит куда угодно, только не на Макса. — Мне жаль. Я правда не понимаю, что на меня нашло. Ох, блядский ты боже, что за неисправимый идиот. Джордж успевает только охнуть, когда Макс толкает его к ограждению, подхватывает под бёдра и подсаживает на край. Игнорируя какой-то возмущённый звук, почти похожий на протест, Макс вклинивается между его коленей, прижимается всем телом и целует по-настоящему. — Имей смелость доводить начатое до конца, — шепчет он ему в губы. — Иначе это не имеет никакого смысла. Пальцы вплетаются во влажные волосы на затылке, и о нежности тут речи не идёт — только о борьбе. Макс навязывает её точно так же, как навязывал контакт на трассе — заставляет либо уступить, либо принять борьбу. Джордж принимает. Он злится, когда Макс перехватывает темп. Злится ещё сильнее, когда подчиняется ему на вдохе, раскрывается, позволяет углубить поцелуй — и тут же пытается вернуть контроль, кусая его за нижнюю губу. Это чистое безумие. В Монако сейчас Келли наверняка сердится: Макс обещал прилететь сразу после гонки. Планировал взять на руки Лили, услышать её нежный детский лепет, от которого в груди каждый раз что-то глупо и беззащитно теплеет. Вместо этого под его руками плавится Джордж Расселл — задыхается от эмоций, от злости, от стыда, от того, что впервые за вечер не отступил от собственного желания. И Макс не может думать ни о чём другом. Когда Джордж наконец отстраняется первым, он всё ещё смущён, но уже не пытается немедленно провалиться сквозь землю. Макс не отпускает его сразу, а тот не вырывается, и они застывают в странной, почти ироничной пародии на недавние объятия, подсмотренные Максом в паддоке — он задумчиво гладит Расселла по спине, пока тот упирается лбом в его плечо, сцепив руки у него на талии. Горячий выдох обжигает кожу даже через ткань комбинезона. — Какой ты всё-таки придурок, Макс, — глухо говорит Джордж. Макс легко бьёт его по лопатке и слышит едва заметное: — Спасибо. Ответа не требуется, да Макс и не собирался его давать. Всё, что нужно сказать, он уже сказал. Всё, что мог сделать, — сделал. — Мне нужно идти, — наконец говорит Джордж. — Ага. Расселл отстраняется, смотрит на него ещё раз — коротко, странно, будто хочет что-то добавить, но решает не давать этому вечеру ещё одну возможность стать сложнее, — разворачивается и уходит. Макс остаётся у ограждения и смотрит ему вслед, пока высокая фигура не растворяется в полутьме за фонарями. Большой палец скользит по нижней губе — она чуть саднит там, где Джордж его укусил. Не так он представлял себе завершение вечера. Хотя, если честно, он вообще никак его не представлял. Он всего лишь хотел, чтобы Формула не потеряла человека, которому ещё гореть и гореть. И судя по тому, что Расселл больше не выглядит так, будто держит на плечах весь этот грёбаный мир, своего Макс, пожалуй, добился. Если для этого понадобилось выбить из него злость, вытащить на закрытый картинг, проигнорировать все разумные причины остановиться и поцеловать, — что ж. Макс не жалеет.