Не все вампиры - монстры

Кровь. Её было слишком много. Даже по меркам вампира, слишком. Я бы, даже сказал что это больше походило на гигантские океанические воды, настолько её было много. Вязкая, горячая алая жидкость медленно, толчками вытекала из рваного отверстия в мужской груди, и от этого человек выглядел до того печально, до того обречённо, что у меня заныло где-то глубоко внутри. Мне хотелось спасти его, прижать к себе крепкой, железной хваткой, прижать так, чтобы хрустнули его кости, но отнюдь не от боли, а от нежности, - и больше не отпускать никогда. Но, увы, я не мог. Как я уже сказал минутой раньше, он был человек… В отличие от того же меня. Да, я был тем, кого боятся, кого пытаются поймать каждый божий день, кого выслеживают с факелами и осиновыми кольями и при виде кого замирают в животной панике, забывая обо всём на свете; как дышать, как бежать, как кричать. Я был самим порождением ночи! Ну или, если отбросить в сторону весь этот напыщенный пафос: я был вампиром, как вы уже, наверное, догадались. Именно поэтому я и не мог подойти сейчас к тому, кто лежал на сырой, пропитанной влагой земле и мучительно, страшно умирал. Серое, набухшее грозой небо над его головой гремело раскатами грома, изредка озаряясь зигзагообразными, ломкими молниями, а парень продолжал лежать на холодном асфальте и не шевелиться. Он был неподвижен, как сломанная кукла, и только кровь, его кровь, продолжала жить своей отдельной, медленной жизнью, растекаясь вокруг него причудливой короной. Вокруг ходили туда-сюда другие люди, наверно они куда-то спешили, устало кутались в свои плащи, потому что прятали лица от дождя, который уже начал накрапывать, - но всем им было не до того, чтобы спасти юное тело от погибели. У всех были свои проблемы, свои веские, как им казалось, причины не делать этого. Кто-то боялся связываться, кто-то просто не замечал, а кто-то, быть может, думал, что это пьяный или бродяга, и брезгливо обходил стороной. А я просто стоял в тени самого злачного, самого чёрного переулка в нашем городе и ждал. Стоял не шевелясь, вжавшись спиной в кирпичную кладку, и смотрел, смотрел, не в силах оторвать взгляд от того, как поднимается и опускается его грудь - всё реже и реже. Правда, я до сих пор не понимаю, чего я тогда ждал. Может быть, того, чтобы в людях проснулась совесть, чтобы нашёлся хотя бы один из них, всего один-единственный прохожий, кто обратит наконец внимание на этот полу-труп, кто заметит, что перед ним не мусор, не пьянь подзаборная, а умирающий юноша, почти мальчик. Кто поможет мальцу продлить ненадолго его жизнь, подхватит на руки или хотя бы вызовет лекаря, отвезёт его туда, где ещё можно попытаться что-то сделать. Но опять же - им всем была совершенно безразлична судьба невинного. А может быть, я ждал, когда он наконец перестанет дышать, чтобы моя проклятая сущность могла наконец выйти на охоту без угрызений совести, кто теперь разберёт? Его кровь уже успела в некоторых местах запечься румяной, поджаристой корочкой, отчего юноша отдалённо напоминал батон хлеба - такой же длинный, такой же неподвижный и такой же аппетитно румяный. Во рту у меня сразу же стало сухо, как в пустыне, глаза заблестели опасными, голодными огоньками, а в голове загудело так сильно, что все здравые мысли, всё то человеческое, что ещё теплилось во мне, отошло на второй, да даже на третий, или вовсе на десятый планы. Остался только голодный инстинкт. Только зов крови - горячей, сладкой, манящей. Терпеливо дождавшись того момента, когда мы наконец остались ненадолго одни, а последний прохожий скрылся за поворотом, а дождь хлынул сплошной стеной, отрезав нас от всего мира, - я вышел из своего укрытия. Бесшумно скользнул к нему, словно сотканный из теней, и, оказавшись около бедного, истерзанного тела, быстро взял его на руки. И, на удивление, совершенно не почувствовав веса - настолько он был лёгок, истощён и близок к концу, - я растворился вместе с ним в ночи. Только дождь зашумел сильнее, смывая с асфальта следы алой, уже никому не нужной воды. *** Я принёс его в своё логово - старый особняк на окраине города, где время застыло где-то между девятнадцатым веком и моим бесконечным одиночеством. Уложил на широкую кровать с балдахином, не заботясь о том, что дорогое постельное бельё тут же пропитается кровью, своей смертностью оно того стоило, правда. Юноша был плох, очень плох: рана в груди оказалась куда серьёзнее, чем мне виделось в переулке. Похоже, какой-то ублюдок потрудился на славу - то ли ножом, то ли заточкой, но задели лёгкое, а может, и сердце, я пока не разобрал. Дышал он едва-едва, губы посинели, а кожа стала белее моей собственной, что для живого человека - совсем уж скверный знак. Я вздохнул, закатал рукава рубашки и принялся за работу, попутно размышляя, в какой момент я превратился из ночного охотника в сестру милосердия. Первым делом я осторожно, почти нежно разрезал остатки его рубашки, пропитанной запёкшейся кровью, и отбросил прочь. Рана выглядела отвратительно: рваные края, воспалённая кожа, грязь, которая успела набиться туда, пока он лежал на асфальте. Я принёс тёплой воды, чистые тряпки и начал промывать это месиво, стараясь не причинять лишней боли. — Знаешь, — бормотал я, аккуратно удаляя сгустки запёкшейся крови, — обычно я вижу такую картину исключительно в качестве закуски, а не в роли повара. Так что считай, тебе крупно повезло, хотя по твоему виду сейчас этого не скажешь. — Он, разумеется, не отвечал. Лежал без сознания, ресницы даже не вздрагивали, дыхание было поверхностным и прерывистым. Я продолжал обрабатывать рану, смазывая края заживляющей мазью, рецепт которой помнил ещё со времён, когда лекари пускали кровь и верили в целебную силу пиявок. Мазь была хороша. Густая, тёмно-зелёная, пахнущая болотными травами и чем-то ещё, чему названия на человеческом языке не существует. Я наложил её щедро, не жалея, и принялся бинтовать его грудь, туго, но осторожно, чтобы повязка держалась крепко и не сползала никуда. — Ты сейчас похож на гусеницу, которая собралась стать бабочкой, но передумала на полпути, — сообщил я ему, закрепляя последний виток бинта. — Или на египетскую мумию, которой забыли сделать нормальное лицо. Лежи смирно, фараон, и не вздумай пока умирать, я потратил на тебя слишком много бинтов, и сил. — Шли дни. Он не приходил в себя, и это начинало меня раздражать. Не то чтобы я волновался, вампиры в принципе не волнуются, это ниже нашего достоинства, - но что-то мерзкое и тягучее поселилось в моей мёртвой груди. Каждые несколько часов я менял повязки, промывал рану, смотрел, не началось ли нагноение, не поднялась ли температура. Температура, кстати, поднялась на вторые сутки. Его начало сильно лихорадить, он метался в бреду, что-то шептал бессвязное, звал какую-то Лизу, которая явно не спешила приходить ему на помощь, в отличие от меня, великодушного и терпеливого. — Ну и где твоя Лиза? — спрашивал я, прикладывая к его пылающему лбу мокрую тряпку. — Сидит где-нибудь, чай пьёт, а ты тут развалился в моей постели, как какой-нибудь герцог. Между прочим, на этих простынях спал сам Наполеон, правда, он об этом не знает, потому что простыни я купил уже после его смерти. Но всё равно, имей уважение. — На третий день он едва не умер. Дыхание стало совсем нитевидным, пульс пропадал, я ловил его на запястье, как ловят ускользающую рыбу, и тихо рычал от бессильной злости. Пришлось применить кое-какие методы, о которых обычным лекарям знать не положено: капля моей крови, разведённая в воде, несколько слов на языке, который люди не слышат, но чувствуют кожей, и долгое сидение у его изголовья с ладонью на его сердце, словно я мог заставить его биться дальше одной лишь силой воли. — Ты только не думай, что я добрый, — шептал я в темноте, пока за окнами выл ветер. — Ты просто… интересный экземпляр. Мне скучно, понимаешь? А тут ты, такой весь загадочный, с дыркой в груди и без единого документа. Загадка века прям. — На четвёртый день жар спал. На пятый - рана начала затягиваться, края её порозовели, и я с удовлетворением отметил, что мой уход даёт плоды. Я продолжал менять повязки, каждый раз отпуская комментарии, которые он, к моему сожалению, не слышал. — Знаешь, если ты не очнёшься, я буду вынужден съесть тебя просто из принципа, — рассуждал я, осторожно снимая старый бинт. — Не потому что голоден, а потому что ты занимаешь мою кровать уже почти неделю, а я, между прочим, сплю в кресле, как какой-то дворецкий. Это возмутительно. Я - порождение ночи, ужас города, а ты превратил меня в сиделку. У тебя определённо талант, парень. — На шестой день он впервые пошевелился осознанно - не в бреду, а так, словно пытался вернуться в собственное тело. Его веки дрогнули, пальцы сжались в кулак, губы что-то прошелестели. Я в тот момент как раз сидел рядом с книгой, делая вид, что читаю, хотя на самом деле уже полчаса смотрел в одну точку и думал о том, какого оттенка у него будут глаза, когда он наконец их откроет. — Ну давай, давай, — подбодрил я его, не повышая голоса. — Возвращайся в мир живых, тут без тебя скучно. Дождь идёт уже пятый день, книги все прочитаны, а беседовать с самим собой мне порядком надоело. Ты нужен мне как собеседник, даже если будешь просто мычать в ответ. Согласись, не самая плохая участь. — На седьмой день, ближе к полуночи - разумеется, к полуночи, ибо у нас, порождений ночи, всё самое важное происходит именно в это время, - он наконец открыл глаза. Я стоял у окна, глядя на луну, и когда услышал слабый шорох за спиной, обернулся. Он смотрел на меня немного растерянно, испуганно, и ещё не понимал, где он и кто я такой. Смотрел и молчал. А я улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой, от которой у обычных людей кровь стынет в жилах, и произнёс: — А, очнулся! Доброй ночи, спящий красавец. Неделя - это, конечно, перебор, но я не в претензии, ты хотя бы не храпел. И да, должен заметить, что в качестве пациента ты просто отвратителен: ни тебе «спасибо», ни тебе «простите, что испортил вам постель». Но ничего, у тебя будет время исправиться, потому что вставать я тебе пока категорически не советую, если не хочешь, чтобы твоя дырка в груди снова открылась и устроила фонтан. *** Он смотрел на меня и молчал. В его глазах - ещё мутных, затуманенных долгим беспамятством, - плескался страх пополам с непониманием. Губы дрогнули, он попытался что-то сказать, но вышло лишь сиплое, едва различимое: — Где я?.. — В замке дракона, — ответил я, отходя от окна и приближаясь к кровати. — Шучу. В моём доме. Если быть точнее - в моей спальне. Ещё точнее - в моей постели, которую ты оккупировал на целую неделю, как какой-то завоеватель. Меня, кстати, зовут Арсений. И нет, я не маньяк, если ты вдруг подумал об этом. Я куда хуже - я вампир. Но ты не переживай, завтрак из тебя я делать не планирую, иначе зачем мне было тратить бинты, мазь и собственное драгоценное время? — Он молча моргнул. Медленно, словно даже это простое движение давалось ему с большим трудом. Потом перевёл взгляд на потолок - на лепнину, на тёмно-бордовый балдахин, на тени, которые отбрасывала одинокая свеча на прикроватном столике, и снова посмотрел на меня. В этот раз уже чуть осмысленнее. — Антон, — прошептал он. — Меня зовут Антон. — Очень приятно, Антон, — я склонил голову в лёгком поклоне. — Теперь, когда формальности соблюдены, позволь задать тебе один важный вопрос: какого чёрта ты делал в том переулке с ножевой раной в груди? Нет, не отвечай, ты пока ещё слишком слаб, чтобы разговаривать. Просто запомни вопрос, а я пока принесу тебе воды. Или, может, бульона? У меня где-то был куриный бульон, кажется, ему лет сто, но для человека должно сойти. — Не дожидаясь ответа, я ушёл на кухню, нарочно гремя посудой чуть громче обычного - пусть слышит, что я действительно что-то делаю, а не просто прячусь в тенях и строю коварные планы. Когда я вернулся с чашкой тёплого бульона, Антон уже почти сидел, опираясь спиной на подушки. Попытка явно далась ему с трудом, потому что на его лбу выступила испарина, дыхание сбилось, — но в светло-зелёных глазах появилась какая-то упрямая искра, которая мне, признаться, понравилась. Я молча протянул ему чашку и помог удержать её, потому что руки у него всё ещё немного дрожали. — Пей медленно, — велел я. — Маленькими глотками. Иначе всё вернётся обратно, а у меня, знаешь ли, не так много чистых простыней. — Он послушался. Пил осторожно, грея ладони о тёплую чашку, а я смотрел на него и думал о том, насколько же люди всё-таки хрупкие. Неделю назад он лежал на асфальте, похожий на сломанную игрушку, а теперь сидит в моей постели и пьёт мой бульон, и в этом было что-то до странности правильное. Словно так и должно было быть. Через пару дней Антон уже мог разговаривать без одышки, а ещё через несколько - вставать и понемногу ходить по комнате, держась за стену. Я продолжал менять повязки, хотя рана затягивалась хорошо и уже не требовала такого пристального внимания, как раньше. Но мне, если честно, нравился сам процесс. Безумно нравилось чувствовать себя нужным, нравилось, что он вздрагивает от моих холодных пальцев, но больше не боится. Нравилось, что в доме появились новые звуки, помимо старого доброго скрипа половиц и завывания ветра. Однажды вечером, когда за окнами снова лил дождь, а в камине потрескивал огонь, Антон заговорил сам. Он сидел в кресле у камина, закутанный в плед, и смотрел на пламя долгим, отсутствующим взглядом. — Лиза, — сказал он тихо. Я, сидевший напротив с книгой, поднял глаза. — Ты звал это имя в бреду. Твоя девушка? — Сестра. Младшая. — Он замолчал, и я не торопил его - по собственному опыту зная, что такие вещи рассказывают не под давлением, а тогда, когда созреют внутри, как нарыв, который должен прорваться сам. — Мы жили вдвоём, — продолжил он глухо. — Родители умерли давно, ещё когда я был подростком. Лиза совсем маленькая тогда была. Я её растил, как мог. Работал на двух работах, чтобы у неё было всё - школа, одежда, игрушки эти дурацкие, которые она любила. Она хотела стать художницей, понимаешь? У неё талант был настоящий. Она рисовала везде: на обоях, на салфетках, на моих тетрадках. Я ругался, конечно, но на самом деле гордился. Очень гордился. — Антон перевёл дыхание, и я видел, как тяжело ему даётся каждое слово. — А потом я влез не в то дело. Долги чужие, плохие люди, угрозы… Думал, выкручусь. Не выкрутился. Лизку забрали. Сказали мол, пока не вернёшь всё до копейки, сестру больше не увидишь. Я пытался найти деньги... честно пытался... А потом оказался в том переулке, и дальше ты знаешь. — Я отложил книгу в сторону. В комнате повисла тишина, тяжёлая и вязкая, как смола. Антон смотрел в огонь, и в его глазах стояли слёзы, которые он изо всех сил старался не пролить. — Где она сейчас? — спросил я, и мой голос прозвучал куда жёстче, чем мне хотелось. — Не знаю. Они сказали, что у меня есть неделя. Прошло уже больше. — Я медленно встал. Подошёл к нему, опустился на корточки рядом с креслом и заглянул в его лицо - бледное, осунувшееся, но уже не такое испуганное, как в первый день. — Значит, так, Антон, — сказал я тихо. — Ты расскажешь мне всё, что знаешь об этих людях. Адреса, имена, приметы - любую мелочь. И я найду твою Лизу. Потому что, во-первых, я всё равно не сплю по ночам, а во-вторых - терпеть не могу, когда обижают детей. — Он поднял на меня взгляд, и я увидел в нём нечто, чего не видел уже очень давно. Надежду. Слабую, робкую, ещё не готовую разгореться в полную силу, но уже настоящую. — Ты серьёзно? — прошептал он. — Я порождение ночи, Антон, я всегда серьёзен. Особенно когда обещаю что-то. — На подготовку ушло три дня. Антон, ещё нетвёрдо стоящий на ногах, рисовал мне карты, описывал людей, вспоминал каждую деталь, каждую мелочь, которая могла помочь. А я выходил в ночь. Сперва один, потом снова один, но уже вооружённый информацией. Я был тенью, я был ветром, я был страхом, который заползал под кожу тем, кто имел глупость связаться с моим гостем. Когда я ворвался в тот подвал - сырой, вонючий, пропитанный отчаянием, - Лизу я нашёл в углу. Это была худая, заплаканная, перепуганная девчонка лет двенадцати, с перемазанными краской пальцами, вцепившаяся в собственные коленки так, словно это был единственный якорь в шторме. Она подняла на меня свои мокрые глаза-блюдца. Они были голубые, совсем как у меня когда-то, отчего в груди что-то зашевелилось. И вместо того чтобы закричать, она тихо прошептала: — Вы от Антона? — её носик негромко шмыгнул. — Да, от него, — кивнул я. — Пойдём, он ждёт тебя. И, Лиза, — я протянул ей руку, — не бойся. Я страшный только с виду. — Что было с теми, кто её держал, я рассказывать не буду. Скажу лишь, что больше они никого не тронут. Никогда. Возвращение Лизы Антон запомнил, кажется, на всю оставшуюся жизнь. Он стоял в дверях гостиной, бледный, взволнованный, ещё слабый, а когда увидел сестру - рухнул на колени и расплакался, как ребёнок. Она бежала к нему, спотыкаясь, отчего потом упала в его объятия, и они так просидели на полу, вцепившись друг в друга, пока я стоял в стороне и делал вид, будто мне совершенно всё равно, хотя на самом деле у меня вновь щемило где-то в груди - там, где у нормальных существ обычно находится сердце. Позже, когда Лиза уснула в гостевой спальне, накрытая тремя одеялами и совершенно счастливая, Антон нашёл меня в библиотеке. Он долго стоял в дверях, не решаясь войти, и наконец произнёс: — Арсений… Я не знаю, как тебя благодарить. Да и наверное, никогда не смогу… — Да, не сможешь, — перебил я его, не отрываясь от книги. — Поэтому даже не пытайся. Просто живи, Антон. Ты и Лиза. Живите долго и по возможности счастливо, а я уж посмотрю на это со стороны. — Мы могли бы жить здесь, — сказал он вдруг. — Если ты не против, конечно. — Я всё-таки отложил книгу. Посмотрел на него - на этого странного, упрямого человека, который лежал когда-то на асфальте, истекая кровью, а теперь стоял передо мной и предлагал мне то, чего у меня не было уже несколько сотен лет. Компанию. Семью. — Ты понимаешь, что я вампир? — уточнил я на всякий случай. — Понимаю. — И что я питаюсь кровью? — Понимаю. — И что у меня скверный характер, я не выношу солнечный свет и имею привычку читать нравоучения по поводу и без? — Я заметил, — он улыбнулся — впервые за всё время. Улыбка у него оказалась тёплая, солнечная, совершенно не подходящая этому мрачному дому, и от этого ещё более ценная. — Но ты спас меня. Ты спас Лизу. Ты сидел со мной целую неделю, менял повязки и называл гусеницей. И если ты думаешь, что после такого я просто скажу «спасибо» и уйду, то ты меня совсем не знаешь. — Я помолчал. За окнами впервые за долгое время выглянула луна - огромная, серебристая, заливающая библиотеку холодным светом. — Ну хорошо, — сказал я наконец. — Оставайтесь. Но предупреждаю: бульон варить я больше не намерен, так что придётся учиться готовить самому. — Так и вышло. Антон и Лиза остались в особняке. Лиза, оправившись от пережитого, быстро освоилась и принялась рисовать на всём, что попадалось под руку, - теперь уже с моего молчаливого разрешения, и вскоре мрачные стены дома покрылись яркими, солнечными пейзажами, которых здесь никогда не было. Антон, окончательно выздоровев, взял на себя хозяйство, и в доме запахло нормальной человеческой едой - супами, свежим хлебом, корицей. А я… я просто наблюдал за ними, сидя в своём кресле у камина с книгой в руках, и впервые за долгие, бесконечно долгие века чувствовал, что тьма, окружавшая меня, становится чуть менее густой. Однажды вечером, когда Лиза уже спала, Антон сел напротив меня и спросил: — Арсений, а ты никогда не думал о том, чтобы обратить меня? Ну, чтобы я тоже стал вампиром? — Я отрицательно покачал головой. — Нет. Ты останешься человеком, Антон. Ты и твоя сестра. Вы будете жить свою человеческую жизнь. Пускай даже короткую, хрупкую, но такую яркую, что мне, старику, останется только любоваться. А когда придёт время… что ж, тогда я останусь здесь. И сохраню память о вас. Это и будет меня согревать долгие зимние вечера. — Он ничего не ответил. Только протянул руку и сжал моё плечо. Это было так тепло, крепко, по-человечески. И я, древний вампир, порождение ночи и ужас города, сидел в тишине библиотеки, пил холодный чай и улыбался, глядя на то, как огонь в камине отбрасывает блики на наши лица - его и моё. Мы были такие разные, но теперь почему-то неразрывно связанные друг с другом. И отчего-то мне кажется, что связь наша проживëт много испытаний, и будет полна любви, нежности - но это будет аж потом. А сейчас, мы просто те, кто мы есть; Человек и Вампир.