Я хочу семью, Кассачи!

Ночная библиотека тонула в разбавленном лунном серебре, свете столь слабом, что книжные корешки, казалось, лишь угадывались во тьме, а не проступали явно. Где-то далеко, за тонкими окнами, вели свою нескончаемую песнь Сумеровские сверчки, и в их треск вплеталось совсем иное, приглушённые, сдавленные стоны, которые ладонь в чёрной перчатке старательно пыталась унять. Пальцы то сжимались, то вздрагивали, в тщетной попытке усмирить собственное нутро. Дурин, нависавший сверху, крепко прижимал Странника к столу, держа его за одну руку. Тот изрядно пошатывался под неугомонным, почти исступлённым напором Дурина, и каждое движение отдавалось в Страннике яркой вспышкой стона. Он то и дело порывался отвернуть голову, спрятать лицо, залитое густым румянцем, зарыться щекой в плечо, лишь бы не выставлять напоказ эту предательскую краску. Кажется, то был их первый раз в библиотеке Дома Даэны. Как бы Странник ни отказывал Дурину, как бы ни упирался, противостоять этим ярким розовым глазкам, в которых горело детское, почти наивное желание испробовать нечто новое, было невозможно. Сотни уговоров... нежных, тихих, мурлычущих куда-то в изгиб шеи, — и Странник всё же сдался. Сдался ещё до того, как Дурин начал объяснять, зачем им нужна именно библиотека. Но кто мог отказать дракону, когда тот со спины так мягко обнимает за талию, прижимается грудью к лопаткам и целует в шею — долго, тягуче, с каким-то особым, только ему присущим обожанием? Страннику это было явно не под силу. К Дурину у него всегда было отношение особое: голос сам собой смягчался, делался ниже и теплее, а границы дозволенного отодвигались так далеко, как ни с кем и никогда. — Кассач-чи… — мягко, почти на выдохе, проговорил Дурин чужое имя, расплываясь в румянце и чувствуя, как по вискам стекает испарина. Движения их долго не останавливались, и теперь всё тело казалось влажным, разгорячённым, звенящим. У Странника же отчаянно дрожали колени. В какой-то миг он просто обнял Дурина ногами, притянул ближе и откинул голову, костяшками ладони прикрывая лицо, будто мог спрятаться за этим жестом от собственного яркого румянца и от того, что с ним творилось. Самое постыдное было, что Дурин видел этот румянец! — Вытаскивай уже…! — вырвалось у него от нетерпения, голос сорвался в полувсхлип. Сдерживать подступающий оргазм больше не было сил. А Дурин вдруг замер. Остановился посреди этого знойного ритма и загляделся на чужое раскрытое беззащитное лицо. Мысли его в этот момент унеслись далеко, в странные, горьковато-сладкие думы. «А ведь у нас могла бы быть прекрасная семья…» — мелькнуло перед внутренним взором: дети, похожие на него самого, но унаследовавшие красоту Кассачи; тихие вечера и тепло рук, держащих двух...нет, трех! младенцев с маленькими рожками и хвостиками. — Дурин! — окликнул его Странник в пятый, если не десятый раз. Ухватив рукой за воротник, он притянул дракона к себе. Брови нахмурены, яркие щеки опалённые жаром. — Вытаскивай, говорю! Опомнившись, Дурин тут же испуганно потянулся к нему и накрыл губы долгим, мягким поцелуем. Язык скользнул по чужому языку, перебирая, пробуя, пока тела их плавно расплетались. Он кончил на живот Кассачи и замер, всё ещё в лёгком смятении. Странник же, отстранившись, упал спиной на стол и тяжело дышал, глядя в потолок невидящим взглядом. Дурин не шевелился. «Такие вопросы… Их надо обговаривать с Кассачи тщательно, — повторял он себе. — Прежде чем принимать решения». И ночная библиотека, всё так же залитая разбавленным лунным серебром, молчала, храня их обоих в своей тени.