Амнезия

Январь пришёл с крещенскими морозами. Столбик термометра опустился ниже минус двадцати, и Москва превратилась в ледяное царство. Деревья стояли в инее, провода провисли под тяжестью снега, а люди передвигались короткими перебежками от подъезда до метро. В Склифе наступило относительное затишье — обычное для начала года. Праздничные травмы и отравления схлынули, плановых операций было немного. Ирина наконец-то могла позволить себе чуть более размеренный темп. Они с Костей провели Новый год вместе — впервые. Вернее, для неё это было впервые, а для него, как он считал, уже третий раз подряд. Они нарядили ёлку (он настоял), приготовили ужин (она удивила его своими кулинарными способностями, о существовании которых он «забыл»), выпили шампанского под бой курантов. И целовались. Долго, нежно, под звуки гимна. — С Новым годом, Ириша, — прошептал он. — С Новым годом, Костя. — Пусть этот год будет лучше предыдущего. — Предыдущий был... неплох. — Неплох? — он усмехнулся. — В предыдущем году я получил по голове и потерял память. — Но ты её ещё не вернул, — напомнила она. — Да, — он странно посмотрел на неё. — Ещё не вернул. Теперь, оглядываясь назад, она вспоминала этот взгляд и думала: знал ли он уже тогда? Или это была просто игра её воображения? --- Середина января. Вечер пятницы. Они сидели на кухне после ужина. Точнее, сидела Ирина, а Костя стоял у плиты, заваривая чай. Он был в домашнем — футболка и свободные штаны, волосы взъерошены, на подбородке тень щетины. Она смотрела на него и думала, как же ей повезло. Вернее, как странно повернулась жизнь: человек, которого она терпеть не могла, стал тем, без кого она не представляла своего существования. — Помнишь, как ты швырнула в меня историей болезни? — спросил он вдруг, не оборачиваясь. Ирина улыбнулась: — Конечно. Ты тогда опять влез в мою операцию с дурацкими советами. Я была в ярости. Ты чудом увернулся. — Я не уворачивался, — он обернулся, и в его голубых глазах плясали весёлые искры. — Ты промахнулась. У тебя плохой бросок. — У меня отличный бросок! Просто ты стоял слишком далеко. — Оправдания, — он хмыкнул и повернулся обратно к чайнику. Ирина всё ещё улыбалась, но где-то на периферии сознания начала звенеть тревожная нотка. Что-то было не так в этом разговоре. Что-то... — Я помню, ты тогда швырнула в меня историей болезни, — сказал Костя, разливая чай по чашкам. — Папка была синяя. Тяжёлая. Если бы попала — шишка была бы знатная. Тревожная нотка стала громче. — Откуда ты... — начала она и осеклась. И тут до неё дошло. Она никогда не рассказывала ему об этом случае. Никогда. За всё время после его травмы. Потому что этот случай произошёл два года назад — в первый месяц его работы в Склифе. Задолго до того момента, который, по его словам, стёрся из памяти. Он не мог этого помнить. Если только... — Костя, — её голос прозвучал глухо. — Откуда ты знаешь про историю болезни? Он замер. Чайник в его руке застыл над чашкой. Прошла секунда. Другая. — Ты рассказывала, — сказал он, не оборачиваясь. — Нет. Я не рассказывала. — Рассказывала. Может, не в деталях, но... — Костя, посмотри на меня. Он медленно поставил чайник на плиту и повернулся. И в тот момент, когда их глаза встретились, она всё поняла. Его взгляд — виноватый, испуганный, затравленный — сказал больше любых слов. — Ты помнишь, — прошептала она. — Ты всё помнишь. Он не ответил. Только стоял и смотрел на неё, и в его голубых глазах она видела крушение целого мира. — Как давно? — её голос стал ледяным. — Как давно ты всё помнишь? — Ира... — Как давно?! — она встала. Стул с грохотом опрокинулся на пол. — Пару месяцев, — тихо сказал он. — С начала декабря. Пару месяцев. Два месяца. Два месяца он знал правду. Два месяца он помнил, что она ему никто. Что между ними никогда ничего не было, кроме вражды. Два месяца он играл роль. Всё это время. Каждое прикосновение. Каждый поцелуй. Каждое «я люблю тебя». — Значит, можно не притворяться? — спросила она, и её голос прозвучал так холодно, что у неё самой мурашки пошли по коже. Она повернулась и вышла из кухни. --- Ирина не помнила, как дошла до спальни. Ноги были ватными, в висках стучало. Она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша. Он помнил. Всё это время он помнил. Унижение накрыло её с головой — горячее, удушающее. Она вспоминала каждую ночь, каждое утро, каждый раз, когда она отдавалась ему, думая, что он не знает. А он знал. Знал, что она лгала. Знал, что их «отношения» начались с обмана. Знал — и всё равно... Что? Играл с ней? Мстил? Получал удовольствие от того, что женщина, которая его унижала, теперь стонет под ним? Дверь открылась. Она не заперла её. Костя вошёл и остановился на пороге. Его лицо было бледным, голубые глаза — затравленными. Он выглядел так, словно ему только что вынесли приговор. — Ира... — Уйди. — Пожалуйста, дай мне объяснить... — Что объяснить?! — она резко обернулась, и он отшатнулся от ярости в её зелёных глазах. — Что ты два месяца играл со мной? Что ты мстил мне за то, что я врала? Что ты получал удовольствие, глядя, как я таю в твоих руках, зная, что на самом деле ты меня ненавидишь?! — Я не ненавижу тебя! — его голос сорвался на крик. — Я люблю тебя! Люблю! — Любишь? — она горько усмехнулась. — Ты ненавидел меня два года, Лазарев. Два года ты смотрел на меня как на врага. И вдруг, после пары месяцев притворства, ты меня полюбил? Не смеши меня. — Я не притворялся! — он шагнул к ней, но она выставила руку, останавливая его. — Не подходи ко мне. — Ира... — Ты слышал, что я сказала? Не подходи. Он замер. Его кулаки сжались. На скулах заходили желваки. Она видела, что ему больно — но ей было всё равно. Ей было так больно, что её собственная боль не оставляла места для чужой. — Ты хочешь знать, почему я молчал? — спросил он тихо. — Просвети. — Потому что боялся. Боялся, что если ты узнаешь — ты уйдёшь. Боялся, что всё, что между нами было, окажется ложью. — Так оно и есть, — отрезала она. — Всё, что между нами было, — ложь. С самого начала. — Нет, — он покачал головой. — Нет, Ира. Я не знаю, что было до травмы. Я помню только ссоры и твою холодность. Но то, что было после... это не было ложью. Ты не притворялась. Я знаю. — Откуда тебе знать? — Потому что я видел тебя, — он шагнул ближе, и на этот раз она не отшатнулась. — Я видел, как ты просыпаешься по ночам, когда мне снятся кошмары. Я видел, как ты гладишь меня по волосам, думая, что я сплю. Я видел твои глаза, когда ты смотришь на меня — в них нет лжи. Скажи мне, что я не прав. Скажи, что всё это было притворством. Она молчала. — Скажи, — повторил он, и его голос дрогнул. — Скажи мне в глаза, что ты ко мне ничего не чувствуешь. Скажи — и я уйду. Прямо сейчас. Навсегда. Она открыла рот, чтобы сказать это. Чтобы соврать — ещё раз, в последний раз. Но слова застряли в горле. Она не могла. — Вот видишь, — тихо сказал он. — Ты не можешь. Он подошёл к ней вплотную. Она стояла, замерев, не в силах пошевелиться. Его руки легли на её плечи — осторожно, почти невесомо. — Прости меня, — прошептал он. — Прости, что молчал. Я должен был сказать тебе сразу. Но я испугался. Испугался потерять тебя. — Костя... — Дай мне договорить, — он заглянул ей в глаза, и в его голубых глазах она увидела столько боли, столько любви, столько страха, что её собственный гнев начал таять. — Когда память вернулась... я вспомнил всё. Вспомнил наши ссоры. Вспомнил, как ты на меня смотрела. Вспомнил, что ты меня терпеть не могла. И я испугался. Но ещё я вспомнил другое. Я вспомнил, что все эти два года я не мог выкинуть тебя из головы. Что я думал о тебе постоянно — даже когда злился. Что я провоцировал тебя, спорил с тобой, выводил из себя — только чтобы привлечь твоё внимание. Я не понимал этого тогда. Но теперь понимаю. — Что ты понимаешь? — тихо спросила она. — Что я любил тебя уже тогда, — он погладил её по щеке, и его пальцы дрожали. — Я любил тебя с первой встречи. Просто не знал, как сказать. Не знал, как подойти. Ты была такой... неприступной. И я вёл себя как идиот, потому что других способов не знал. Ирина молчала, переваривая его слова. Это было так неожиданно. Так невозможно. И в то же время — так похоже на правду. — Ты не вёл себя как идиот, — сказала она наконец. — Ты вёл себя как самоуверенный наглец. — Я такой и есть, — он слабо улыбнулся. — Но я твой самоуверенный наглец. Если ты меня примешь. Она смотрела на него и думала: что теперь? Вся их история была построена на лжи. Сначала — её ложь, потом — его. Можно ли построить что-то настоящее на таком фундаменте? Но, с другой стороны — разве то, что было между ними в последние недели, не было настоящим? — Я не знаю, что делать, — призналась она. — Я не знаю, как нам быть дальше. — Я знаю, — он взял её лицо в ладони. — Мы будем вместе. По-настоящему. Без лжи. Без игр. Я люблю тебя. Ты любишь меня. Это единственное, что имеет значение. — Откуда ты знаешь, что я тебя люблю? — прошептала она. — Потому что иначе ты бы не плакала сейчас, — он стёр большим пальцем слезинку с её щеки. Она не заметила, когда начала плакать. Но слёзы текли — горячие, беззвучные. Она плакала от облегчения, от боли, от любви, которая переполняла её до краёв. — Я люблю тебя, — сказала она. — Я люблю тебя, Костя. И он поцеловал её. Это был поцелуй-прощение. Поцелуй-признание. Поцелуй-обещание. В нём было всё: два года вражды и два месяца любви. Ложь, которая привела к правде. Боль, которая превратилась в исцеление. Она отвечала ему — жадно, отчаянно, словно пытаясь наверстать все упущенные моменты. Их руки блуждали по телам друг друга. Одежда летела на пол. Они рухнули на кровать, не разрывая поцелуя. — Я хочу тебя, — прошептал он. — Можно тебя трогать? — Да, — выдохнула она. — Везде. Можно всё. И он начал её трогать. Медленно, почти благоговейно. Его пальцы скользили по её телу, словно изучая заново. Его губы следовали за ними — целовали, ласкали, покусывали. Он знал её тело наизусть — но сегодня всё было по-другому. Сегодня между ними не было лжи. Только правда. Только любовь. — Какая ты красивая, — прошептал он, разглядывая её. — Ты даже не представляешь, какая ты красивая. — Ты мне уже говорил. — Теперь это по-настоящему. Их близость в эту ночь была особенной. Не просто страсть — хотя страсти было в избытке. Не просто нежность — хотя нежности было через край. Это было слияние. Полное, абсолютное. Как будто два человека, которые так долго шли друг к другу через ложь и вражду, наконец-то встретились. Он брал её медленно, растягивая удовольствие. Она обнимала его ногами, прижимая ближе, глубже. Их глаза были открыты — они смотрели друг на друга, не отрываясь. Голубые в зелёные. — Я люблю тебя, — повторял он снова и снова, как мантру. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. — Я люблю тебя, — отвечала она, впиваясь ногтями в его плечи. — Люблю. Люблю. И когда они кончили — вместе, как всегда, — это было похоже на катарсис. На очищение. На рождение чего-то нового. Потом они лежали, переплетённые. За окнами мело. В комнате было тепло и тихо. Его рука покоилась на её животе. Её голова — на его плече. Светлые волосы рассыпались по его груди. — Ира, — позвал он. — Ммм? — Я хочу связать с тобой жизнь. По-настоящему. Я хочу, чтобы у нас была семья. Я хочу... — он запнулся. — Я хочу, чтобы у нас был ребёнок. Она замерла. Подняла голову, заглянула в его лицо. Он был серьёзен. В голубых глазах — ни тени сомнения. — Ты понимаешь, что это значит? — спросила она тихо. — Я старше тебя почти на двадцать лет. Если у нас будет ребёнок, мне будет... — Мне плевать, сколько тебе лет, — перебил он. — Я хочу провести с тобой всю жизнь. Всю оставшуюся жизнь. И я хочу, чтобы у нас был ребёнок. Наш общий. С твоими зелёными глазами и моей дурацкой привычкой спорить с начальством. Она рассмеялась — сквозь слёзы. — Это очень серьёзное заявление. — Я настроен серьёзно. — Ты уверен? — Абсолютно, — он взял её руку и поцеловал ладонь. — Я никогда ни в чём не был так уверен. Она смотрела на него и понимала: это безумие. Полное безумие — соглашаться. Но она уже согласилась. Уже давно. Ещё тогда, когда впервые ответила на его поцелуй в палате реанимации. Ещё тогда, когда позволила ему остаться в своей квартире. Ещё тогда, когда поняла, что любит. — Я тоже этого хочу, — прошептала она. — Ребёнка. Семью. Всё. Он просиял. Подхватил её на руки и закружил по комнате — голую, взъерошенную, счастливую. Она смеялась, требуя, чтобы он немедленно поставил её на место. Он не слушал. — Я люблю тебя! — крикнул он на всю квартиру. — Ты сумасшедший, — констатировала она, когда он наконец поставил её на пол. — Твой сумасшедший, — поправил он и снова её поцеловал. И в этом поцелуе было обещание. Обещание нового начала. Обещание, что всё у них будет хорошо. Что бы ни случилось дальше.