Амнезия

Утренняя планёрка в Склифе была делом привычным и рутинным. Врачи собирались в конференц-зале, обсуждали график операций, разбирали сложные случаи, распределяли дежурства. Салам Гафурович вёл собрание, Ирина сидела рядом с ним, иногда вставляя замечания. Сегодня всё было как обычно. Почти. Ирина вошла в зал последней — как всегда. На ней был строгий тёмно-синий костюм, светлые волосы уложены в каре, чёлка чуть небрежно падала на лоб. Она выглядела спокойной и собранной. Никто бы не догадался, что внутри неё всё дрожит. Костя сидел в третьем ряду с другими хирургами. Их глаза встретились на мгновение. Он едва заметно улыбнулся. Она ответила тем же. — Ну что, коллеги, — начал Салам Гафурович. — Начнём с оперативного плана на сегодня... Планёрка шла своим чередом. Обсудили трёх пациентов, утвердили график, разобрали пару спорных случаев. Ирина участвовала машинально — её мысли были заняты другим. — У кого-то есть ещё вопросы или дополнения? — спросил Салам Гафурович, оглядывая зал. — У меня, — раздался голос. Все обернулись. Лазарев встал со своего места. Его голубые глаза смотрели прямо, уверенно. Тёмные волосы были, как всегда, чуть взъерошены. Он был спокоен — внешне. Но Ирина знала его достаточно хорошо, чтобы заметить, как побелели костяшки его пальцев, сжатых в кулак. — Слушаем вас, Константин Германович, — Салам Гафурович приподнял бровь. — Это не рабочий вопрос, — сказал Костя. — Это личное. Но я хочу, чтобы все знали. В зале повисла тишина. Кто-то заёрзал на стуле. Кто-то переглянулся. Ирина замерла. — Я хочу объявить, — продолжал Лазарев, и его голос разносился по всему залу, — что мы с Ириной Алексеевной Павловой... вместе. Мы любим друг друга. И я попросил её стать моей женой. Тишина стала оглушительной. Ирина видела лица коллег. Шок. Неверие. Любопытство. Кто-то улыбался — Салам Магомедович, например, улыбался так, словно только что выиграл пари. Кто-то хмурился. Кто-то откровенно таращился, забыв закрыть рот. — И она согласилась, — добавил Костя, и в его голосе прозвучала гордость. — Мы будем жить вместе. И работать вместе. Надеюсь, это не станет проблемой для коллектива. — Проблемой? — Салам Магомедович хмыкнул. — Да это лучшая новость за последние пять лет! Поздравляю, Костя! Ира! — он повернулся к ней. — Что ж ты молчала, а? Ирина встала. Она чувствовала, как горят щёки. Но голос звучал ровно, когда она заговорила: — Спасибо, Салам Магомедович. Я не хотела смешивать личное и рабочее. Но раз уж Константин Германович решил объявить на всю больницу... — она бросила на Костю взгляд, в котором смешивались укор и нежность, — ...то да. Это правда. Мы вместе. По залу прокатился гул. Кто-то начал аплодировать. Кто-то крикнул «Поздравляем!». Костя подошёл к ней, взял за руку — прямо на глазах у всех. — Я люблю тебя, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. — Я тебя тоже, — ответила она. А потом начался хаос. Коллеги обступили их, поздравляли, хлопали по плечам, задавали вопросы. Молодые медсёстры хихикали и смотрели на Костю с завистью. Ординаторы переглядывались — вот это поворот, сам Лазарев и сама Павлова! Салам откровенно сиял. — Я же говорил, — сказал он Ирине, когда толпа немного рассосалась. — Помнишь? Я тебе ещё тогда сказал: «Он за тобой бегает». А ты не верила. — Он не бегал, — возразила Ирина. — Он меня изводил. — Это одно и то же, — Салам усмехнулся. — В его возрасте. Она покачала головой, но улыбалась. --- Вечером они сидели на кухне. На столе стояли две чашки чая и ваза с апельсинами — Костя купил их по дороге домой, «специально для Иринки-апельсинки». — Ты понимаешь, что ты наделал? — спросила она, беря апельсин и начиная его чистить. — Теперь вся больница будет обсуждать нас ближайший месяц. Минимум. — Пусть обсуждают, — он пожал плечами. — Мне скрывать нечего. — А мне? — А тебе? Она задумалась. Чего она боялась? Слухов? Сплетен? Косых взглядов? Всё это уже было. Всё это она пережила. И теперь, когда правда вышла наружу, когда Костя объявил об их отношениях открыто, она чувствовала не страх. Облегчение. — Мне тоже нечего скрывать, — сказала она наконец. — Просто... это всё очень ново для меня. Я не привыкла быть... публичной. — Привыкнешь, — он улыбнулся, взял у неё из рук дольку апельсина и отправил в рот. — Я тебе помогу. — Ты мне и так уже помог, — она фыркнула. — Выставил меня перед всем коллективом как влюблённую дурочку. — Ты не дурочка. Ты — Ирина Алексеевна Павлова, главврач Склифа и моя будущая жена. — Звучит как приговор. — Это приговор, — он взял её за руку и посмотрел в глаза. — Пожизненный. Без права на амнистию. Она рассмеялась. С ним это было легко — смеяться. Легче, чем с кем-либо когда-либо в жизни. — Я люблю тебя, Костя, — сказала она. — Не знаю, как это случилось, но я тебя люблю. — Я знаю, — он поцеловал её ладонь. — Я тоже тебя люблю. И знаешь... я рад, что всё случилось именно так. — Как? — Что я получил по голове, — он улыбнулся. — Без этого мы бы до сих пор собачились. — Ты романтик, — она покачала головой. — Я практик. Я вижу результат, — он встал, обошёл стол и опустился перед ней на одно колено. — Ирина Алексеевна Павлова. Я хотел сделать это при свечах, в ресторане, с кольцом. Но кольцо я ещё не купил, а ждать больше не могу. Она замерла. — Ты сделаешь меня самым счастливым человеком на свете, если согласишься стать моей женой? Официально? Навсегда? — Ты уже спрашивал, — тихо сказала она. — А ты уже отвечала. Но я хочу спросить ещё раз. И хочу услышать ответ ещё раз. Она смотрела на него — на коленях, с взъерошенными тёмными волосами, в домашней футболке, с глазами, полными надежды и любви. И думала: вот он, тот самый Лазарев, который два года изводил её, выводил из себя, заставлял мечтать о его увольнении. А теперь она не представляет своей жизни без него. — Да, — сказала она. — Да, я стану твоей женой. Официально. Навсегда. Он вскочил, подхватил её на руки и закружил по кухне. Она смеялась, обнимая его за шею. — Ты сумасшедший! — Твой сумасшедший! Он поставил её на пол и поцеловал. Долго, нежно, обещающе. — Теперь всё будет по-настоящему, — прошептал он. — Я обещаю. И она поверила. --- Эпилог. Июнь Лето пришло в Москву неожиданно. Ещё вчера было прохладно, а сегодня термометр показывал плюс двадцать пять, и город утонул в зелени. Тополя роняли пух на тротуары, в парках цвели липы, и воздух был напоён сладким, дурманящим ароматом. В отделе ЗАГС на Чистых прудах было немноголюдно. Только сама пара, несколько гостей и регистратор — пожилая женщина с добрыми глазами и профессиональной улыбкой. Ирина стояла у стола регистрации в светло-бежевом костюме — строгом, но элегантном. Светлые волосы были уложены волнами, чёлка аккуратно подстрижена. В руках она держала небольшой букет белых роз. Рядом с ней стоял Костя — в светлом костюме (галстук он всё-таки надел, хотя и ворчал), с улыбкой, которая не сходила с его лица всё утро. Салам Гафурович, исполнявший роль свидетеля, утирал глаза платком и делал вид, что это просто аллергия. Роман Борисович, тоже среди гостей, смотрел на пару с тёплой, почти отеческой улыбкой. Несколько коллег из Склифа тихо переговаривались в углу. — Ирина Алексеевна Павлова, — произнесла регистратор, — согласны ли вы взять в мужья Константина Германовича Лазарева? Любить его, уважать, поддерживать в горе и в радости, пока смерть не разлучит вас? Ирина посмотрела на Костю. В его голубых глазах она увидела всё: любовь, надежду, обещание. И ответила: — Согласна. — Константин Германович Лазарев, согласны ли вы... — Согласен! — выпалил он до того, как регистратор закончила вопрос. — Давно согласен. Все рассмеялись. — Объявляю вас мужем и женой, — улыбнулась регистратор. — Можете поцеловать невесту. И он поцеловал её — крепко, надёжно, по-хозяйски. На глазах у всех. Не стесняясь. — Я люблю тебя, — прошептал он ей в губы. — Я люблю тебя, — ответила она. Потом был ресторан — тот самый итальянский, где они были в декабре. Только теперь всё было по-другому. Они больше не прятались. Они были мужем и женой. Когда подали шампанское и гости начали произносить тосты, Салам Гафурович взял слово. — Я знаю Иру уже много лет, — сказал он. — Она всегда была человеком долга. Работа, больница, пациенты — всё это заменяло ей личную жизнь. Я боялся, что она так и останется одна. Но потом появился вот этот оболтус, — он кивнул на Костю, — и всё изменилось. Он перевернул её жизнь с ног на голову. И, как мы видим, к лучшему. Костя, Ира, я желаю вам счастья. Будьте друг для друга опорой. И пусть у вас всё будет хорошо. Все выпили. Костя наклонился к Ирине и прошептал на ухо: — Я рад, что перевернул твою жизнь. — Я тоже, — прошептала она в ответ. А потом добавила, едва слышно: — И это ещё не всё. Он замер. Отстранился, заглянул ей в лицо. — Что ты имеешь в виду? Она улыбнулась — загадочно, сияюще. — Я хотела сказать тебе позже. Но, кажется, сейчас — самое время. Она взяла его руку и положила себе на живот. — У нас будет ребёнок, Костя. Он замер. Его глаза расширились. Потом на лице медленно, как рассвет, разлилась улыбка — огромная, счастливая, недоверчивая. — Ты серьёзно? — Серьёзно. Три недели. Я узнала вчера. — У нас будет ребёнок, — повторил он, словно пробуя слова на вкус. — У нас будет ребёнок! Последнюю фразу он прокричал на весь зал. Гости затихли на мгновение, а потом взорвались аплодисментами и поздравлениями. Салам Гафурович перекрестился и вытер глаза — на этот раз уже не притворяясь. Роман Борисович зааплодировал стоя. А Костя схватил Ирину в охапку и поцеловал — крепко, отчаянно, счастливо. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я люблю тебя больше всего на свете. И нашего ребёнка. Нашего сына. Или дочку. — Может, и того, и другого, — улыбнулась она. — Я за! — он снова её поцеловал. — Я за всё, что угодно. Главное — с тобой. Она обняла его и подумала: вот оно, счастье. То самое, о котором она даже не мечтала. То самое, которое свалилось на неё неожиданно — вместе с травмой головы, амнезией и ложными воспоминаниями. Но теперь всё было по-настоящему. И это было только начало.