Исток

      Тишина в доме Стекловых стоит такая, что слышно, как оседает пыль на клавиши рояля, к которому никто не прикасался с похорон. Вера ушла — и дом умер вместе с ней, остался только склеп, где два живых существа по инерции пьют чай, смотрят в потолок и стараются не встречаться взглядами, потому что в глазах друг друга отражается одна и та же пустота.       Стеклов сидит в своём кресле — старом, продавленном, помнящем ещё те вечера, когда Вера клала голову ему на плечо, и они молча смотрели, как за окном падает снег. Теперь снег падает за окном один, Вера лежит под землёй, а на плечо ему кладёт голову Есеня.       Это неправильно. Он понимает это за секунду до того, как дочь опускается рядом с его креслом на колени и прижимается щекой к его бедру. По-другому она не умеет. Она вообще разучилась просить, разучилась быть слабой — Меглин вытравил из неё слабость калёным железом, оставив только эту зияющую дыру в груди, куда проваливаются все слова, все слёзы, все человеческие эмоции. Она приходит к отцу, потому что только у него дыра такой же формы, только его пустота подходит к её пустоте, как ключ к замку.       — Есеня, — говорит он севшим голосом, и это даже не предупреждение, а мольба. — Не надо.       Она поднимает на него глаза, и он видит там не каприз, не блажь, не дурную кровь — он видит такую бездонную, такую выбеленную безысходность, что у него перехватывает горло. Это лицо женщины, которая потеряла мать, потеряла себя, потеряла последние ориентиры в мире, где маньяки оказываются ближе и понятнее, чем нормальные люди. Это лицо его дочери, у которой не осталось никого, кроме него.       — Надо, — говорит она тихо и твёрдо, и её пальцы ложатся на его ремень.       Стеклов дёргается, пытается отстраниться, вжимается спиной в спинку кресла так, что трещит старая кожаная обивка. Ему некуда бежать. Он загнан в угол собственной дочерью, и самое страшное — он понимает её. Понимает это животное, отчаянное желание почувствовать хоть что-то, кроме боли, хоть какое-то тепло, исходящее от живого человека, а не от трупа, не от воспоминаний, не от фотографии на полке. Они оба — два оголённых провода под напряжением, и когда она касается его, происходит короткое замыкание, выбивающее пробки у них обоих.       — Ты не понимаешь, что ты… — начинает он, но Есеня затыкает ему рот поцелуем.       Не дочерним. Совсем не дочерним. Взрослым, голодным, требовательным. У неё губы сухие и горячие, как у больной, и он цепенеет от ужаса и от чего-то ещё, о чём запрещает себе думать. Она целует его, а её руки в это время расстёгивают его брюки, и он чувствует, как его тело — предатель, иуда — реагирует помимо его воли.       — Есеня, — шепчет он ей в губы, но она качает головой.       — Ты всё, что у меня есть, — говорит она. — Ты единственный, кто остался. Ты мой. Всегда был моим. Ты — моё начало. И я хочу вернуться в начало.       — Прекрати, — хрипит он, отводя взгляд. — Ты не понимаешь, что ты… Мы не должны. Я твой отец, я не… убери руки.       Её ладонь обхватывает член, и Стеклов издаёт сдавленный звук — не то стон, не то всхлип. Он был верен Вере живой, и он хотел остаться верным Вере мертвой. Не имеет права не быть. Он должен сейчас встать, оттолкнуть её, прочитать ей лекцию о морали, о грехе, о том, что Вера на небесах сейчас отвернулась от них обоих. Но Вера мертва. А Есеня жива. И она здесь, и она хочет его, и он не может, Господи, не может ей отказать, потому что отказывать ей сейчас — всё равно что добить раненого зверя, которого он сам породил.       Она садится на него сверху, и её бёдра обхватывают его бёдра, и он чувствует её жар даже через ткань её белья. Есения не ждёт разрешения — она берёт его лицо в ладони, смотрит ему прямо в глаза, и в этом взгляде нет ни стыда, ни колебаний. Есть только голод, жажда, непроглядная тьма, в которой они оба варятся уже много месяцев.       — Не смотри так, — просит он хрипло. — Как на мужчину. Я не твой любовник.       — Ты мой человек, — отвечает она. — Единственный. Родной. Остальное неважно.       Она опускается на него, и мир взрывается.       Сначала он всё ещё пытается сохранить остатки контроля — сидит неподвижно, стиснув зубы, позволяя ей двигаться в своём собственном ритме. Но её ритм сбивчивый, отчаянный, неопытный, она спешит, она хочет получить всё и сразу, она торопится насытиться, и у неё не получается. И тогда он ломается.       Его руки сами ложатся на её бёдра. Он приподнимает её, меняет угол, и Есеня вскрикивает — но не от боли. От неожиданности, от того, что отец ответил, включился, наконец перестал быть статуей и стал живым мужчиной, который помнит, как доставить женщине удовольствие. Он помнит. Тело помнит. Тело вообще помнит всё, чему научилось за годы брака, и то, что женщина в его руках — его дочь, только добавляет происходящему остроты, от которой Стеклову хочется выть на луну.       Он задаёт темп — медленный, глубокий, мучительный. Он заставляет её чувствовать каждый сантиметр, каждое движение, каждый толчок. Ему нужно, чтобы она поняла: это не похоть. Это то самое, чего она просила, — возвращение к истоку, к началу, к тому моменту, когда она ещё даже не родилась, а уже была его. Он даёт ей это чувство принадлежности. Он вбивает его в неё с каждым движением бёдер, и Есеня начинает постанывать всё чаще, всё громче, сбиваясь с дыхания, вцепляясь пальцами в его плечи, оставляя на коже полумесяцы от ногтей.       — Тише, тише, — шепчет он, прижимая её к себе. — Тише, маленькая моя. Я здесь. Я тебя держу.       Его ладонь ложится ей на затылок, другая — на поясницу. Он обнимает её так, как не обнимал, наверное, с тех пор, как она была ребёнком и приходила к нему после ночных кошмаров. Тогда он тоже прижимал её к груди и говорил: «Тише, я здесь, папа рядом, папа никому тебя не отдаст». Сейчас слова те же, но смысл искорёжен, вывернут наизнанку, измазан в чём-то липком и греховном. Папа никому её не отдаст — даже ей самой. Папа заберёт её себе. Папа уже забирает.       Он прикусывает зубами её плечо — не сильно, но достаточно, чтобы она вскрикнула, чтобы на коже остался след. Он хочет её. Он ненавидит себя за это. Он любит её. Он ненавидит этот мир, который оставил их вдвоем и не дал другого выхода.       — Укуси, — просит она. — Сожми сильнее. Жёстче.       И он сжимает. Обнимает так, что хрустят кости, трахает так, что кресло скрипит, целует так, что на губах остается вкус соли — то ли её слезы, то ли его. Он чувствует, как оргазм подкатывает к горлу, горячий, стыдный, неизбежный, и вжимается лицом в изгиб её шеи, глухо мыча.       — Еся… я сейчас…       — Давай, — выдыхает она ему в ухо, и её голос срывается в хрип. — Давай, пап. В меня. Всё в меня.       Он кончает с всхлипом, почти беззвучно, стиснув зубы так, что сводит челюсть, и чувствует, как её тело выгибается дугой, как она запрокидывает голову, как беззвучно открывается её рот в крике, который она не издаёт — только воздух, только хрип, только частое-частое дыхание. Он смотрит на неё в этот момент и видит не дочь — он видит женщину, которую сделал сам, от начала и до конца, и эта мысль добивает его окончательно.       Он утыкается лицом ей в шею, втягивая запах её кожи, её пота, её шампуня — запах, который должен быть родным и невинным, а стал теперь самым запретным, самым порочным в его жизни. Ему хочется плакать. Ему хочется кричать. Как же они оба погрязли в этом. Как же ничего не осталось святого. Как же этот мир стал плох, чёрен и холоден без Веры, что в нем происходит такое. Что её муж, её любимый, её правильный и строгий муж сейчас до синяков сжимает их дочь, и его тело содрогается в невыносимом, преступном экстазе. Ему хочется уничтожить этот проклятый дом, этот проклятый мир, эту проклятую реальность, в которой Вера умерла, а они с Есеней дошли до такого. Но вместо этого он просто гладит её по спине, целует в висок и шепчет:       — Прости меня. Прости меня. Прости.       А она обмякает на его груди — обессиленная, удовлетворенная, успокоенная, словно пытаясь врасти в его грудную клетку, спрятаться за рёбрами, поселиться в сердце, откуда когда-то вышла. Впервые за долгие недели она не чувствует этой зияющей раны в груди. Впервые ей не нужен Меглин. Впервые ей не хочется никого и ничего. Спокойствие нашло её не в погоне за маньяками, не в странных отношениях с наставником, а здесь, у истока. У самого своего начала. В своем отце. Ей было спокойно в его руках. И когда отец был в ней, ей тоже было спокойно. Это удивительно. Это аморально. Это чертовски неправильно и чертовски правильно одновременно.       — Папа, — шепчет Есеня, и это слово теперь звучит иначе.       — Я здесь, — отвечает Стеклов, и это обещание теперь значит слишком много.       Стеклов закрывает глаза. За окном идёт снег. В доме тихо. Два тела, запутавшиеся друг в друге, лежат в старом кресле, и нет больше ни отца, ни дочери, ни вдовца, ни сироты — есть только два человека, которые нарушили всё, что можно нарушить.       Он гладит её по голове и тяжело дышит. Он хочет пробыть в темноте как можно дольше, чтобы не сталкиваться глазами с Верой, улыбающейся ему из рамки на столе. Не оправдаться. Не отмолить.       Но он нужен дочери. Она, всё-таки, единственное, что у него ещё осталось.