Без упрека

Он ждал этой ночи, надеясь, что поймет наконец, как обращаться с ней — юной гейшей, полусказочной кицунэ, неслучившейся наложницей и подтвержденной кровью Ириса. Вышло... не так, как он ожидал. Опыта ей явно не хватало (хотя это ему даже понравилось). Она и сама понимала это — и совершенно не старалась показаться той, кем не была. Не пыталась его впечатлить. Это могло бы задеть — но ее отстраненное, чуть холодноватое спокойствие не переходило в равнодушную надменность. Она не презирала его. Просто... уловить ее целиком ему было не под силу. Она была здесь и одновременно где-то еще. С ним и не с ним. И это не злило, а вызывало изумление, как от созерцания чего-то неземного. Восторг, смешанный с щемящей тоской. Он вспомнил тот день, когда она танцевала в кругу красавиц на главной площади столицы — не глядя на зрителей, но как будто давая им возможность заглянуть за полупрозрачную завесу, увидеть отблеск лика истинной красоты. Тогда он еще не знал, кто она, но понял, что такая редкость не должна сгинуть бесследно. И вот теперь она в его руках — по крайней мере настолько, насколько это возможно. Будь он поэтом, возможно, он сумел бы объяснить ей, что почувствовал. Но до ее появления ему было не до поэзии — он отчаянно старался спасти распадающуюся империю Нойрё. А потом он в жалкой попытке подражать ее царственной манере старался держать себя с ней насколько возможно сухо, чтобы не вмешивать в дела собственные смутные чувства. И только когда она приняла предложение, которое имела полное право отвергнуть как неслыханную дерзость — только тогда он позволил себе выдохнуть. А тогда уже было поздно подбирать слова. И сейчас, наедине с ней, единственное, что приходит ему в голову — это: — Жаль, что я больше не увижу, как ты танцуешь. Она поворачивает к нему голову — плавно, без всякой резкости. Спокойно смотрит на него. И совершенно ровным тоном отвечает: — Действительно жаль. А потом дела захлестывают их с головой. Кое в чем она, видевшая Нойрё изнутри, разбирается лучше него — и он безоговорочно и даже с радостью позволяет ей взять на себя эти заботы. После стольких лет мучительного бессилия при полубезумном императоре верная, понимающая и надежная помощница рядом — настоящее счастье. И он не сразу понимает, что ночи они все чаще проводят раздельно. Они оба устают, это правда. Но кровь Ириса должна жить. Лишь однажды он отваживается намекнуть ей на это — и в ответ слышит спокойное: «Что проку от крови Ириса, если, спасая ее, мы потеряем Нойрё?» Побит своим же оружием. Он не унижает ее, заводя себе любовниц, и не решается применить против нее ее собственное оружие. Выказывать ей отчуждение значит своими руками запереть те ворота к красоте, что однажды открылись ему. А обратно она их может и не открыть. Но когда решается вопрос о расходах на армию, он не соглашается сократить их, направив освободившиеся силы на восстановление страны. — Разбойники, привыкшие к безнаказанности, в считанные дни разрушат все, что мы успеем восстановить. Пока ослаблять бдительность рано. Он встречается с ней взглядом. Это его территория. И она, помедлив, склоняет голову: — Тебе виднее. Они по-прежнему пьют чай вместе, сидят рядом на всех больших праздниках и без возражений доверяют один другому дела, с которыми, как показывает опыт, другой справится лучше. Между ними не повисает глухой недосказанности, ненужной напряженности. Изящная ваза чинно стоит в своей нише, недоступная солнцу и бурям. И Ясухара Савада даже самому себе не может признаться, как ему жаль, что эту — самую важную — кампанию он проиграл еще до начала.