Изумруд на твоей палитре

      Океан хранит слишком много тайн, но Хван Хёнджин, честно говоря, не искал их. Он искал правильный оттенок лазури, который никак не давался его кисти.       В свои двадцать восемь Хёнджин считался художником признанным, но дотошным до безумия. Если натура не откликалась в его сердце трепетом, полотно безжалостно отправлялось в камин. Именно этот творческий кризис пригнал его в уединённый домик на скалистом побережье, подальше от шумных галерей и навязчивых ценителей искусства.       Вечер сгущался над заливом, окрашивая воду в густые, чернильные тона. Хёнджин сидел на выступе скалы, лениво делая наброски угольным карандашом. Шум прибоя убаюкивал, пока среди мерного рокота волн не раздался отчётливый, оглушительный всплеск. А следом за ним — крайне выразительное, совсем не поэтичное ругательство.       Художник замер, вглядываясь в предзакатную дымку.       На гладком валуне, омываемом пеной, сидело… существо. Первое, что бросилось в глаза — копна промокших, сияющих даже в сумерках золотых волос. Второе — изумительная, тонкая линия мальчишеской спины с острыми лопатками. А третье заставило Хёнджина едва не выронить блокнот.       Вместо ног из воды на валун перекидывался массивный, сияющий хвост. В лучах заходящего солнца его чешуя переливалась невероятным, глубоким изумрудным цветом. Словно тысячи драгоценных камней ожили и задвигались в такт чужому дыханию. — Чёртовы крабы, — прошипело существо, потирая лодыжку — точнее, то место, где хвост переходил в плавник. Голос у него был поразительный: глубокий, бархатный, абсолютно несочетаемый с хрупкой внешностью. — Ещё раз сунетесь к моим водорослям — на бусы пущу.       Хёнджин, позабыв об осторожности, подался вперёд. Камень под его сапогом предательски хрустнул.       Золотистая голова резко повернулась. На художника уставились огромные, полные удивления и испуга глаза. Лицо незнакомца было усыпано веснушками, словно морской песок остался на бледной коже. — Ты ещё кто такой? — враждебно прищурился хвостатый, пытаясь изящно прикрыть ладонью интимные места, хотя в воде это выглядело скорее комично. — Я… я художник, — только и смог выдавить Хёнджин, заворожённый сочетанием золота волос и изумруда чешуи. — Пожалуйста, не уплывай. Твой хвост… это самый чистый цвет, который я видел в жизни.       Русал — а это явно был он — на мгновение опешил, а затем фыркнул, и на его щеках проступил едва заметный румянец. — Художник? И часто вы, сухопутные, караулите честных амфибий на скалах? Между прочим, подглядывать некрасиво. Я, может, голый! — На тебе в принципе нет одежды, — резонно заметил Хёнджин, медленно спускаясь ближе к воде, держа руки на виду. — Я не причиню вреда. Как тебя зовут? — Феликс, — буркнул тот, недоверчиво разглядывая брюнета. — А тебя? — Хёнджин.       Феликс оглядел художника с ног до головы, задержав взгляд на выразительных тёмных глазах, растрёпанных ветром чёрных волосах и измазанных углём пальцах. Что-то в облике этого человека заставило морского жителя сменить гнев на милость. Изумрудный хвост игриво шлёпнул по воде, обдав Хёнджина брызгами. — Ладно, Хёнджин. Раз уж ты заценил мой хвост… Хочешь фокус?       Не успел художник ответить, как Феликс зажмурился. Вокруг него на мгновение закружился водяной вихрь, скрывая очертания тела. Хёнджин затаил дыхание. Когда брызги осели, на валуне вместо сказочного существа сидел абсолютно обнажённый, хрупкий юноша с длинными, стройными человеческими ногами. — Ой, — Феликс запоздало сообразил, что человеческая анатомия требует определённой маскировки, и спешно поджал колени к груди. — Холодно у вас тут на воздухе.       Хёнджин, с трудом сглотнув и стараясь не смотреть ниже положенного, быстро сбросил с себя просторное шерстяное пальто и протянул юноше. — Держи. Оденься… фокусник.       Феликс завернулся в тёплую ткань, которая оказалась ему велика пальца на три в плечах, и довольно зажмурился, вдыхая чужой запах — табака, дорогой краски и морской соли.       С того вечера у Хёнджина началась совсем другая жизнь. Феликс оказался существом крайне любопытным и не по-морскому болтливым. Он приплывал почти каждый день, превращался на берегу в человека и забирался в мастерскую художника, где с восторгом крушил порядок. — А это что? А это зачем? О, кисточка из белки! Бедные белки, за что вы с ними так? — Феликс сидел на подоконнике, завернувшись в неизменное хёнджиново пальто, и болтал босыми ногами. — Феликс, ради всего святого, не трогай этот разбавитель, ты им отравишься, — выдыхал Хёнджин, пытаясь поймать кистью линию его плеча.       Он писал портрет. Не русалки с хвостом — это казалось слишком банальным. Он писал Феликса-человека, но добавлял на холст те самые изумрудные блики, которые, как ему казалось, теперь преследовали его повсюду. Влюблённость настигла Хёнджина незаметно, как прилив. Он ловил себя на том, что ждёт этих визитов больше, чем вдохновения. Солнечный, немного капризный, но невероятно искренний Феликс заполнил собой все мысли. — Хёнджин, — позвал юноша, спрыгивая с подоконника и бесшумно подходя к художнику со спины. Он заглянул через плечо на холст. — Красиво. Но почему у меня здесь такое грустное лицо? Я же не грущу, когда я с тобой.       Хёнджин отложил палитру и повернулся к нему. Расстояние между ними сократилось до опасного минимума. Феликс пах озоном и чем-то сладким — Хёнджин вчера угостил его земной земляникой, от которой русал остался в диком восторге. — Потому что я боюсь, что ты уплывешь и не вернешься, — честно признался Хёнджин, всматриваясь в созвездия веснушек на чужом носу.       Феликс тихо рассмеялся, и этот звук отозвался в груди художника сладкой судорогой. — Дурак ты, Хван. Куда я уплыву? У вас тут ягоды вкусные. И ты… рисуешь меня так, будто я твоё главное сокровище. — Так и есть, — выдохнул Хёнджин.       Он больше не мог сдерживаться. Рука художника, привыкшая к точному контролю, сейчас слегка дрожала, когда он коснулся мягкой, влажной щеки Феликса. Блондин не отстранился, лишь шумно выдохнул, приоткрывая губы.       Хёнджин подался вперёд, накрывая его губы своими. Поцелуй сначала был робким, пробующим на вкус — солоноватый, мягкий. Но когда Феликс доверчиво ответил, запустив пальцы в черные волосы художника, Хёнджин потерял голову. Он прижал юношу к себе, углубляя поцелуй, сминая чужие губы с накопившейся за недели жаждой. Феликс тихо ахнул прямо ему в рот, подаваясь навстречу всем телом.       Пальто скользнуло с плеч Феликса, оставляя его совершенно беззащитным и обнажённым перед горящим взглядом художника.       Хёнджин подхватил его под бёдра — Феликс был на удивление лёгким — и перенёс на широкий диван в углу мастерской, заваленный эскизами и мягкими пледами. Юноша оказался внизу, глядя на Хёнджина снизу вверх потемневшими, затуманенными страстью глазами. — Хёнджин… — прошептал он, и в этом низком голосе сейчас было столько чистой, неприкрытой потребности, что у художника перехватило дыхание. — Я здесь, малыш. Я с тобой, — Хёнджин бережно, но властно развёл его колени, устраиваясь между ними.       Каждое прикосновение к гладкой коже Феликса отзывалось в обоих электрическими разрядами. Хёнджин покрывал поцелуями шею, ключицы, спускаясь ниже к плоскому животу, заставляя русала выгибаться и судорожно сжимать пальцами простыни. Вся сдержанность художника сгорела без остатка.       Когда Хёнджин, не прерывая ласк, приготовил Феликса и медленно, по миллиметру, вошёл в него, юноша вскрикнул, запрокинув голову. Это было слишком остро, слишком ново для морского жителя, привыкшего к прохладе океана. Внутри него разливался обжигающий, невыносимый жар. — Чёрт, Хёнджин… подожди… — прохрипел Феликс, хватаясь за его плечи, на которых отросшие ногти оставляли красные полосы. — Тсс, расслабься, смотри на меня, — Хёнджин замер, давая ему привыкнуть, целуя веснушчатые щеки и стирая выступившие от избытка чувств слёзы. — Дыши, солнце.       Как только Феликс чуть обмяк и потянул художника на себя, требуя продолжения, Хёнджин начал двигаться. Сначала плавно, словно качаясь на волнах, а затем всё более напористо, тяжело и глубоко. Мастерскую заполнили звуки хлёстких шлепков тел, тяжёлое дыхание и откровенные, сорванные стоны Феликса. — О боги, Хван… сильнее… пожалуйста… — умолял блондин, полностью растворяясь в этой дикой, первобытной человеческой страсти. Каждое движение Хёнджина попадало в самую точку, вышибая из лёгких воздух и заставляя Феликса сжимать мышцы вокруг чужого члена до предела.       Хёнджин рычал от наслаждения, чувствуя, как узкое, горячее тело русала буквально плавится под ним. Он перехватил тонкие запястья Феликса, прижимая их к подушке, и сделал несколько финальных, сокрушительных толчков.       Мастерскую затопила волна оглушительного, одновременного оргазма. Феликс вскрикнул, содрогаясь всем телом, когда его собственное семя испачкало их животы, а Хёнджин с хриплым стоном излился глубоко внутрь него, прижимая юношу к себе так крепко, словно пытался врасти в него.       Позже, когда за окном вовсю властвовала глухая ночь, они лежали, переплетенные руками и ногами. Феликс устроился на груди Хёнджина, лениво вырисовывая пальцем узоры на его ключице. — Знаешь, — подал голос русал, и в его глазах снова заплясали знакомые смешинки. — Мои сородичи говорили, что люди — опасные существа, которые могут поймать в сети и съесть.       Хёнджин усмехнулся, перебирая золотистые пряди волос. — И что ты думаешь теперь?       Феликс приподнялся, запечатлел быстрый, собственнический поцелуй на губах художника и лукаво прищурился: — Думаю, меня действительно поймали. И, честно говоря, Хван… твои сети мне чертовски нравятся. Только попробуй завтра не купить земляники.       Утро встретило мастерскую пронзительным морским воздухом и криком чаек за окном. Солнечные лучи пробивались сквозь неплотно задернутые шторы, ложась золотистыми полосами на смятую постель.       Хёнджин проснулся первым. Ощущение тепла рядом было непривычным, но удивительно правильным. Он повернул голову: Феликс спал, уткнувшись носом в его плечо. В лучах солнца его светлые волосы казались почти прозрачными, а на бледных щеках отчетливо проступали созвездия веснушек. Юноша тихо сопел, изредка дергая пальцами ног во сне — видимо, человеческое тело все еще снилось ему как нечто диковинное.       Художник осторожно, стараясь не потревожить своего русала, приподнялся на локте. Одеяло сползло, обнажая изящную спину Феликса с тонкими лопатками и розоватые отметины, оставленные вчерашней бурной ночью. Хёнджин почувствовал, как к горлу подступает волна нежности, пополам с легким собственническим азартом. Он аккуратно провел кончиками пальцев вдоль чужого позвоночника.       Феликс сладко потянулся, выгибаясь всем телом, словно большая кошка, и приоткрыл один глаз. — М-м-м… Хван, ты слишком громко думаешь, — проворчал он своим невероятно низким, утренним голосом. — И руки у тебя холодные. — Прости, солнце, — улыбнулся Хёнджин, наклоняясь и целуя его в кончик носа. — Больше не буду. Как ты себя чувствуешь? Ноги… не отваливаются?       Феликс перевернулся на спину, бесстыдно раскинув руки, и скептически осмотрел свои нижние конечности. — Ноги на месте. Но ходить на них сегодня — выше моих сил. Ты двигался так, будто пытался пробить мной дно океана, Хван Хёнджин. У меня внутри до сих пор все горит.       Брюнет тихо рассмеялся, притягивая Феликса к себе за талию и усаживая к себе на бедра. Тот послушно обвил ногами его поясницу, упираясь ладонями в крепкую грудь художника. — Это комплимент моей выносливости или жалоба? — лукаво прищурился Хёнджин, чувствуя, как его собственный член, пробуждаясь от утренней близости, упирается Феликсу прямо в пах. — Это констатация факта, — Феликс шумно выдохнул, ощутив чужое желание, и его глаза потемнели. — И, кажется, кое-кто не умеет насыщаться. — Перед твоей чешуей невозможно устоять. Даже когда ее нет, — прошептал Хёнджин, перехватив его губы горячим, тягучим поцелуем.       Он не стал торопиться. У них впереди был целый день. Пальцы художника скользнули вниз, оглаживая упругие ягодицы Феликса, мягко разводя их и проверяя чужую готовность. Вчерашнее семя и естественная смазка сделали свое дело — внутри Феликс был мягким, податливым и невероятно горячим. Юноша судорожно вздохнул, когда средний палец Хёнджина мягко вошел внутрь, нащупывая чувствительную точку. — Ах… Хван… — Феликс запрокинул голову, цепляясь пальцами за черные волосы брюнета. — Сразу так… без предупреждения? — Ты сам сказал, что ходить сегодня не сможешь. Значит, будешь сидеть, — выдохнул Хёнджин в чужую шею, оставляя там влажный след.       Он убрал палец и, приподняв Феликса за бёдра, аккуратно насадил его на свой уже полностью вставший член. Феликс громко, сорванно застонал, заполняясь чужой плотью до самого предела. С непривычки он замер, крепко сжав мышцы, отчего у Хёнджина перед глазами поплыли круги. — Боже, Феликс… расслабься, задушишь же, — прохрипел художник, прижимая парня к себе и давая обоим привыкнуть к этой сумасшедшей полноте. — Ты… сам виноват, — выдохнул русал, начиная медленно, экспериментально двигаться вверх и вниз.       Его движения были неловкими, но от этого еще более возбуждающими. Хёнджин не выдержал, перехватил инициативу и сам начал толкаться снизу вверх, задавая жесткий, рваный темп. Мастерскую снова наполнили звуки тяжелого дыхания, шлепков тел и откровенных стонов. Феликс двигался в такт, полностью отдаваясь на волю этих новых, сбивающих с ног человеческих ощущений, пока утренняя нега окончательно не растворилась в новой волне оглушительного экстаза.       Через час, завернувшись в одно огромное одеяло на двоих, они сидели на полу прямо у панорамного окна. На коленях у Хёнджина стояла тарелка с обещанной свежей земляникой, которую он предусмотрительно купил вчера у местной торговки.       Феликс с самым царственным видом принимал угощение прямо из рук художника. Очередная крупная ягода исчезла в его рту, оставив на губах каплю красного сока. Хёнджин тут же слизнул ее, заставив русала довольно зажмуриться. — Ну ладно, земной мужчина, ты прощен, — смилостивился Феликс, слизывая сок со своих пальцев. — Ягоды отменные. — Рад, что угодил вашему морскому высочеству, — усмехнулся Хёнджин, переводя взгляд на холст, стоящий на мольберте. Полуутопленный в тенях портрет Феликса теперь выглядел завершенным. В нем появилась та самая искра жизни, которой художнику так не хватало.       Феликс проследил за его взглядом и тихо спросил: — Что ты будешь делать с этой картиной? Продашь?       Хёнджин строго посмотрел на него, прижимая ближе к своему боку: — С ума сошел? Я ни за какие деньги не отдам тебя чужим людям. Этот портрет останется здесь. Как и ты… я надеюсь?       Феликс помолчал, глядя на бушующий за окном океан, а потом повернулся к Хёнджину. В его карих глазах прыгали солнечные зайчики. — Знаешь, под водой жутко скучно. Там нет ни клубники, ни мягких диванов, ни сумасшедших брюнетов с кисточками. Так что… тебе придется терпеть меня очень долго, Хван Хёнджин.       Художник улыбнулся, точно зная, что это «долго» — лучшее, что могло случиться в его жизни.