любовная голодовка

Иногда все происходит абсолютно против твоей воли. Жизнь становится похожа на бардак из всех твоих планов и невысказанных обещаний. Иногда ты оказываешься на пороге дома, дорогу к которому ты нарочно никогда не хотел знать. И надо же, как все меняется. — Кто это? О боже, вижу. Заходи. И ноги становятся ватными, и ты уже не понимаешь зачем ты здесь, и что ты вообще творишь. Пять минут назад все это было абсолютно правильным, а теперь хочется бежать прочь. Я подкрадываюсь ко входу, оставляя следы на припорошенной снегом дорожке. Все это абсолютно бессмысленно, все это заранее обречено, но я уже здесь, и, — Илья? Да, это я, и я полный идиот на самом-то деле, потому что я даже не подумал о том, что мне нужно сказать. С чего начать. Хотя, я даже не знаю о чем я вообще собрался говорить. Мне просто нужно быть здесь. Я скучаю по нему. Все сразу начинается как-то не так. Я придумал сотню сценариев, но не учел этого. Я никак не ожидал увидеть на пороге Роуз в халате. Это должен быть Шейн, но именно она встречает меня, зазывая внутрь, в тепло. У них огромный новый дом в Монреале. А еще у нее большой живот. Меня будто прошибает током. Какого черта? Стою в прихожей, смотря на новоиспеченную мисс Холландер, примеряя на себе эту фамилию. Я даже не успел завладеть правом на эту фамилию, мы только и успели обменяться нашими первыми признаниями в любви. А потом она позвонила и все рухнуло. И вот я смотрю на нее, боясь проронить хоть слово. Она в растерянности, а еще ее глаза светятся жалостью и пониманием. Внезапно Шейн вышагивает в белой футболке и тренировочных шортах из гостиной. — Роуз? Кто там? — Тут, эм, Илья. В его руках телефон, он что-то набирает, недовольно уставившись в экран, и идет наощупь, зная каждый шаг дома наизусть. Но когда он слышит мое имя, то замирает сию секунду. — О. Мгхм, Илья? Все в порядке? Да. Нет. С тех пор, как ты исчез из моей жизни со мной явно в порядке совсем не всё. С тех пор, как мы были в коттедже и наш маленький хрупкий мир только начал выстраиваться и тут же разбился, я не думаю, что в порядке. С тех пор, как ты до матча звезд один единственный раз переспал с Роуз Лэндри, я наверное и не был в порядке. И лучше бы я истекал ревностью, припоминая это тебе в отношениях, но теперь я должен всю жизнь истекать кровью из ран собственного неугомонного сердца. Потому что несмотря на вашу резинку, защиту, на твое нежелание гетеросекса, она от тебя забеременела. И нет, я не в порядке. Черт. Шейн даже не здоровается со мной. Первое, что он выдает всем своим телом и вопросом — это забота и беспокойство. В этом весь он. Всегда ответственный. Всегда первым летит на помощь. Я несказанно завидую Роуз в этот момент, потому что она получает это. Надеюсь, что, зная цену. Ведь именно она стала первой кому Шейн признался в том, что он гей, она подтолкнула его ко мне, к той ночи откровений в Тампе и неделе лета в коттедже, которую сама же безвозвратно забрала. И я не имею права на нее злиться. Голос возвращается ко мне довольно предательски. Молчание в прихожей затягивается и я должен его нарушить, как гость. Объясниться. Собственный далекий шепот, старательно перерастающий в хриплый бас, ломается, словно хворост, подпаленный солнцем в конце августа. Мне хочется лета и тепла. Хотя бы между мной и ним. Потому что лёд — это все что от нас осталось спустя эти месяцы. Во всех смыслах этого слова. — Надеюсь, я не помешал. Я все еще стою в пальто и ботинках. Шейн в метре от меня, позади своей жены. Она ему жена. А чего ты ожидал, Илья? Всё шло к этому сразу же. И я не могу его в этом винить. Ребенок должен расти в полноценной семье. Особенно, когда твои родители такие выдающиеся люди. Они оба будут лучшими родителями, я это заведомо знаю. Роуз оживляется первая, показывая жестом на вешалку. На дворе темень, а стрелки часов перебежали за девять вечера. Я абсолютно пойму, если они выгонят меня, но нет. — Все в порядке, Илья. Раздевайся и заходи. Ты голоден? — Эм, нет, спасибо. — Чай? — Да, пожалуйста. Роуз даже не язвит, когда уходит в сторону кухни, а Шейн все еще смотрит сквозь меня, не моргая. Я знаю этот взгляд. Сдерживаемая паника. В этом сезоне он не выиграл у меня ни одного вбрасывания. Снимаю ботинки, вешаю на крючок пальто. Становлюсь напротив, протягивая руку в знак приветствия. Как будто мы на катке и нам нужно проявить уважение к сопернику. Это безопасная зона, но он не сразу понимает моего жеста, хотя потом осторожно вкладывает в свою ладонь. — Прости, я, ну, просто не ожидал. — Знаю. Я тоже. Мне хочется обнять его за плечи, похлопав по спине, как будто мы старые добрые приятели, но это неправильно. Это неестественно. Это не мы. Хотя никаких нас уже нет, но фальшь — последнее, к чему хочется прибегать сейчас. В тот момент, когда я собрался быть честен. Он смотрит на наши руки, я обвожу взглядом его обнаженное запястье. И, разумеется, обручальное кольцо. — Холодная. — Что? — Твоя ладонь холодная. Ты замерз. Пойдем. Киваю, убирая руки в карман брюк. Думаю, не стоит говорить о том, что я два часа сидел в машине, когда подъехал на его улицу. И еще пол часа не мог заставить себя нажать на кнопку звонка у ворот. Иду вслед за ним на кухню. Шаркаю носками по теплому полу. Здесь очень уютно. Куча фотографий на стенах, деревянная лестница, просторная гостиная с камином и винтажным ковром. Стеллажи с книгами, кресло-качалка, десятки разнообразных подушек на огромном диване. Шейн наверняка свел с ума всех лучших архитекторов города. — Здесь очень красиво. — Спасибо, — Роуз расплывается в улыбке, видимо она тоже приложила руку к обустройству с большой любовью, — Шейн хотел что-то современное и минималистичное, но потом мы оба поняли, что нам гораздо уютнее жить среди кучи ностальгических мелочей, чем среди скандинавского лофта, к которому он привык в своих модных домах и квартирах. Чай черный, зеленый, фруктовый? — Черный без сахара, пожалуйста. — Дорогой, тебе зеленый? — Нет, я буду воду. Только стакан воды, я сам справлюсь, садись за стол. Начинается звон посуды, бессмысленные открывания ящиков и распаковка коробочек с чаем. Жужжание электрического чайника, бульканье воды, куча нервных звуков, улетающих в пустоту. Роуз отодвигает стул, садясь напротив меня. Ее руки разглаживают бархатную салфетку на столешнице, а я наблюдаю за суетящимся Шейном, который будто впервые оказался на собственной кухне. Чувствую, словно вторгся в чужую жизнь. Нарушил самое святое правило и заглянул за кулисы их семьи, где мне совсем не место. Но как же объяснить это умирающему внутри сердцу? — Ну, как тебе в плей-офф без сильных соперников в этом году? Ни Нью-Йорка, ни Сан-Франциско, ни Монреаля. — О, — удивляюсь тому, что Роуз в курсе событий моей хоккейной жизни, — Да, без Холландера и Хантера на льду скучно. Но через пару дней у нас выездная с Оттавой. Они показывают хороший результат. Я поэтому, эм, в Монреале. Проездом. — Шейн бесконечно хвалит новичка из ‘Кентавров’, кажется Лука? Да? Она поворачивается в сторону Шейна, ожидая подтверждения. И в этот момент, где-то справа от меня, что-то разбивается. Шейн стоит и смотрит на кучу осколков у ног, которые секунду назад видимо были чашкой. Надеюсь, это была случайность. Господи, даже в первые годы обычных перепихонов мы не были такими чужими. Мы и правда стали абсолютно незнакомыми людьми, которых если и объединяет что-то до сих пор, так это только груз боли из прошлого и несколько хоккейных матчей. — Все нормально, я уберу. Через пятнадцать минут тишины, сопровожденной звяканьем чайных ложек, пустых реплик от Роуз и хлюпаньем кипятка, она заявляет, что хочет спать. Поднимаясь, целует Шейна в уголок губ, приобнимает меня настолько, насколько ей позволяет ее беременный живот, вежливо улыбается и уходит наверх с пожеланиями доброй ночи. Как только Роуз поднимается по лестнице, что кстати занимает довольно много времени, как только слышится защелкивание двери в спальню, Шейн решает начать разговор сразу с радикального вопроса. — Зачем ты пришел? Резкие. Внезапно грубые. Шершавые слова, будто наждачная бумага по раскаленной коже. Он сдирает с меня сразу же всю защитную оболочку, цепляя душу на двусторонний скотч и вытягивая ее вон из грудной клетки. — Я не знаю, — я знаю, — Я запутался. Мне, мне нужно было тебя увидеть. — То есть ты просто сидел в Оттаве, и решил приехать в Монреаль? Проездом? Откуда у тебя мой адрес? — Спросил у Хейдена. Только не злись на него, я ему угрожал. Он не хотел мне говорить где ты живешь. И, да. Напиши ему утром, что я тебя не убил. — Я печатал ему, когда ты появился на пороге, — глубокий выдох, — Хорошо, Илья. Допустим, — его ладони сжаты вместе. Лежат на столе, словно это якорь, который удерживает его от чего-то сумбурного, невозможного. Он смотрит на допитый стакан с водой. Я не могу оторвать взгляд от его лица и веснушек, рассыпанных по впалым щекам, — Ты приехал. Ты здесь. И что дальше? — Я просто рад тебя видеть. — Чушь собачья! Он срывается с места, шумно выдыхает, глядя на зашторенное окно. Рядом с ним выход на задний двор и нераспакованная коляска в прозрачном чехле. Все вокруг, в том числе бешенный взгляд Шейна, кричит мне о том, что я зря приехал сюда. Это было ошибкой. — Ты не можешь просто так врываться. Я думал, что случилось что-то серьезное, ведь нет? Потому что… Илья. Мы с самого начала обсудили границы и все это время мы их придерживались. Ты сам сказал, что так будет правильно. И так действительно правильно. Я люблю Роуз, но вместе с этим… Ты же знаешь. Илья, ты же знаешь! Ты обещал, что мы справимся и будем соблюдать договоренность! Так что же произошло сейчас? — Я просто больше не могу. Вот простые пять слов. Просто в моей голове полный бардак. Я не хочу ломать его семью, их семью. Но мне настолько больно от всех пережитых потерь, что я больше не могу быть один. Я сегодня был на сеансе, мы созвонились с психотерапевтом Галиной, она просто, дежурно, как и всегда в начале сессии, спросила как у меня дела. А я выключил ноутбук и сбежал, не зная, что ответить. Сбежал сюда, потому что испугался собственных фатальных мыслей. Я вдруг наивно подумал, что мы сможем хотя бы быть друзьями и я его не потеряю. Идиот. Из комнаты будто выкачали весь воздух. Карие глаза прорубают в моем сердце дыру. Искрясь эмоциями, которые я не могу прочесть. — Ты просто перетрахал весь Бостон, потом весь мир, все города, где ты бываешь, и после этого ты пришел ко мне? Его голос — предупреждающая сирена. Он ревнует? Вряд ли. Но он точно знает, конечно же он знает обо всех этих заголовках. Для прессы ничего нового. Но после тех дней в коттедже, когда в наш уютный рай обрушилась новость о беременности Роуз, я улетел домой в Бостон. И да, после этого я перетрахал сотню великолепных женщин, мечтая забыться, но это не помогло. — Как видишь. — Бред! Это полный бред, Розанов! Розанов. Это вырывается из его губ так случайно и так знакомо. Будто все только начинается. Будто еще не было Шейна и Ильи. Будто эти имена, как нелепые прозвища, растворили в прошлом, запаяли наглухо и опустили на дно океана. — Извини. Видимо, эм, наверное это правда стало невыносимым, раз ты здесь. Я ведь знаю, что ты очень терпеливый, гордый и упрямый. Но так нельзя, Илья… Он извиняется. И выглядит это так, будто он просит прощения в первую очередь у себя за то, что в его мире полного контроля и идеальной дисциплины все полетело к чертям из-за одного презерватива. Я пробую на вкус, как теперь звучит это «Илья». Пробую и тону. Что абсолютно неправильно, потому что я здесь чужак, а Шейн муж и будущий отец, но я не могу устоять. Меня как будто посадили на его макродиету и внезапно, впервые за несколько лет, засунули под язык шоколад. И ты его даже не жуешь. Он просто растапливается под языком. И тебе так сладко, и… Нет, стоп, хватит. — Мне страшно, Шейн. Максимально емкая фраза для нынешней ситуации. Всю свою жизнь после ухода матери, я глубоко внутри боялся остаться один. Я никому не показывал слабости одиночества. И на самом деле его и не было. Даже после смерти отца и ссоры с братом. У меня всегда был Шейн. Даже если это были пару часов в отеле. А теперь меня лишили всего. И я вдруг это чувствую полностью сдавленной грудью, смотря на него. Он мог быть моим. Он был моим. Тайной, секретом, любовником и любовью. Но теперь, — Пойдем вниз. Там тренажерный, шумоизоляция и все такое. Не хочу, чтобы мы разбудили Роуз разговорами. Она и так плохо спит из-за болей в пояснице. Забота. Я же сказал. Первое и главное, что в нем есть — это любовь и ответственность за всех, кто с ним рядом. — С ней все в порядке? Ей же уже скоро рожать, верно?, — мы идем в сторону небольшой лестницы, ведущей в роскошный подвал. Хотя подвалом это назвать нельзя, потому что это наверно самая дорогостоящая часть дома. Беговые дорожки, всевозможные тренажеры, за стеклянной дверью виднеется гладь крытого бассейна, а в углу небольшой ринг, — Ого. Вау, Шейн. Превзошел сам себя. — Да, спасибо, я провожу здесь большую часть времени, когда я дома. Поддерживать форму в нашей профессии, эм, сам понимаешь. Очень важно. В доме, где живет его беременная жена, он проводит большую часть времени в комнате с железками. Интересно. Он достает из мини-холодильника две бутылки воды. Протягивает мне и кивает на скамью перед зеркалами, чтобы я присел. Сам садится на отполированный тренажер напротив. Ловлю себя на мысли, что до сих пор считаю это милым. Его эту озабоченность дизайном пространства. — Так что по поводу Роуз? — С ней все в порядке. Ну, у нас все в порядке. Сейчас 36-ая неделя. У нее часто болит спина, потому что скоро ПДР, живот слишком большой и сильное напряжение на позвоночник и все такое. Изжога, отекшие ноги, но все в пределах нормы для ее срока. — Уже выбрали имя? — Нет, эм, мы ругаемся из-за этого чуть ли не каждый день, — он немного расслабляется и посмеивается, качая головой, — Мы до сих пор не вскрыли конверт с полом ребенка. Я хочу спроектировать пространство, но ей это неважно. Она хочет выбрать имя после родов, когда мы узнаем кто у нас. После, скажем так, знакомства. Я хватаю ртом воздух после глотка воды, и думаю что ответить на это, пока кислород не закончится в легких. Теперь у него будет маленькая веснушчатая девчушка или упрямый сын-хоккеист. Гениальный Холландер с генами гениальной Лэндри во втором поколении. — Оу. Наверное тебе сложно не знать в какой цвет покрасить стены в детской. — Ага, но мы остановились на пастельном светло-зеленом. Он нейтральный. Мы опять молчим. И я ненавижу эти паузы больше всего. Долгие пробелы, которых раньше никогда не было. Мы могли заполнять их смехом, поцелуями, касаниями, словами и обещаниями о совместной жизни после выхода на пенсию. Обещаниями о фонде, которые мы не сдержали. Оба. — Ты правда любишь ее? — Да. Он отвечает без колебаний. Я киваю в ответ. Возможно это стало правдой, потому что Роуз носит под сердцем его ребенка, и он любит ее за то, что она дарит ему продолжение рода Холландер. А возможно он заврался настолько, что уже поверил в это и сам. — Почему тебе страшно, Илья? Его взгляд в пол, пальцы, наматывающие шнурок шорт, сжатые губы, ссутуленная спина. — Мне кажется, что я не смогу из этого выбраться. Я чувствую себя наверное как моя мама в последний год жизни. Или не так. Я не знаю, я был ребенком. — Ты думаешь о? — Нет, я не, я не смогу. Я не сделаю этого с собой, но если вдруг меня собьет машина, я скорее испытаю облегчение, чем страх. Просто иногда, в такие вечера как сегодня, мне кажется, что миру будет легче без меня. — То есть ты думаешь, что мир прекрасно обойдется без самого талантливого хоккеиста нашего поколения? Илья… В его глазах всплывает намек на слезы. Он сдерживает их за своей беспорядочной злостью. Я вздыхаю. — Я не об этом. — Тогда я не понимаю. Я тоже не понимаю, но теперь не могу заткнуться. Но ведь я за этим и пришел, да? За разговором. Мы говорим, вот. Все нормально. — У тебя никогда не было такого чувства, Шейн? — Покончить с собой?! — Нет, но. Нежелание быть. Так звучит правильнее. Английский, он сложный когда плохо. Когда, как это, хочется не обрывать жизнь, а не просто не быть в ней. Исчезнуть? — Нет, боже мой, конечно же нет! Но Илья, если ты, — Конечно же не было. Глупый вопрос, — опираюсь головой о зеркало позади и смотрю в серый потолок, — Ты же золотой мальчик в полноценной любящей семье, в команде, которая тебя боготворит, а рядом жена прямиком из голливудских фильмов с твоим ребенком в собственном животе. Жизнь мечты, да, Холландер? — Это звучит как обвинение. — Почему? Это просто факты. — Ты знаешь, что этот идеальный брак, это не, Вот оно. — Что? — Ничего, Илья. То, что ты пришел. Ничего не изменится. Каждое мое слово приносит все больший и больший вред. Разумеется. Он почти отец от девушки, с которой хоть они и не совместимы, но они отлично ладят. Я со своей ностальгией и любовью просто иду к черту. Кто я такой, чтобы он выбрал меня? Но в таком случае кто такая Роуз, которая женщина и не может его обыкновенно удовлетворить? И тем не менее, сейчас она рядом с ним. Она — его жена. Она делит его постель. Почему я ревную? Я чувствую себя предателем. Этот разговор залез не просто в тупик, а на самое дно вселенной. Но Шейн тормошит меня всего лишь одним предложением. — Если бы ты, эм, ты? — Что? — Если бы ты мог вернуться в прошлое, чтобы ты изменил? Миллион мыслей вскруживают голову, ослепляя меня, как злосчастные солнечные зайчики. Я — затонувший корабль, парусами которого когда-то была наша любовь. И как самый наивный мальчишка я позволяю предаться мечтам, будто я правда могу вернуться и что-либо изменить. И в самую первую секунду мне хочется выпалить, что я бы послал к черту всех, кто омрачил наши чувства, когда мы были молоды. Мне хочется сказать, что я бы вернулся в те ночи, когда мы стали близки до абсолютного безумия. Я бы вернулся и привязал себя к нему, чтобы ничто не могло нас разлучить. Я бы склеил наши сердца в одно целое, подключил их к общему кардио-монитору и никогда бы не отпустил его руку из своей. Я бы опередил Хантера с его аутингом и перебил бы клюшкой кости всем, кто выступил бы против наших отношений с Шейном. И возможно тогда он не сбежал от меня в Бостоне в тот дурацкий бар и не познакомился с Роуз Лэндри. Но я вынужден солгать. Потому что если бы это правда было возможно, то, — Если бы это правда было реально, я бы хотел спасти маму. Молчание. Которое равно его пониманию и потрясению. — Я, да. Я не подумал, прости. — А ты? Что бы изменил ты, Шейн? Только не говори, что свою травму, чтобы обыграть Хантера в прошлом году. — Тогда я бы отнял у него шанс на счастье быть с Кипом. Если бы Марлоу тогда меня не толкнул, Монреаль выиграл бы Адмиралов. И Скотт не поцеловал бы своего парня на глазах у всего мира. — Ты уходишь от ответа. — Ты знаешь, что я хочу ответить, Илья. — Я бы хотел услышать это вслух. — Зачем? Чтобы что? Разрушить мой и без того несчастный, вынужденный брак? Блять! Он резко встает и хватается за поручни беговой дорожки рядом, сгибаясь пополам и пряча лицо в локте. — Мне не следовало это говорить. Я повторяю свой вопрос. — Ты любишь ее, Шейн? — Конечно, нам было комфортно вдвоем с самого начала, — его голос утопает за сжатыми зубами, он неуклюже поворачивается ко мне лицом. — Комфорт — это не любовь. — А что же это тогда? Счастье и комфорт — основополагающие крепких отношений. — Ага, а под ощущением комфорта внутри тебя все равно огромная дыра. Которую ты заполняешь ненужным смехом и общим гелем для душа. В ответ он отворачивается. Я нащупал его кровоточащую рану. И я не знаю почему я такой идиот, но мне нужно знать, что я не один в этой истории. Что не только у меня ноет в груди по сей день. То, что у нас было, осталось огромным синяком, который под хоккейной формой никому не заметен. Но если на него надавить, то будет больно. Не истошно, но пульсирующе. До сих пор. Шейн замыкается еще больше после моего замечания. Он понял, что я сказал, и поэтому, выдержав несколько минут, начинает тихо объясняться. — У нас все не так. Роуз — единственная, кто знает обо мне настоящем, кто знает о нас с тобой, и день за днем мы проходим весь этот жестокий путь. Она помогла мне. С самого начала. А я помогаю ей. — Не забывай, что если бы презерватив был крепче, ее и этой беременности тут не было. — Не забывай, что ты в моем доме и я могу вышвырнуть тебя в любую секунду. — Однако, ты до сих пор этого не сделал. — Я просто вежливый. — Значит, ты не любишь ее. Обрубаю нашу секундную перепалку. Вывод жесток, и пусть он скажет опять, что я не прав. Я буду знать, что вся его выстроенная идеальная жизнь — все еще заштукатуренная, спрятанная, оформленная улыбками фальш. Их фундамент стоит на руинах наших отношений, а Роуз — его подручный вариант семьи, который остался единственным из всего ассортимента. Но это знание почему-то не уменьшает мою боль. Боже, какой же я дурак. — Я люблю ее, Илья. Люблю нашу зародившуюся семью. Да, она появилась не по стандартным меркам, но Роуз невероятная. Партнер, жена, друг. У нас была чудесная камерная свадьба в сентябре, на которой присутствовали все близкие люди, и… Кому он пытается что-то доказать этим монологом? — Ты пригласил всех своих друзей, кроме меня. Почему? — Мы, эм, Илья, для всего мира мы враги? И потому что ты бы все равно не пришел. — Опять врешь, Шейн. Сколько раз ты солгал за последний час? А за последний год? А за все это время, после того, как мы начали спать? Он как будто ёж, готовый показать свои колючки. Если бы я сейчас осмелился подойти — остался бы проколотым насквозь. Его взгляд потемневших карих глаз — решето. Разорванная в клочья сетка ворот вместо сердца. Я все еще вижу его насквозь. — В первую очередь, я не хотел тебя там видеть, Илья. Я знаю, как ты относишься к Роуз и к нашей ситуации. Это тебя не касается. Больше не касается. Возможно, ты бы меня поддержал, ты был со мной в момент звонка Роуз и ты первым вытряхивал меня, но нет. Вечер, плавно перетекающий в ночь, становится просто моментом истины. — Ты просто боялся передумать у алтаря, если я бы сидел на скамье и смотрел на это. Ты струсил, Шейн, и не звать меня — был единственный выход, чтобы не сбежать с собственной свадьбы. — Нет. Он шумно выдыхает, нервничает, мне кажется он связал уже сотню узлов на этом злосчастном шнурке шорт, который он все еще теребит трясущимися пальцами. Я не хочу доводить его до панической атаки и по-хорошему мне бы уйти. Я получил то, за чем пришел. Я увидел его, мы поговорили. Но я не могу уйти, я как наркоман, которому нужна еще одна доза, еще один его взгляд. Пока я в этой комнате с ним, я в иллюзии, где мы принадлежим друг другу. Даже вот так болезненно. — Хорошо, Шейн. Ладно, я все понимаю. Мы были вместе, она позвонила и сообщила о беременности. Ты действительно отец ребенка. Ты обязан был жениться на ней, как порядочный мужчина. Я не осуждаю. Я бы поступил так же. Я так же тебе и говорил в коттедже. Но, — Боже мой, да какое еще тут может быть ‘но’, Розанов?! — Ты сделал свой выбор, у вас родится ребенок, и что потом? Ты будешь его обожать, вы будете проводить совместные дни рождения, устраивать пикники на заднем дворе этого чудного дома. Вы заведете лохматого пса, а потом вместе состаритесь. Тогда ты будешь счастлив, Шейн? Ты будешь чувствовать, что прожил достойную жизнь, обрекая себя на то, чего не хочешь нутром? — Если мой ребенок и жена будут счастливы и здоровы, то да. Буду. — Даже если всю свою жизнь ты проведешь не в любви? — Хватит! Он срывается с тренажера и отходит к дальней стене, опираясь на натянутые пруты ринга. Отходит в сторону, показательно бьет в грушу со всей дури и злости, но видимо слишком сильно сжимает кулак, потому что в следующую секунду он издает звук, похожий на скулеж и прижимает костяшки пальцев к губам. Разворачивается и подходит ко мне в упор. Его указательный палец в миллиметре от моего лица. — Я знаю зачем ты пришел, но пожалуйста, прекрати! Илья, так нельзя! Ты пришел, потому что тебе одиноко. Хватит быть подростком, черт побери, повзрослей и пойми, что жизнь — не ебучая сказка! Мне жаль, что ты проходишь через депрессию, но ты пришел в мой дом и это не станет твоим лекарством! Ты пришел сюда, чтобы узнать остались ли у меня чувства? Да, черт возьми, они никуда не делись, но уже поздно! Понимаешь это? Ничего нельзя, блять, изменить! Ничего! Он так близко ко мне, и даже если я не слышу слез в его яростном голосе, то глаза выдают его с потрохами. Мне очень хочется сейчас оказаться пьяным или под действием чего-то, чтобы я мог поцеловать его и отмазаться тем, что я был не в себе. Но я в себе. Очень даже в себе и все, что Шейн говорит — это то, что есть. Это правда, которую я боюсь признавать. — Ты думал, что если приедешь ко мне домой, предложишь мне все вернуть и я соглашусь — то ты будешь счастлив? Хэппи энд, любовь, радуга и все такое? Илья, я женат! Я дал клятву! Роуз ждет от меня ребенка! — Я знаю. Мой голос – эхо, вновь трескающегося сердца. — И вспомни день, когда мы об этом узнали. Вспомни, как Роуз прилетела в коттедж, а тебя там уже не было. Потому что пока я сходил с ума после ее звонка, именно ты дал мне этот совет. Быть мужчиной и принять эту ответственность. За новую жизнь, что я породил. Сделать ей предложение. Помнишь?! — Я помню. — И даже сейчас, блять, — он жмурится и его голос становится тише, — Если сейчас я лишусь рассудка и сбегу с тобой, ты все равно потом меня не простишь. Мне жаль, но тебе не стоило приезжать. — Почему я тебя не прощу? Ком в горле делает мой русский акцент почти неандертальским. — Потому что тогда я поступлю как твой брат. Променяю жену и ребенка на кайф от единственного наркотика. Только в моем случае — это не вещество, а чувства. Чувства к тебе. Он выдыхает так, будто его слова весят тонны. И весь этот груз падает на меня плашмя. Какое точное сравнение. — Ты убиваешь меня, Холландер. Я мертв. Пытаюсь выдавить улыбку, но чувствую слезы, катящиеся по щекам. Его взгляд скользит по их траектории к губам и подбородку. Он трясет головой и отходит назад. Делает дистанцию безопасной. — Ты не имеешь права разбрасываться такими фразами из нашего прошлого, Илья. Вспоминаю контекст и перевожу тему в другое русло. — Кстати, ты продал ее? Ту свою первую квартиру для встреч? Он осекается в своих рваных движениях и замирает. Я знаю ответ и без слов. — Нет, она, эм, хорошая инвестиция. Я, я подумал, что она перейдет в наследство, потом, я, я перепишу ее на ребенка. — Да неужели? Твой ребенок будет жить в месте, где каждый угол хранит воспоминания о том, что его отец гей? Спать в спальне, где был наш первый секс? — Господибоже, Илья! Достаточно! Это не твое дело! Его возглас оседает на металле, зеркалах за моей спиной и на его осунувшихся плечах. Мы зашли в тупик окончательно. Я вытираю лицо и шмыгаю носом, чтобы унять непрекращающийся поток из глаз. Непролитые безмолвные слезы по нашим отношениям прорвали плотину, но я хочу сохранить свое достоинство. Хотя наверняка я его потерял, когда переступил через порог их дома. — Роуз при встрече назвала меня по имени. Не Розанов, не ублюдок, даже не ‘какого хрена ты тут забыл’. Почему? — Потому что я ей все рассказал. Шейн приходит в некое уравновешенное состояние и вновь садится на тренажер напротив меня. Делает глоток воды из своей бутылки и меня вдруг накатывает дежавю самой первой встречи в Саскачеване. — С самого первого дня она все знала, потому что я был выпотрошен. — Когда я уехал? — Да, когда ты уехал, после ее звонка, эм, я позвал ее в коттедж. Побыть со мной до начала сезона, успокоиться и все обсудить. Решить. Я не собирался изначально ей говорить, но, — Но…?, — он выглядит резко бледным, — Что произошло, Шейн? — Ты, видимо ты собирался второпях. И на второй день ее присутствия я разгружал сушилку. Там, там была твоя футболка медведей. Роуз нашла меня в слезах на полу в ванной с черно-желтой футболкой бостонской команды в руках. Он хмыкает и начинает ногтем ковырять этикетку пластиковой бутылки. От этой информации в груди тяжелеет и легчает одновременно. Мне его жаль. Ему было очень больно. Но и себя мне жаль тоже. Я не помню тот месяц после коттеджа. Это были сплошные реки водки, текилы, травки и слез. Где-то к августу Марлоу нашел меня во дворе дома в луже собственной рвоты. Удивительно, что нашивка капитана осталась на моей джерси. Во время предсезонки я не перестал себя так вести. — Мне жаль, Шейн. Дурацкая футболка, пожалуй. — Ты не заметил ее пропажи. Я все ждал, что ты начнешь ее искать, вспомнишь и напишешь мне хотя бы по такому пустяку. Его ноготь скребет по пластику. Я тру рукой лицо. Почти сухое. Касаюсь ладонью распятия под рубашкой. — Я про нее забыл. Я смутно помню лето. Да и начало осени прошло, как это, как фарш в голове. Фарш из разбитого сердца. — Роуз предлагала написать тебе, она кстати никому ничего не рассказала и не скажет. Ну, в смысле, что ты бисексуал. Прости, что раскрыл тебя, но, эм, сам понимаешь. Эта футболка… Короче, я рассказал Роуз все о нас и, она волнуется. Я несу бремя отцовства, а она — огромное чувство вины за то, что разрушила мою личную жизнь. Зато, знаешь, Кроуэлл лично меня поздравил, — он торопливо бормочет, будто осознал, что наконец может рассказать мне что произошло в моё отсутствие. Поведать как у него дела. Мы всегда помимо любовников были хорошими собеседниками и слушателями, — Громкое событие предсезонки. Мировая звезда хоккея и кино обручились. Я вырос как мужчина в глазах всей команды, знал бы ты как. Хоть этой проблемой меньше. Больше никто не пытается меня познакомить с девушками, которые мне неинтересны, ну, ты понял, в общем вот, да. Извини. Я хочу укутать его в объятия, но у меня есть только слова и мягкая ухмылка. Я так сильно по нему скучаю. Наконец он смог меня убедить, что хоть немного, но он счастлив. — Не извиняйся, Холландер. Не нужно. Я рад. Мы молчим снова. Но в этот раз пауза не ломает время, а дает нам пространство для теплых взглядов и намеков на улыбку. Я совершенно не злюсь на него за то, что он меня раскрыл перед Лэндри. Моя жизнь в полном дерьме, так что мне плевать. Под его веснушками расплывается ягодный румянец. Он первый отводит взгляд. И начинает невнятно и тихо что-то бормотать, но я не могу расслышать. — Что? — Фонд. Благотворительность. Тебе нужно этим заняться. И почему-то эта фраза заставляет меня рассмеяться во всю гортань, обнажая зубы и одновременно пряча за этим шматок боли. Знал бы он, что я только этим и занимаюсь. Моя инициатива расставания, то что я дал ему пространство для семьи и исчез из его жизни — самая большая благотворительность в мире. — Что смешного? В первый раз за вечер он, хоть и непонимающе, но улыбается мне в ответ. — Хм, Холландер, что же ты имеешь в виду? — Ты бы мог основать фонд. Помнишь, мы обсуждали, эм, связанное с твоей семьей? — Неужели?, — не могу унять смех и прикидываюсь дурачком, — Окей, благотворительный фонд в честь моей семьи? В честь, как это, профилактики деменции и моего отца? В честь анонимных наркоманов и моего брата? В честь психологических болезней и моей матери? Выбор велик, Холландер, ты прав. Я бы мог организовать даже несколько фондов! — Ты такой козел, Розанов! Я серьезно! Он кидает в меня свою полупустую бутылку, я ловлю ее и откручиваю крышку. Делаю глоток и подмигиваю ему. Он все еще улыбается. Я теряю следующий вздох. Вот они. Мы. Если мы пьем из одного горлышка бутылки, можно ли засчитать это за косвенное касание его губ? Какой же ты жалкий, Илья. — Тебе правда стоит перестать вести жизнь подростка и заняться чем-то важным. Да, например фонд в поддержку психологического здоровья. Нет ничего постыдного в депрессии, Илья. Особенно в том, чтобы почтить память матери. Фонд ‘Ирина’ — та идея в коттедже, он в твоих руках. Я думал об этом, но я не могу. Больше не могу сделать этого с тобой вместе. Его голос сквозит раскаянием. Я заперт в клетке с его болью по собственной воле. Он словно солнце, от близости которого на мне все больше ожогов. А еще я таю. Мне нужно валить отсюда. В который раз эта мысль всплывает в моей голове? — Шейн, я не собираюсь организовывать фонды в одиночку. Я не, — Моя мама, — он почти вскрикивает, — Моя мама, Юна, она поможет! Я договорюсь, вы сможете привлечь спонсоров, я буду главным спонсором! — Ты пытаешься откупиться от нашей личной интимной идеи своими деньгами, Холландер? Эта мысль дает мне пощечину. — Нет! Нет, конечно! Я, я правда хочу помочь тебе, Илья! Я видел тебя с детьми на матче звезд, они обожают тебя, ты обожаешь их. Займись этим летом тренировочными для детей из семей, которые не могут себе позволить оплачи,- — Холландер. — Оплачивать занятия хоккеем! Будь наставником! Перенаправь свою боль и ярость в русло, где тебе, — Холландер. — Где тебе будет легче! Хватит, блять, меня перебивать, Илья! Я пытаюсь о тебе позаботиться! — Мне не нужна твоя забота! Зубы стискивает внутри челюсти давлением. Я встаю со скамьи и закипаю. Я не вынесу этого. Его жалости, его любви, которая ищет лазейку в виде невинной помощи. Он прикрывается дружескими жестами. И это совершенно не то. По пути сюда я мечтал увидеть его и все наладить. Стать друзьями. Иметь его рядом в любой из доступных ролей. Но как оказалось этих ролей мне недостаточно. Он всегда был для меня кем угодно, но точно не другом с благотворительными подачками. Что ж. Кажется пришло вырвать все это с корнем. Я подхожу к нему в упор. Я должен сказать это, прежде чем наши канаты опять перерубят, а вылезшие от ветра веревки полиняют окончательно. — Видимо я крупно ошибся, Холландер. Я наивно полагал, что мы сможем найти компромисс, чтобы оставаться рядом не только как враги во время матчей. Отдавать мне в руки идею фонда, в которой ты, именно ты посреди той ночи в коттедже, упомянул мою мать — это низко. Именно ты придумал фонд ‘Ирина’ и это должно было быть наше детище, но теперь детьми обрастаешь ты сам, отдельно от меня. И это абсолютное, как там его блять, кощунство? Да, кощунство, отдавать мне огрызки этой идеи. Поделить наш благотворительный план пополам, чтобы эта половина заменила в моем сердце другую недостающую половину — тебя. — Илья… У меня отдышка после этой тирады как под конец овертайма и нескольких силовых у бортов. Его буквы пробираются изо рта очень осторожно. Он смотрит мне в глаза, между лицами несколько сантиметров. — Даже если, опять-таки, если даже не Роуз, мы бы не смогли. Мы бы оставались только соперниками для всех. Мы бы скрывались до пенсии. Ничего бы не вышло. — Нет, Шейн. Перед нами стояла всего лишь преграда в лице ебаных гомофобов в Лиге. Ты обрёк нас обоих сам, сделав свою случайную девушку — настоящей женой после ее залета. Я кидаю в него слова, как ножи, зная, что буду раскаиваться. Но меня это все так выводит и бесит, что вместо слез я теперь хочу его ударить. Он подхватывает моё негодование следом. — Значит я во всем виноват? Отлично, хорошо, вот мы все и выяснили. Доволен? Колючие. Колючие слова, словно шипы, прорастающие в венах и отравляющие организм еще больше. Этим всегда всё заканчивалось. Все наши разговоры сводились к перепалке, где каждый пытался причинить ещё сарказма и яда. Ну либо к сексу. Об этом сейчас точно не время вспоминать. — Нет. Никогда я всем этим не буду доволен, Шейн. Я разворачиваюсь, направляясь обратно на первый этаж. Мне нужно обуться, надеть пальто, выйти за ворота, прогреть машину и уехать с концами. Уехать и забыть все, что я натворил в этот вечер. Но Шейн останавливает меня у ступенек. — Она знает. Роуз. Она знает, что я никогда к ней не испытывал и толики того, что было у… Нас. — Никаких нас больше нет. Я отчеканиваю это. Пробуя кончиком языка на вкус местоимение, которое мы делили на два раньше. Хотя бы в тайне. Это было раньше. Зачем я вообще сюда приехал сейчас? Все это понесет огромный отпечаток. Я – идиот. — Илья. — Что? Он специально удерживает меня. На еще пару секунд. На еще пару слов. — Нет, я не, ничего. Тихий-тихий шепот. Раздувающий во мне бурю. — Жаль, что за попыткой стать нормальным гетеро-хоккеистом в ту ночь с Роуз Лэндри, ты просрал главное преимущество быть геем. Трахаться и знать, что от тебя никто не залетит. Точно. Главный бонус анального секса. На этой нелепой, сорвавшейся из ниоткуда, желчной фразе, я собираю волю в кулак и молча выхожу прочь. Из тренажерного зала, из подвала, из прихожей, из его дома. Он меня даже не провожает. Мне хочется уехать на край света. Мне хочется взять путевку из своей головы. Если бы я мог вернуться в прошлое, то я вернулся бы на несколько часов назад и остановил себя. Завожу мотор, жду пару минут, пока в салоне не будет так промозгло и холодно. Слёзы стоят комом в горле без причины. Или даже с сотней причин. Замечаю телефон, который оставил на пассажирском сидении. Три пропущенных. Сразу же перезваниваю, нажимая на громкую связь. Вставляю ключ зажигания. Голос Галины, сонный и взволнованный, через секунду разносится по салону авто. — Я ждала твоего звонка, Илья. Но уже позднее время для разговоров. — Я понимаю. Созвонимся завтра? Мне нужен срочный прием вне очереди, чтобы я не натворил бед. — Хорошо. Ты сейчас в безопасности? — Да, я, да. Я за рулем. Еду домой, все ок. Извини, что побеспокоил. Доброй ночи. — До завтра, Илья. Нажимаю отбой и выезжаю на трассу. Ночное небо сотрясают крошки снега. Дворники сметают их с лобового стекла. Я вдыхаю на четыре, считаю до четырех, и на четыре выдыхаю. Я в порядке. Галина мне поможет. Я справлюсь, все будет хорошо. Боже, какой же, блять, пиздец.