Зов соловья

***

Ах, не зови, не зови, соловей

Ведьмак не вернётся из тьмы.

Он сердце отдал — без ножей, без камней,

Тому, кто умеет любить без войны.

***

      Ночь дышала холодом и звёздами. Луна висела над лесом, как тусклая монета, брошенная на чёрный бархат небосвода. Ведьмак шёл уже несколько часов, и каждый шаг уводил его глубже в чащу, туда, где даже звери обходили стороной вековые стволы.       Заказ был простым. Даже слишком. Крестьянин из дальней деревни плакал и крестился, рассказывая о твари, что крадёт голоса по ночам. «Она не убивает, — шептал он, пряча глаза. — Она зовёт. И те, кто идут на зов… Иногда возвращаются, но совершенно другими…».       Геральт взял монеты, не торгуясь. Не потому, что поверил — потому, что на языке с самого утра чувствовался привкус меди. Верная примета: сегодня что-то случится.       Лес встретил его промозглой сыростью и запахом гниющей листвы. Ветви тянулись к нему, словно живые, цеплялись за плащ, за мечи, за волосы. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался голосом. Ни птиц, ни зверей, ни ветра — только собственное дыхание, слишком громкое для этого мёртвого места.       Геральт шёл медленно, прислушиваясь к себе. Чутьё молчало — не предупреждало, не вело, не злилось. Оно просто ждало, как ждёт зверь в засаде, когда жертва сама сделает неверный шаг.       Луна перевалила за полночь, когда он впервые услышал смех. Тонкий, звонкий, переливчатый — он лился отовсюду и ниоткуда одновременно, обволакивал, заставлял кожу покрываться мурашками. Ведьмак остановился, прислушиваясь. Медальон на шее дрогнул — раз, другой — и замер, будто не зная, что делать. — Геральт, Геральт… — пропел голос из темноты. — Какой сюрприз. Ты совсем один?       Ведьмак не ответил. Пальцы сжали рукоять меча, глаза шарили по стволам, по кустам, по чёрным провалам между деревьями. Никого. — А где твой верный бард? — голос стал ближе, почти над ухом. — Где его песни? Неужели ты его бросил?       Геральт резко обернулся — пусто. Только тени, только сухие ветки, хрустящие под сапогами. Он выругался сквозь зубы, чувствуя, как по спине ползёт холод. Не страх — предчувствие. Что-то знакомое мелькнуло в запахе: полевые цветы, мёд, дым от костра. — Выходи, — сказал он ровно. — Хватит игр. — Игр? — Голос рассмеялся, и в этом смехе прозвучала такая боль, что ведьмак невольно вздрогнул. — Ты любишь игры, Геральт. Ты всю жизнь в них играешь. С чудовищами. С судьбой. С теми, кто смотрит на тебя, как на бога.       Лис выскочил из-под еловых лап, метнулся жёлтой молнией, но ведьмак был быстрее. Секунда — и зверёк замер на иглах, пронзённый серебром. — Не промахнулся, — прошептал голос с восхищением. — А жаль. Он был красивым. — Он был лисом, — отрезал Геральт, вытирая клинок. — А я был… человеком, — ответил голос, и в нём впервые не осталось насмешки. Только тихая, вымороженная правда.       Ведьмак замер. Что-то щёлкнуло в памяти — не воспоминание, скорее его тень. Запах. Смех. Голубые глаза, которые когда-то светились, как два осколка летнего неба. — Покажись, — сказал он, и его голос дрогнул. — У барда были перья, вот только крыльев нет давно… — И вновь усмешка сладким голосом, лукавая и дразнящая. Слышится у самого уха, опасно скользить по шее, — Их ведьмаки все перебили, сказав — быть птицей не дано.       Холодные губы скользят по мокрой от испарины коже, не целуя, но доставляя какое-то сомнительное удовольствие. И ведьмак невольно откидывает голову, но вовремя одергивает себя, понимая, что что-то не так. — Прекрати! — Вскрикивает, но опрометчиво поздно, когда длинные чуть загнутые, словно у змеи, клыки входят под кожу.       Укус оказался не смертельным. По крайней мере — не сразу. Геральт вырвался. Не силой — скорее отчаянным, звериным рывком, когда подсознание кричит «опасность», а тело слушается раньше, чем мысль успевает родиться. Он отшвырнул от себя ледяную плоть знаком Аард, перекатился по мокрым листьям и вскочил на ноги, прижимая ладонь к шее.       Из-под пальцев не текла кровь. Там горело. Жар поднимался к затылку, растекался по позвонкам, путал мысли, рисовал под веками чужую память — яркую, невозможную, чужеродную. Пальцы, перебирающие струны в холодную ночь. Смех, рассыпающийся серебром по таверне. И взгляд — голубой, чистый, такой открытый, что у ведьмака всегда перехватывало дыхание, хотя он никогда себе в этом не признавался. — Лютик, — голос ведьмака вышел чужим. Севшим. Словно он не говорил этого имени годами, а теперь оно царапало горло, возвращаясь.       Из темноты между деревьями вновь медленно, нехотя, будто сама тьма решила обрести форму, выступил силуэт. И Геральт впервые за долгие годы не смог выдохнуть.

Лютик был прекрасен.

      Той страшной, гибельной красотой, что не обещает ничего, кроме конца. Его волосы — некогда тёмно-русые, мягкие, вечно спутанные после сна у костра — теперь струились по плечам пепельным полотном, в котором запуталась звездная пыль и вечерние тени. Кожа мерцала в лунном свете бледно-синим, как лёд на замёрзшем озере. А глаза изменились больше всего. Те самые голубые глаза, в которых когда-то отражалось всё лето мира, — теперь стали почти бесцветными, выцветшими, как старая акварель под дождём. В них больше не было тепла. Только бесконечная, заледеневшая память о том, каково это — быть живым.       Лютик больше не шёл — он парил в сантиметре над землёй, босой, прямой, неестественно прямой, будто забыл, как это делается, и заново учился держать себя в мире, который вырвал ему душу. — Ты жив, — сказал Лютик. Его голос звучал ровно. Без той насмешки, без того лукавства, что когда-то заставляло ведьмака закатывать глаза. Только усталость и ледяное спокойствие человека, который перестал ждать чуда. — Странно. — Не совсем, — хрипло ответил Геральт. — Я просто медленно умираю.       Это была правда. Он чувствовал, как яд растекается по венам, не убивая — меняя. Отнимая ведьмачью силу, остроту чувств, ту звериную хватку, что спасала ему жизнь сотни раз. Медальон на шее вздрагивал, но слабо, неуверенно — будто и сам не знал, что перед ним: чудовище или расплата. — Лютик, — повторил ведьмак, и в этом имени прозвучало столько всего, что он не выговаривал годами. Вина, запрятанная под броню. Стыд, который он носил так долго, что тот сросся с кожей. И тоска — острая, как ведьмачий клинок, — по тому, кого он даже не понял, как сильно держал рядом. — Что ты наделал с собой? — спросил Геральт, и в его жёлтых глазах впервые за долгое время не было охотничьего прищура. Только боль. — Что ты наделал со мной, — поправил его Лютик, не повышая голоса. Спокойно. Страшно спокойно. — Ты и твоё великое молчание. Твои взгляды сквозь меня. Твои ночи, которые ты проводил с другими, пока я сидел у затухающего костра и придумывал рифмы к твоему имени. К твоему проклятому имени, Геральт.       Он сделал шаг. Ведьмак не отступил. — Ты даже не знаешь, кем я был, — сказал Лютик, и в его голосе впервые пробилось что-то живое — не гнев, нет, что-то более хрупкое, почти детское. Обида. — Никогда не знал. Ты видел только барда. Того, кто вечно путался под ногами, мешал тебе спать, раздражал тебя своими песнями. Ты никогда не спрашивал, откуда я взялся. Кем я был до того, как встретил тебя. А я был не просто человеком, Геральт. Я был чем-то большим. И я отдал это всё — за право быть рядом с тобой.       Он остановился в двух шагах от ведьмака. Луна осветила его лицо — бледное, заострившееся, с тенями под глазами, которые говорили о веках без сна. — Ты даже не заметил, — продолжил Лютик, и его голос упал до шёпота. — Ты никогда не замечал. Я терял себя по кусочкам — каждый день, каждый год, каждую ночь, когда ты уходил и не оглядывался. А я оставался. Ждал. Надеялся. И однажды понял, что меня больше нет. Есть только это.       Он обвёл себя рукой — тело, пепельные волосы, выцветшие глаза. — Ты видишь меня, Геральт? — спросил он тихо. — Ты видишь, кого ты создал?       Ведьмак молчал. Его рука, лежавшая на рукояти меча, медленно разжалась. Серебряный клинок с тихим стуком упал на влажную листву. Геральт не знал, зачем это сделал. Может быть, потому что понял: никакой клинок не разрубит то, что связано кровью. — Я не знал, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, как удар по пустоте. — Я никогда не знал. Ты никогда не говорил. — А ты никогда не спрашивал, — ответил Лютик. — Ты принимал меня как данность. Как костёр, который всегда горит. Как песню, которая никогда не кончается. Но костры гаснут, Геральт. И песни кончаются. Особенно когда их никто не слушает. — Я слушал, — выдохнул ведьмак. Слова давались ему с трудом, будто он вытаскивал их из колодца, в котором они лежали слишком долго. — Я всегда слушал. Просто… не умел показывать. Меня учили убивать. Не любить. Не замечать. Не смотреть слишком долго на то, что можно потерять. — А меня учили любить, — тихо ответил Лютик. И улыбнулся — впервые за эту ночь. Улыбка вышла кривой, горькой, непохожей на прежнюю, солнечную, которая когда-то заставляла ведьмака отводить взгляд. — И посмотри, к чему это привело. Я стал тем, кто питается любовью. Потому что больше у меня ничего не осталось. Только голод. И память.       Он протянул руку. Не коснулся — только провёл пальцами рядом со щекой ведьмака, не решаясь пересечь последнюю черту. — Я ждал, — сказал Лютик, глядя куда-то сквозь Геральта, в прошлое, которое давно превратилось в пепел. — Год. Пять. Десять. Я перестал считать, когда понял, что ты не вернёшься. Ты просто ушёл на очередной заказ и забыл. А я не умею забывать. Я питался тем, что осталось — своей любовью к тебе. Но любовь без ответа… она не умирает. Она гниёт. Она превращается во что-то тёмное, тягучее, голодное. И однажды я проснулся и понял: меня больше нет. Есть только это. — Я не забыл, — сказал Геральт, и в его голосе не было уверенности. Была только попытка её изобразить. — Я просто… я думал, ты всегда будешь. Что ты — единственное, что не исчезает. И я позволял себе уходить, потому что знал: ты останешься. Ты всегда оставался. — Пока не перестал, — закончил за него Лютик. — Пока любовь не превратилась в ненависть. А ненависть — в голод. Теперь я не умею ничего другого. Только брать. Только забирать. Только наполнять себя тем, чего мне никогда не давали при жизни.       Они стояли друг напротив друга в лунном лесу, разделённые последним вдохом воздуха и пропастью в десять лет молчания. Где-то вдалеке ухнула сова — один раз, другой, и замолкла, будто тоже заслушалась. Луна выплыла из-за облаков, серебря волосы обоих — пепельные и седые, такие разные, но одинаково отмеченные горем. — Я найду способ, — сказал Геральт, и его голос прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. — Верну тебя. Каким бы ты ни стал — я верну тебя. Я обещаю. — Обещаешь? — Лютик наклонил голову, и в этом жесте промелькнуло что-то от прежнего — ироничное, острое, почти живое. — Ведьмачьи обещания. Я слышал их столько раз, сколько ты делал вид, что я не стою даже взгляда. — Ты стоил, — Геральт шагнул вперёд. Теперь их разделяло ничего. — Ты всегда стоил. Я был слепым. Тупым. Трусливым. Я боялся, что если посмотрю на тебя слишком долго — не смогу уйти. И я уходил. Каждый раз. И каждый раз оставлял часть себя с тобой.       Лютик замер. Его выцветшие глаза расширились — всего на миг, но Геральт успел заметить. Там, глубоко, под слоями льда и пепла, что-то дрогнуло. — Ты врёшь, — сказал Лютик, но в его голосе не было уверенности. — Не вру, — ответил Геральт. — Никогда тебе не врал. Я просто молчал.       Лютик долго смотрел на него. Молча. Так смотрят на чужую могилу — с болью, с любовью, с невозможностью что-либо изменить. — Ближе, — сказал он наконец.       Геральт шагнул. Лютик коснулся его лица. Пальцы оказались холодными — такими холодными, что ведьмак вздрогнул, но не отстранился. Они пахли мёдом и увядшими полевыми цветами — теми самыми, что когда-то цвели в волосах барда в пору, когда он ещё умел улыбаться по-настоящему. — Ты красивый, когда боишься, — прошептал Лютик, водя пальцем по ведьмачьей скуле. — Ты не боишься чудовищ. А меня боишься. Это почти льстит. — Я не боюсь тебя, — отозвался Геральт. — Я боюсь, что уже слишком поздно. — Слишком поздно было десять лет назад, — ответил Лютик. — Но ты пришёл только сейчас.       Он прижался губами к губам ведьмака. Поцелуй оказался долгим, холодным, без единого вздоха — будто целуешь весенний лёд, под которым всё ещё видна живая трава. И Геральт почувствовал, как что-то в нём переворачивается, тает, сдаётся. Он обнял Лютика — впервые за всю их историю. Крепко. По-настоящему. Так, как надо было обнять много лет назад, когда ещё можно было всё спасти. — Прости меня, — прошептал он в чужие губы. — За всё. За каждый уход. За каждое молчание. За каждую ночь, когда я делал вид, что не слышу, как ты поёшь тихо-тихо, чтобы никого не разбудить. Я слышал. Я всегда слышал. — Тогда почему? — спросил Лютик, и в его голосе прозвучало детское, беспомощное непонимание. — Потому что я трус, — ответил Геральт. — Потому что я думал, что если привыкну — не смогу уйти. А кому нужен бесполезный ведьмак? Тот что бросил своё предназначение… — Мне, Геральт. — Лютик отстранился. Его выцветшие голубые глаза — когда-то такие яркие, что в них можно было утонуть, как в летнем небе, — теперь смотрели на ведьмака с чем-то похожим на милосердие. — Ты правда хочешь мне помочь? — спросил он тихо. — Да, — выдохнул Геральт. — Я сделаю всё. Найду каждого мага. Перерою все библиотеки. Поднимусь на горы, спущусь в пропасти. Я верну тебя, Лютик. Каким бы ты ни стал — я верну тебя себе. — Тогда помоги мне сейчас, — произнёс Лютик, и его пальцы скользнули ниже — по груди, по броне, которая вдруг расстегнулась сама собой, будто железо тоже устало защищать то, что давно уже проиграло. Ладонь легла на жесткую ткань рубашки туда, где под рёбрами билось что-то тёплое, живое, всё ещё верящее в чудеса. — Ты говоришь, что любил меня. Докажи. — Как? — прошептал Геральт, глядя в эти бесконечно уставшие глаза. — Отдай мне то, что ты никогда не умел дарить при жизни.       Он не вонзил когти. Он вошёл внутрь ладонью — плавно, почти нежно, как входят в тёплую воду летним вечером. Геральт не закричал. Он только выдохнул — удивлённо, тихо, словно наконец понял что-то, что ускользало от него всю жизнь. Его жёлтые глаза расширились, встретились с чужими — в которых больше не было ни льда, ни пепла, только безмерная, безнадёжная, выгоревшая до основания любовь. — Тихо, — прошептал Лютик, сжимая пальцы на чужом сердце. — Тихо, ведьмак. Ты обещал исправить. Вот и исправляй. Подари мне то, чего я так долго ждал. Себя. Целиком. Без брони. Без масок. Просто — себя.       Сердце Геральта дрогнуло. Сделало последний удар — сильный, прощальный, такой громкий, что, казалось, его услышали все деревья в этом лесу. Оно билось в чужой ладони — большое, горячее, всё ещё не верящее, что конец наступил именно так.

А потом замерло.

      Тело ведьмака обмякло. Лютик подхватил его — легко, почти невесомо, будто Геральт и при жизни был не тяжелее воспоминания. Опустил на колени, потом на влажную землю, бережно, как кладут спать того, кто слишком долго не отдыхал.       Глаза ведьмака остались открытыми. В них застыла луна — и странное, неожиданное облегчение. Словно он наконец выполнил то, для чего родился. Словно отдал своё сердце не врагу, а единственному, кому оно всегда принадлежало, просто сам этого не понимал до самого конца.       Лютик долго сидел рядом, держа в руках тёплый, влажный комок, который продолжал слабо пульсировать — по привычке, по памяти, по той любви, которая не умирает даже когда останавливается кровь.       Лютик поднёс сердце к лицу. Коснулся его губами — не укусом, не жадным глотком, а долгим, прощальным поцелуем, каким целуют руку перед расставанием навсегда. На его губах осталась кровь — горячая, живая, пахнущая железом и тем особенным, неповторимым запахом, который бывает только у тех, кого любишь всю жизнь. — Песни, — сказал он пустому лесу, глядя на луну, которая медленно затягивалась облаками, — как и раньше… я буду петь за нас двоих. И никто не узнает, о ком они. Никто, кроме нас.       Он поднялся на ноги. Взял ведьмачий меч — взвесил на ладони, покачал головой и положил обратно, на грудь хозяина. Потом снял с себя рваный плащ, укрыл им тело Геральта, как одеялом, и долго смотрел на эту странную, страшную и прекрасную картину. Ведьмак, спящий вечным сном в лунном лесу, с мечом на груди и с чужой любовью вместо подушки. — Спи, — сказал Лютик тихо-тихо, почти беззвучно. — Ты заслужил отдых. Ты носился по миру, убивал чудовищ, спасал принцесс… а никто не спас тебя. Никто, кроме меня.       Он повернулся и пошёл прочь, сжимая в руке сердце, которое всё ещё было тёплым. Каждый шаг уводил его глубже в лес, дальше от тела, дальше от прошлого, которое он наконец-то мог отпустить.       Лес молчал. Луна окончательно скрылась за тучами, и только ветер, пробежавший по вершинам, прошептал что-то на языке, которого не знают люди. Быть может — прощай. А быть может — спасибо.

***

      Лес принял ведьмака. Никто не пришёл его искать. Ни Цири, ни Йеннифэр, ни те, кто когда-то называл его другом. Только спустя много лет одна старая песня, сложенная когда-то безымянным бардом, вдруг зазвучала по-новому — о двух сердцах, одно из которых билось за двоих, а второе так и не научилось просить о помощи вовремя.       Её пели на ярмарках и в тавернах, под лютню и без неё, и никто не знал, что за этой песней стоит лес, луна в полную силу и холодные губы, шепчущие в пустоту:

Ты обещал исправить. Вот и исправил.

      А сердце Геральта из Ривии, залитое воском и спрятанное в шкатулке из белого дерева, до сих пор иногда бьётся. Один раз в год — в ту самую ночь, когда бард потерял себя, а ведьмак нашёл покой.       Или это просто ветер стучит в ставни. Кто ж теперь разберёт.

***

Тот лес еще помнит где падает свет,

Где луна — как обломок монеты.

Там ведьмак потерял свой охотничий след,

Там находят конец все приметы.

Он шел по листве, что хрустела, как лед,

Ни зверя, ни птицы, ни ветра.

И кто-то позвал его тихо вперед

Из самого центра запрета.

Ах, не зови, не зови, соловей,

Ведьмак не вернется из тьмы.

Он сердце отдал — без ножей, без камней,

Тому, кто умеет любить без войны.