В храме

      Просыпается Николас от ощущения, что кто-то по нему топчется. Кто-то маленький и когтистый.       — Отстань, — сонно бормочет Николас, пытаясь спихнуть с себя ворона. Птица, облюбовав место на его груди, теперь не хотела уходить, каркая и щёлкая клювом. Николас попробовал бы силой стащить её, но это как-то не очень уважительно по отношению к священным посланникам Безликого, да и рубашку она легко бы порвала, поэтому он просто оставляет птицу в покое.       Бездумно уставившись в потолок, мрачный и наверняка холодный даже в жару, Николас думает, что теперь ему нужно делать. Никто из старейшин не говорил, что он переживёт первую ночь, но раз его не забрал Безликий, а существо им не являлось, можно было сделать два вывода: он ещё не стал жертвой и не прошёл испытание, и возвращаться ему рано. В сказках и преданиях всегда говорилось о пяти ночах. Пять ночей молиться, пять ночей не закрывать окна, пять ночей слушать голос Безликого и тогда он снизойдёт до тебя.       Выходит, он выжил только в первую ночь, впереди оставалось ещё четыре. Можно было бы выйти из храма, но не завершит ли это ритуал досрочно?       Ворон оглушительно каркает прямо над ухом, вырывая Николаса из задумчивости.       — Чего орёшь? Сам сюда прилетел, ищи теперь место, откуда выберешься, — Николас резко садится, и ворон легко соскакивает с его груди на пол. Он снова каркает, подняв крылья, а затем топает куда-то внутрь храма.       Не придумав ничего лучше, Николас идёт за ним. Солнце ещё явно не скоро сядет, у него есть время осмотреться и вернуться в свой круг. И разложить новые кости. Не вовремя Николас вспоминает, что кости-то птичьи, а он окружен воронами и к нему являлось существо, больше напоминающее птицу, чем человека. Плохой ли это знак или это издёвка от Безликого напоследок?       Ворон что-то стрекочет, и Николас с удивлением обнаруживает, что эти птицы умеют не только каркать и пугать его этим до полусмерти. Ворон заворачивает за каменную колонну около статуи Безликого и останавливается. Прямо перед ним простирается длинный коридор, залитый светом, и Николас вопросительно изгибает бровь. Ворон наклоняет голову, повернувшись к нему.       — Мне туда?       Ворон надувается, что-то каркает и снова поворачивается к пустому коридору.       — Ладно. Если меня там кто-то сожрёт, я вернусь к тебе неупокоенной душой, птица, — Николас хмыкает и, обойдя ворона, движется вглубь.       Здесь пыльно, вчера Николас тут не убирал, — не думал, что вообще снова увидит солнце, — и эта пыль забивается в нос, отчего отчаянно хочется чихнуть, но Николас сдерживается. Он осматривает каменные стены, но до окон не дотягивается, слишком высоко. Не выглянешь посмотреть, что там происходит во дворе. Ну и не очень-то хотелось.       Коридор естественным образом изгибается, и Николас замирает, не решаясь идти дальше. Впереди по стене две двери и обе распахнуты. Из дверных проёмов льётся слабый свет, но у порогов… Николас сглатывает. Дальше на каменном полу следы от когтей. Длинные и глубокие борозды, будто дикий медведь забрался и как следует исполосовал камень.       Сзади доносится карканье, и Николас уже узнаёт ворона. Тот протопал (или пролетел, что более вероятно) за ним и теперь пытается его увести вперёд? Ворон снова каркает и тычет Николаса в босую лодыжку своей гладкой головой, очень приятной на ощупь, кстати. Николас округляет глаза в догадке.       — Ты хочешь, чтобы я пошёл туда? — негромко спрашивает Николас у ворона. Птица его вряд ли понимает, но снова каркает. Николас отрицательно мотает головой. — Нет. Не пойду. Ты видишь вообще что там на полу?       Ворон снова издаёт странный звук, будто сдавленное карканье, и проходит сам по пыльному полу, стуча коготками по камню. Он останавливается у первой двери и поворачивается на Николаса. Каркает и заходит внутрь.       Если это ловушка, то очень убедительная.       Николас по привычке хочет схватиться за защитное ожерелье, но лишь когда пальцы мажут по голой шее, он запоздало вспоминает, что его разорвал ночной гость. Вздохнув, Николас двигается по коридору дальше и заходит за вороном, задержавшись перед распахнутой дверью на пару мгновений.       На вид это обычная келья. Николас жил в похожей в дни ритуалов после того, как его выбрали следующим жертвенным посланником. Только вместо кровати под маленьким окном тут стоит небольшой стол. На самом столе расставлены фрукты и стоит дымящийся чайник. Николас втягивает носом воздух и чувствует терпкий аромат трав и сладость цветов. Травяной чай с соцветиями? Такой они пили перед обрядами.       От одного только запаха у него сводит желудок.       Ворон находится на тумбе рядом со столом. Он внимательно смотрит на Николаса своими бусинками-глазами и снова сдавленно каркает.       — Ты точно просто ворон? — спрашивает у него Николас, заходя в келью и осторожно осматриваясь. По углам никого, над дверным проёмом, где обычно висит тонкий лист с молитвой Безликому, ничего нет.       Ворон каркает, взмахивает крыльями, но не улетает. Складывает крылья на спине и выпрямляется, будто охранник в какой-нибудь страже.       Николасу кажется, что ворон чуть-чуть нахохлился от его слов. Он подходит к столу и, вместо фруктов, первым делом замечает записку. Почерк витиеватый, с закорючками, как в старых книгах, когда их ещё писали от руки. Поешь.       Николас хочет взять записку в руки, чтобы осмотреть её и понюхать (на всякий случай), но стоит поднести руку к желтоватой бумаге, как ворон снова подаёт голос с тумбы, отвлекая его. Мгновение и птица, подхватив записку, вылетает из комнаты, оставляя Николаса наедине с целой вазой фруктов, дымящимся чайником и чувством голода.       Или вот его настоящее испытание? В искушении перед гостеприимством в доме Безликого?       Николас берёт одно из яблок и, достав из-за пояса кинжал, замирает над фруктом. На лезвии его кровь, а еду не принято осквернять. Повертев холодную сталь в руке, Николас решает его убрать обратно. Но яблоко кусает. Невежливо отказываться от подарков в чужом доме.       На одной из стен висит старое зеркало, треснутое снизу. Николас только сейчас понимает, что в келье нет пыли, наоборот, она выглядит очень ухоженной, правда не обжитой. Без кровати-то. Он отходит от стола, чтобы оценить ущерб прошедшей ночи на своём лице.       Кожа чуть загорелая после солнечного лета, на носу и щеках, если присмотреться, можно заметить веснушки, синяков под глазами нет. Цветы всё ещё в волосах, правда, уже подвяли, а угольный знак остался только на лбу — на щеках смазанные чёрные пятна от прикосновения ночного гостя. Вот бы найти воды и умыться как следует до наступления ночи. Николас оценивает свой внешний вид где-то на семёрочку из десяти и принимается ходить по комнате, догрызая яблоко.       Ворон возвращается тогда, когда Николас дожёвывает второе, и снова садится на тумбу.       — Ты тоже голодный, да? Не можешь никак улететь отсюда на улицу, — Николас осматривает фрукты. Что вообще едят вороны? Он отщипывает несколько виноградин и протягивает их ворону, Тот наклоняет голову, но с руки не берёт, наоборот, отсаживается подальше. Николас решает оставить виноградинки на краю тумбы и отвернуться.       Через мгновение он слышит стук клюва и характерный звук разрывающейся кожицы винограда.       Николас наливает отвар в две приготовленные чашки и одну из них ставит рядом с сократившимися в численности виноградинками.       — Воды у меня нет, но это неплохой отвар, помогает очиститься, — Николас кивает на чашку, объясняя ворону свои действия. Тот, нахохлившись, лапкой откатывает очередную виноградину в сторону и принимается её расклёвывать. — Ладно-ладно, не мешаю.       Допив отвар, Николас отщипывает ещё несколько виноградин для ворона и оставляет его в келье, выходя обратно в коридор. Голод заглушило и ладно, главное, что желудок не болит и не сводит. Надо бы и честь знать.       Он заглядывает в соседнюю комнату в не может сдержать радостной улыбки. Ванная! Николас приводит лицо и себя в порядок, пользуясь всеми благами цивилизации. Даже странно, что в таком месте есть уборная. Храм никто не ходит ремонтировать и улучшать, он даже снаружи выглядит заброшенным, но туалет и чистая вода здесь есть.       Может, здесь всё-таки есть хранитель? Или жертвы не возвращались, потому что оставались здесь?       Карканье у ног уже не пугает и даже не раздражает. Николас опускает взгляд на ворона, который застыл на пороге ванной и не двигается, только голову поворачивает, чтобы лучше его рассмотреть.       — Спасибо, — искренне благодарит его Николас. Без указания птицы, он бы вряд ли сам пошёл исследовать храм. Да и сам ворон выглядит… как ворон. Николас очень хотел бы рассмотреть на его птичьем лице какие-то эмоции, но он всё-таки просто птица. Пусть и очень умная. — Пошли обратно?       Ворон каркает и цокает когтями по полу, уходя обратно по коридору куда-то. Николас решает не задерживать пернатого компаньона и спешит за ним.       На вершине день, кажется, тянется чуть дольше, потому что Николас успевает несколько раз перебрать в голове не только местные легенды, связанные с Безликим и его воронами, пока дожидается заката. Ворон, который отвёл его в келью, составляет ему компанию, пока он таскает вёдра воды и протирает все статуи и полы в других коридорах. Дальше чем падает солнечный свет Николас не заходит, но убеждается, что храм один в один повторяет их деревенский храм.       Когда солнце становится оранжевым, Николас понимает, что пора снова чертить круг и раскладывать новые кости.       Как и вчера, он рассекает руку кинжалом, давая крови упасть на руны и кости. И в этот раз он чётко понимает, когда меняется атмосфера и как поднимается вороновый гул за стенами храма. Солнце снова напоследок гладит его волосы и скрывается, а Николас кожей ощущает холод и чужое присутствие.       Он не сводит взгляд с Безликого, а когда, всё-таки, прикрывает глаза, снова раздаются крики воронов и чьи-то шаги. Уже легче, чем вчера, да и кровью не пахнет, только характерным ароматом ритуальных трав. Николас резко открывает глаза, а вчерашний гость уже сидит перед ним. Или будет правильнее сказать, что это он хозяин этого храма, а гость здесь именно Николас?       — Ты всё ещё здесь, — существо издаёт странный звук, похожий на раздражённое фырканье и цоканье языком. Как стрекот птичьего клюва.       Николасу больше не страшно. Первое оцепенение сошло, теперь он больше рассматривает существо перед ним. Сегодня ночью оно больше похоже на человека, у него нет птичьих когтей, вместо них обычные руки. Крылья за его спиной больше не возвышаются, занимая собой всю комнату. Существо выглядит визуально меньше, но Николасу кажется, что это обман зрения. Если оно захочет и выпрямится, то может затмить собой всю статую Безликого, на алтаре которого сейчас сидит.       Около его ног Николас замечает ворона. Возможно, того самого, что ходил сегодня с ним по храму. Ещё несколько птиц сидит на самой статуе, сливаясь с тенями. Интересно, как они сюда попали и почему его пернатый компаньон не смог улететь вчера с ними.       — Дверь не закрыта, лес вывел бы тебя к какой-нибудь дороге, — существо продолжает говорить, закинув ногу на ногу. Он опирается локтём на колено и прищуривает чёрные глаза. Ворон у алтаря принимается чистить перья, совершенно не боясь божественного создания рядом с собой.       Николас не отвечает. Продолжает крепко сжимать рассечённую ладонь и смотреть прямо в чужие глаза. Как бездна. Как ночная речная гладь. Заглядишься и утопнешь.       — Ах да, вы же верите, что на пятую ночь к вам спустится ваш бог, — существо фыркает, и на этот раз звук выходит очень даже человеческим.       Николас не успевает и моргнуть, как существо оказывается в разы ближе. Оно пристально смотрит ему в глаза, снова переступив костяной круг, но руки больше не распускает. Николасу очень хочется затаить дыхание, но сердце непроизвольно начинает колотиться сильнее, заставляя его задыхаться. Слишком близко.       — Не спустится?       Существо удивлённо вскидывает тёмные аккуратные брови, видимо, не ожидая, что Николас решится задать ему вопрос напрямую. А затем медленно качает головой из стороны в сторону. И смеётся. Тихо и горько. Николас на корне языка ощущает эту печаль.       — Нет конечно. Если бы он спускался, я бы знал, — глаза существа странно блестят на этих словах, как вороньи бусинки на свету. Николас не смеется отводить взгляд. — Вы приходите сюда каждый год, а я каждый год наблюдаю за вашим разочарованием.       Но если Безликий не принимает жертву, то где же…       Существо сухо усмехается.       — Что, понял, да? Хочешь спросить, где же ваши посланники? — существо приближается к нему вплотную, и Николас на своих губах ощущает его дыхание, формирующееся в зловещее, но спокойное: — Сбежали.       — Лес всегда возвращает домой, — громким шёпотом отвечает Николас. Существо хмыкает.       — Это я возвращаю вас домой. Посылаю воронов, которые провожают вас до вашей деревни. Лес же уводит ваши человеческие сердца туда, куда хотят они сами. И, как видишь, никто не вернулся. Знаешь почему?       Николас уже догадался, но всё равно не может сказать это вслух. Существо и так знает ответ, поймав понимание в его глазах.       — Стыд — очень сильное чувство, — существо не улыбается, даже намёка на смех нет в его голосе, но Николасу почему-то кажется, что оно веселится, пока говорит с ним и разжёвывает очевидные для себя вещи.       — Они… — Николас сглатывает.       — Нет, не накладывают на себя руки, ваш бог же не любит, когда вы сами забираете у него его любимое занятие, — существо закатывает глаза. — Они просят меня помочь. И я помогаю. Меняю облики, заменяю воспоминания и отправляю их с воронами в другие деревни, по ту сторону леса.       Существо замолкает. Его взгляд на несколько секунд перестаёт быть осмысленным, за которые Николас пытается переварить услышанное откровение. А затем продолжает:       — Я не ваше божество. Но вы всё равно вызываете меня раз за разом, просите о помощи, как своего бога, даже дату такую символическую выбрали — мой день наречения имени! Ха! — существо запрокидывает голову в хриплом смехе, похожим на карканье. Оно закрывает руками лицо, едва не задев локтями лицо Николаса, и замолкает. Затем шумно вздыхает.       — День нареч… Ты человек?! — выдыхает ошарашенно Николас.       — Был. Когда-то. Очень-очень давно, — глухо отзывается существо и убирает руки от лица. Его взгляд, которым он награждает Николаса, заставляет выступить холодный пот. Полный презрения и смиренного безразличия. Николас видел такой взгляд у узников перед казнью в столице в тот единственный раз, когда приезжал туда с отцом. И от этого взгляда ему по себе. Ведь это уже не человеческие глаза на нечеловеческом лице. — И вы, глупые люди, год за годом напоминаете мне о моём проклятье, вызывая меня ритуалами и своими глупыми молитвами.       Если бы Николаса попросили описать это чувство, вложенное в последние слова, он бы не задумываясь сказал, что это ненависть. Настоящая, человеческая, исходящая от самого сердца.       Существо замирает и отворачивается. Обрывает себя на полуслове и шумно вздыхает, повернувшись спиной к Николасу и мазнув перьями по его ногам. Николас рассматривает открывшуюся спину во все глаза.       На ней десятки и десятки белых шрамов, кажется, будто вся кожа, проглядывающаяся сквозь чёрные крылья, состоит только из них. Сами крылья такие большие и объемные даже в сложенном виде, что кажется, в них может укрыться несколько человек. Они кажутся очень мягкими, как у храмовых воронов.       Ворон у алтаря громко каркает, привлекая к себе внимание, но Николас не может отвести взгляд от крыльев перед собой. От тяжело вздымающейся спины и тихих хрипов. Что-то хрустит, как его сломанные кости в кругу, но это не они.       Ворон снова каркает, а затем взмывает к потолку. Николас отвлекается всего на мгновение, краем глаза заметив маленький птичий силуэт. Когда он опускает взгляд обратно, существо уже сидит вполоборота к нему. На его лице снова выступили перья, а на руках видны чернеющие следы крови.       — Ты, — голос существа теперь звучит ниже и резче. — Не молчи. Если ты говоришь, он меня не трогает.       — Что мне говорить? — Николас пытается рассмотреть в темноте ночи ещё одного загадочного кого-то, но существо мычит, пока его пальцы вытягиваются, превращаясь в когти. С противным скрежетом, они скребут по каменному полу, оставляя борозды. Как те, что Николас днём видел у кельи.       — Свои стихи. Или глупые молитвы. Что-нибудь. Они ему нравятся, — существо загнанно дышит, будто его только что сильно ударили в живот.       Но молитвы не нравятся самому существу. Николас резко чувствует себя ужасно виноватым. Это из-за него оно мучается. Это он призвал его, а теперь оно сходит с ума и постепенно меняется, прямо на глазах теряя человеческий облик. Ему стоило уйти ещё днём. Сбежать, как и всем остальным, кто был до него.       Существо отползает от круга с хриплым стоном в сторону алтаря. Николас только сейчас замечает ещё с десяток воронов, видящих на статуе, взъерошенных и молчащих, хотя ещё полчаса назад те надрывались в крике.       А что он может? Просто наблюдать, как существо мучается?       И Николас, прочистив горло, решает напеть колыбельную. Она о широких полях и солнце, которое ласково напитывает колосья пшеницы своей силой. И ты, малыш, тоже будешь сильным, если не будешь убегать в лес. Если будешь слушаться. Ведь однажды ты вырастешь под этим солнцем, станешь одним из колосьев и сам споёшь эту песню маленькому зёрнышку.       Существо затихает. Треска больше не слышно. Крылья опускаются, делая фигуру существа менее устрашающим.       Значит, песни работают.       Мысли Николаса путаются, он прикрывает глаза, пытаясь сосредоточиться, но выходит плохо. Безликий не приходит. Они зря сюда ходят и тревожат это создание каждый год. Это из-за них создание не может найти покой, а сейчас оно лежит едва дышащей кучей из перьев прямо перед ним и…       Песня сама приходит на ум. Её не принято петь на праздники, но она всё равно передаётся от матерей к дочерям, в назидание. Ведь героиня песни не послушалась мать. Не держалась подальше от богатых купцов и их протянутых рук. Ведь он воспользовался ей, наивной, и бросил. И пошла она искать утешение в лесу, да и закончила свои дни в болоте. А потом являлась купцу каждую ночь, пока тот не покончил жизнь на балке с верёвкой на шее.       Чем-то эта история из старой-старой песни напоминает Николасу его самого.       Когда Николас сбивается с очередной истории и открывает глаза, существа уже нет. Солнечный свет ещё не проник в храм, но Николас чувствует, что прошло несколько часов, а это значит, ночь закончилась.       Оставшийся ворон, каркая, слетает с потолочной балки и усаживается рядом с ним в кругу. Николас бездумно подставляет ему руку и перебирает его мягкие перья на груди. Ворон что-то сдавленно каркает, воркует, но подставляется.       Николас снова прикрывает глаза, уже от усталости. Ворон ласково поклёвывает ему кожу, но это не доставляет дискомфорта. Слова существа вертятся у него в гудящей голове. Вы приходите сюда каждый год, а я каждый год наблюдаю за вашим разочарованием. ...мой день наречения имени! И вы, глупые люди, год за годом напоминаете мне о моём проклятье, вызывая меня ритуалами и своими глупыми молитвами.       Не сдержав судорожный вздох, Николас убирает руку от ворона. А тот, легко запрыгнув ему на плечо, начинает копошиться в его волосах. С первым упавшим бутоном, Николас понимает, что птица расплетает ему причёску и убирает цветы. Каждое вытащенное им соцветие опадает вокруг Николаса засохшим померкшим листопадом.       Безликому они явно больше не пригодятся. Да и сам Николас, видимо, тоже.       Что же ему теперь делать?