Якорь

— Любимая, ты с нами? Заметил, конечно. — Да-да, — Аделаида встряхивается, выдираясь из забытья. Стоит быть повнимательнее. Все же сегодня важный день. — Что такое, Кристина? Дочь терпеливо смотрит на нее. — Я спросила, как прошла ваша с папой помолвка. Поверх головы дочери Диего смотрит на нее — а ей и смотреть не надо, чтобы знать, что он ухмыляется. Но когда она наконец поднимает глаза, его лицо серьезно. Одними губами он произносит: «Не надо». Как будто она сама не знает. — Незабываемо, — говорит она, и Диего смеется, а Кристина недоуменно оборачивается к нему. Теперь у Аделаиды есть время прийти в себя. Она поправляет ленту на платье дочери, смахивает пылинку с рукава — все, чтобы не думать о том, как сама бог знает сколько веков назад стояла в этой самой комнате и задавала своей матери почти тот же самый вопрос. — ...а ты, бесценная моя, спустишься, когда он приедет, хорошо? Диего галантно предлагает ей руку, и Аделаида привычно на нее опирается. Улыбается вспыхнувшей Кристине и надеется, что за собственным волнением та не заметит, что с матерью творится что-то не то. — Опять кошмары? — негромко спрашивает Диего в коридоре. — Иди к себе, отдохни. Можешь не спускаться. Я сам его встречу. — Вот еще! — Аделаида чуть сильнее сжимает его руку и прямо смотрит ему в глаза. — Разве я могу пропустить помолвку моей дочери? — Я в тебе и не сомневался, — хмыкает Диего. «И к тому же... мама придет». — Твоего отца мучает кашель, — озабоченно говорит мать. — Так и не оправился от... ну, ты знаешь, — и бросает неприязненный взгляд в сторону Диего. Тот ничего не замечает, поглощенный разговором с молодым доном Бусто Таберой. Диего никогда не заговаривал о том, чтобы наведаться в Испанию — незачем лишний раз тыкать королю в глаза независимой республикой Санта-Доминго — но в последнее время он все жаднее начинает прислушиваться к вестям с родины. Свой орден, который давно ничего не значит, он так и не снял. И даже вон жениха испанского дочери выписал. Аделаида тихонько вздыхает. Она не хуже матери знает, что пять лет в Роко-Муэрте не прошли для отца бесследно. Помнит, кто его туда засадил. И все же... — Мама, тебе еще не надоело? Мать широко раскрывает глаза. — Аделаида, дочка, о чем... — Мы женаты больше двадцати лет. Наша дочь скоро выходит замуж, — Аделаида старается не кричать, но щеки горят, и в груди вздувается волна гнева. — Почему ты никак не можешь принять мой выбор?! Кажется, она все-таки повысила голос. Две или три головы поворачиваются в их сторону. Но Бусто Табера пока еще ничего не заметил. Еще все можно исправить... — Я не понимаю, чего ты боишься, — тихо говорит мать, и в груди становится гулко и пусто. Все гневные слова куда-то деваются. Аделаида молча смотрит на мать. Та берет ее руки в свои. — Милая моя... ты знаешь, я никогда не понимала твоих... друзей. Но когда ты была с ними, ты была такой... решительной. Уверенной. Тебе все было по плечу... Куда это делось сейчас? Этот ужасный человек распоряжается в нашем доме, как в своем, а ты ему слова не скажешь... Чем он тебя держит, Аделаида? Скажи! На глазах матери выступают слезы. Аделаида медленно отнимает руки. — Ничем, мама. Ничем. Это я... Я сама так захотела. Прости, мне нужно проветриться. Она выходит не оборачиваясь, не заботясь даже, смотрит ли ей кто-нибудь вслед. Шептаться не посмеют: все помнят, кто она такая, и знают, чем чревато оскорблять семью губернатора. А мама... Мама ни в чем не виновата. Просто она пришла, а остальные нет. Чего она боится! Да все уже случилось. Кристина не приехала на крестины ее дочери, хотя Аделаида надеялась, что той захочется увидеть свою маленькую тезку. Вильям и подавно — он без Крис теперь никуда. Джеки и Иви во Франции... по крайней мере, так они пишут. От Шимуса, Себастьяна и Лоренцы и вовсе давно не было вестей. Только Бобби, маленький смешной Бобби, иногда еще заглядывает к ней. От него-то она и узнает, как живут ее старые друзья. Друзья, которые теперь не хотят ее знать. А все началось с того, что они с Диего смешали свою кровь на этом чертовом алтаре. Она думала, ребята поймут. Не сразу, конечно, но поймут... Разве они не видели, как храбро Диего сражался? Не побоялся налететь на самого Дейви Джонса, хотя у него уже и кольца не было, и на помощь духов он рассчитывать не мог. И клинок мертвых, последний шанс поправить дело, Джонсу не уступил. Разве могла она после такого смотреть, как Джонс пожирает его душу? Да только это — половина правды. А в другой половине она очень долго не решалась признаться себе даже сама. А правда в том, что на том проклятом краю света, когда магия вывернула ее душу наизнанку и от прежней Аделаиды почти ничего не осталось, удержаться в сознании ей помогла не память о друзьях. И не любовь к родителям. И не желание увидеть вновь улицы Санта-Доминго — отстроенными, чистыми, залитыми солнцем, а не тонущими в тумане и крови. Удержала ее ненависть к Диего де Очоа. Она почти год мечтала о том, как освободит свой родной город от этого человека. Как плюнет ему в глаза... точнее, в глаз... и заставит признать себя достойным противником, а не безвольной куклой, которую можно прятать под вуалью в каюте. Как вычистит даже память о нем из своего дома, со своего тела и с души. Но за этот год он, кажется, основательно там поселился — и когда Аделаида увидела, как Дейви Джонс готовится уничтожить ее последний якорь, она окончательно перестала владеть собой. А он, конечно, воспользовался шансом. Не то чтобы она об этом жалела — он оказался прав: если его окорачивать, не давать выходить из берегов, с ним вполне можно иметь дело. Вон как Санта-Доминго расцвел. Диего заставил всех уважать это имя. А она, Аделаида, достаточно натренировалась на своевольных пиратах, чтобы вовремя придерживать разошедшегося муженька. Да и любовник он пылкий, надо признать. Хотя, конечно, фантазии ему не хватает... Но он один. И не может заменить ей хладнокровного Себастьяна, не лезущего за словом в карман Джеки, боевую Кристину, основательного Шимуса, робкую Лоренцу... Даже скользкого Билли Бонса Аделаиде теперь не хватает. А уж это значит, что дело дрянь. Мир духов и мир людей. Темная магия и светлая. Твердая рука и мягкое убеждение. Друзья и... любовь?.. Все время нужно балансировать. Все время нужно выбирать. А она, если честно, так устала. Сумерки сгущаются быстро. И хорошо; никто не увидит. Аделаида подходит к самой кромке прибоя. Опускает глаза на белые бурунчики, разбивающиеся о песок, а потом решительно вскидывает голову. На небе высыпают знакомые созвездия. Но ни одно из них не сияет слишком ярко. Я же так и не спросила ее имени, думает Аделаида. И тут же одергивает себя: она же сказала, что у них имен нет. Вот и славно. — Русалка! — тихонько окликает она, уверенная, что светлый дух здесь, рядом. Пусть даже Аделаида больше ее не видит. И не сможет понять. Главное, что она поймет. Она ведь всегда знала, что нужно ее подопечной. — Русалка, я передумала. Я согласна на сделку. Ничего. Только теплый ветер ласкает кожу. Это ответ? Аделаида на всякий случай прикрывает глаза. Но ничего не происходит. — Ты меня слышишь? Может быть, надо зайти в воду, как тогда, на острове Панцо? Аделаида с сомнением смотрит на свое тяжелое парадное платье, на расшитые туфли. Потом решается и делает первый шаг. Туфли моментально промокают. Ногам становится холодно. Но она еще на что-то надеется. — Я хочу стать духом. Я хочу... все забыть. Кому она говорит это — Русалке или себе? Аделаида зажмуривается. Под веками пляшут цветные огни: красный, зеленый, синий. Может быть, духи откликнутся на зов и помогут ей? Она судорожно сжимает руку с кольцом, которое до сих пор носит не снимая. А ведь должна была сегодня отдать его Кристине... Кристина... Воспоминание о дочери обжигает Аделаиду точно огнем. Что она затеяла? Она что, совсем с ума сошла? Она отступает на песок. Кристина ни в чем не виновата. Нужно вернуться, поздравить ее, отдать кольцо... ...проводить ее с этим Таберой в Испанию — так? И остаться коротать дни в опустевшем доме, с человеком, которого она даже не знает — любит или ненавидит, просто ясно, что без него уже никак? Да на что ей такая жизнь? И Аделаида отчаянно шагает в воду. Испытание. Это испытание. Пусть даже она больше не видит волшебного света, Русалка не даст ей погибнуть, как тогда... — Аделаида! Кто-то хватает ее сзади за руки, за плечи. Аделаида вскрикивает, вслепую отбивается, поднимая тучи брызг. Человек ругается — локоть Аделаиды приходится ему в бок — но все равно, медленно, но верно, продолжает тащить ее из воды на берег. Они падают на песок вместе. — Я уж думал, что не успею, — бормочет Диего. Аделаида поворачивает голову и смотрит ему в лицо, пересеченное старым шрамом — в отличие от того же Пью, он никогда не носил повязку. Может, тоже хотел ее подразнить. Или пристыдить. Но ей ни капельки не стыдно. За то, что он пытался сделать тогда, он и не такое заслужил. Ей и сейчас хочется... да хотя бы по-кабацки дать ему в нос — какое право он имеет влезать в ее разговор с духами? Но вместо этого она только шмыгает носом, а потом, неожиданно для себя, разражается рыданиями. В первую секунду Диего замирает, а потом неуклюже приобнимает ее со спины. Она успела отвернуться, так что теперь он не видит ее лица, и наконец можно всласть выплакаться — она не любит, чтобы он видел ее слабость, еще помнит, каким он бывал, когда думал, что преимущество у него. Но он не шевелится, только молчит, крепко прижимая ее к себе одной рукой — другая вжата ее телом в песок — и она плачет до тех пор, пока не начинает чувствовать что-то, кроме пустоты в груди. Как колется песок. Как промокший подол липнет к ногам. Как мерно бьется сердце Диего — совсем не в такт ее, заполошному. — Аделаида, — тихо говорит он, и она напрягается, но он только повторяет: — Аделаида. Любовь моя. Я здесь. Слышишь? Я добился тебя, и я не отпущу тебя, чего бы мне это ни стоило. Она медленно выдыхает. Опускает голову. Песчинки липнут к влажной от слез коже. Ну и пусть. Чтобы это исправить, даже магия не нужна. — Да, — соглашается она, — не отпускай.