Влюбленные

Небеса встают дыбом. Ослепительная молния разрезает горизонт. Гром сотрясает землю и море до самого дна, и доски под ногами жалобно стонут. Она, растрепанная, промокшая, цепляется за штурвал «Черной жемчужины». Не ей тут стоять. Себастьян, любимец волны, вывел бы их и не из такой передряги. Но он остался у нее за спиной — там, на палубе, скользкой от дождя, крови и отвратительной синеватой слизи. Она не знает, жив ли он. У нее не хватает духу обернуться. — ...ида? Дейви Джонс вырастает перед ней, заслоняя собой полнеба. Вода струится по его блестящему металлом телу, льнет к нему, как соскучившаяся любовница. Аделаида плотнее сжимает губы и выворачивает штурвал. Она не боится. У нее нет права бояться. — ...лаида!.. Но он только ухмыляется и указывает пальцем на нее. Она невольно опускает взгляд на свои руки — и, кажется, кричит, увидев голые кости, впившиеся в изъеденную жучками древесину. Дейви Джонс хохочет, и молнии пляшут ему в такт. Впереди вспухает новая волна. Аделаида безуспешно пытается оторвать скрюченные костяные пальцы от штурвала, но те не слушаются. Ей хуже, чем Филиппу ван дер Деккену — тот хоть мог свободно перемещаться по своему кораблю. Но Джонс не зря сделал ее богиней. Богиней смерти. И, чтобы завершить ритуал, осталось только утопить саму себя... — АДЕЛАИДА! Она просыпается с криком, ловя воздух ртом, и долго не может отдышаться. Потолок ее спальни белеет во тьме. В доме тихо. Ночи в Санта-Доминго тихие, с тех пор, как она... Она вернулась. Она дома. А потом Диего де Очоа склоняется над ней, и она давится криком. В первую секунду ей кажется, что Дейви Джонс пробрался и в реальность. Вернул давно поверженного врага, чтобы посмеяться над ней. И только потом она вспоминает: нет же, все было не так. Это Джонс чуть не убил его, а она его спасла. Такое точно в страшном сне не приснится. Значит, это правда. Она обессиленно закрывает глаза. — Любимая, — в хриплом шепоте Диего явственно слышится беспокойство. — Так больше не может продолжаться. Ты нездорова. Дай мне хотя бы раз... Он еще не заканчивает фразу, а она уже чувствует его руку на своей — и инстинктивно сжимает пальцы в кулак. — Нет. — Аделаида! Зачем оно тебе? Ты же больше не волшебница. А я... может быть, я еще на что-то способен. Как тогда, у алтаря, помнишь? Дай мне попробовать. Пожалуйста. У алтаря... да. У того алтаря, где смешалась их кровь. Тогда волшебные карты Лоренцы сработали последний раз. Карта «Влюбленные», которую Аделаида когда-то вытянула из ее колоды в той унылой каюте, засветилась в руках Диего мягким золотистым светом — и онемевшее плечо, задетое ядовитым щупальцем Кракена, вдруг отпустило. — Это был не ты, — устало говорит она, не открывая глаз. — Это Лоренца. Где тебе лечить? Ты умеешь только вредить. Она чувствует, как он замирает — а потом отодвигается и тяжело опускается на кровать. Ткань больше не шуршит. Если сейчас открыть глаза, то вновь увидишь над собой потолок родительского дома, и на секунду, на одну крошечную, невесомую секундочку можно поверить, что все это, включая лежащего рядом с ней человека, ей и правда приснилось. — Тогда я найду эту... Лоренцу, — роняет Диего, и Аделаида вздрагивает и распахивает глаза. — Я воевал. Я знаю, что это такое. Меня им не сломить. Но я не могу смотреть, как ломаешься ты. Если я не могу тебе помочь — значит, я найду того, кто сможет. Аделаида садится на постели, смотрит на профиль Диего, будто высеченный из камня. Он больше не глядит на нее, и уже она наклоняется к нему, машинально поглаживает напряженное плечо, подбирая слова. — Не надо. Лоренца... — «такого не заслужила», — больше не сможет мне помочь. Ее карты теперь так же бесполезны, как и мое кольцо. Но это — мое наследство, и я хотела бы сохранить его... — она замолкает и прозрачно улыбается, — чтобы отдать его моей дочери в день ее свадьбы. Ага, сработало. Диего смотрит на нее — все еще хмуро, но уже без той пугающей, мрачной решимости. — Дочери, — бурчит он. — Где она, эта дочь? Его, похоже, всерьез обижает то, что их брак до сих пор не принес плоды. Он даже подозревал, будто это тещиных рук дело. Аделаиде он, конечно, этого не говорил, но она слышала, как он рычал на Хуана, неделикатно сунувшегося с вопросом. Что ж, мама, похоже, и вправду рада. А она сама? Аделаида не отводит глаз, и в лице Диего что-то вздрагивает. — Аделаида... — начинает он и не договаривает. Сам садится, чтобы оказаться вровень с ней. Пожирает ее глазами, но спросить не смеет — и она позволяет себе насладиться моментом: нечасто случается видеть его таким растерянным. А потом просто кивает. — Матерь Божья! — выдыхает Диего. Кажется, сейчас ему больше всего хочется от души выругаться — но при ней он все-таки сдерживается, хотя после экзерсисов Шимуса и Малыша Джеки она вряд ли услышит от него что-то новое. Он хватает ее за руку, несмело тянется к животу — а потом, дождавшись еще одного кивка, бережно дотрагивается до него. Интересно, что он надеется там почувствовать? — Ты давно знаешь? Как? Это точно девочка? — А ты бы, как все мужчины, предпочел сына? Диего честно задумывается, а потом расплывается в широкой улыбке: — Нет! Я согласен и на дочь, если она будет такой же амазонкой, как ты. — Тогда тебя ждут веселые деньки, — полусерьезно предупреждает его Аделаида. Но его уже не смутить: — А я люблю веселье. Иначе бы не женился на тебе. Его глаза загораются знакомым блеском, и в этот момент Аделаида наслаждается своим триумфом: она все-таки победила. Диего де Очоа больше ничего не натворит, пока он у нее на глазах. — Слушай... как ты думаешь... можно же, а?.. Если потихоньку... А так — пусть развлекается. Она бы не стала подыгрывать, если бы сама не находила в этом удовольствие. Чего у Диего точно не отнять — с ним не соскучишься. А скука для нее, вкусившей пиратской вольницы, теперь хуже смерти.