Не догонишь

Он стоит на холме над городом. В домах зажигаются огни. В небе загораются звезды. День выдался спокойный, да и вечер наверняка будет тихим — немногие рискнут мутить воду, когда Отряд Отважных на страже. И все-таки он здесь. Наконец-то ему доверили дежурить. Он обводит взглядом сплетение улиц, будто надеется понять, где начнутся проблемы, еще до того, как они начнутся. Не поймет, конечно; ни суперслуха, ни суперзрения у него нет. Зато у него есть кое-что получше, и если какие-нибудь придурки... Ого. Это что, дым? Да, так и есть. Он бросает нетерпеливый взгляд в небо, но Пчела еще не вернулась. Да и фиг с ним. Дым она по-любому заметит. Он встает в отрепетированную позу: колено вперед, одна рука назад, другая согнута в локте и смотрит в том же направлении — ничего так кадр. Если, конечно, кто-нибудь успеет его заснять. Губы расползаются в ухмылке. Он бросает своему несуществующему биографу: — Догоняй. И просыпается. Ему не в первый раз снится, как он снова пользуется своими силами. Снова молод. Снова волен в себе. Трудно смириться с тем, что ты вышел в тираж, что выглядишь как старый пердун, когда тебе еще и тридцати нет. Он жалок и знает это. Именно поэтому он хватается за предложение СДС. Это не похоже на работу в поле даже близко, но ближе у него и не будет. Он не любит свою работу и не ненавидит ее — просто знает, что должен быть здесь. Отряд распался, Робби мертв, Роберт ушел в глухое радиомолчание — что остается? Спиться на хер с горя от того, что спас жизнь мудаку, который застрелил твоего друга? Как же. Название «Отряд Отважных» еще что-то значит — для него, по крайней мере. Он круги нарезал вокруг города от радости, когда его приняли. И он будет работать, как сможет и сколько сможет — до тех пор, пока этот дряхлый старик еще на что-то годится. (Может быть, еще появится герой, который сделает то, что не смогла даже Виталия.) Он принимает звонки, распределяет героев по заданиям, выслушивает отчеты. Думает: «Я бы мог быстрее». Думает: «Я бы справился лучше». Как тут не думать, когда почти каждую ночь ему снова девятнадцать, на нем снова этот идиотский тесный костюм и шлем с визором, который не столько лицо закрывает, сколько обзор. Ему плевать. Он молод. Он свободен. Он бежит. Он просыпается и снова видит свои скрюченные морщинистые руки, и даже слезть с кровати порой бывает нелегко. Но в целом он не киснет. Ему есть чем заняться. И, следя за подвигами нового Мехамена, он испытывает незнакомое прежде чувство почти отеческой гордости. Он оставил надежду связаться с Робертом — да тот его и не признает теперь — но, если дорога сведет их снова, он сможет смело посмотреть Роберту в глаза. «Я всегда знал, что в тебе это есть». Вот так-то. Словом, жить можно. Пока не появляется она. Невистерва. Новым именем никого не обманешь. Да у нее на лице написано «лгунья и мошенница». Он всегда считал, что Блейзер слишком оптимистична, что из этой программы «Феникс», которую она с таким упорством тянет с самого дна, ничего не выйдет — но уж это слишком. Остальных хотя бы возвращением в тюрьму можно припугнуть, а этой, мать ее, доброволице хоть бы хны. Разгуливает по офису так, будто она тут хозяйка, и никто ей не указ. Как-то, вернувшись с перерыва, он застает ее у своего стола: она развлекается тем, что жует жвачку и бросает смятые пластинки в мусорное ведро через баскетбольное кольцо, закрепленное над ним. («Эй, — хочет сказать он. — Это моя игра. Это я придумал».) Но говорит только: — Какого хера? Она оборачивается — и чуть не лопается от смеха. — Офигеть, — говорит она, отсмеявшись. — Вам настолько рук не хватает, что ли? Тебе не пора на пенсию, дедуля? Он сжимает кулаки. Точнее, пытается сжать скрюченные артритом пальцы. — А тебе не пора в тюрьму, стервь? Ее лицо темнеет. — Эй, — говорит она. — Я вообще-то тут исправиться пытаюсь. — Херово пытаешься. Вали отсюда, пока я не... Не надрал тебе зад? Не нажаловался на тебя Блейзер? То и другое звучит жалко, но по разным причинам. Невидимая Стерва медленно расплывается в ухмылке. Она выдувает большой пузырь из жвачки, и тот лопается чуть не ему в лицо. — Что, уже Альцгеймер начался? Ладно, некогда мне тут с тобой болтать, мир спасать надо, — и исчезает. Уходит в невидимость. Просто так. Как будто у нее право есть. Поэтому никто и не может ее поймать: чуть что не по ней, она сразу раз — и в невидимость. А там пойди ее догони. Убегать она научилась ловко, профессионально, можно сказать, иначе не дожила бы до своих лет, с таким-то длинным языком. Он всерьез раздумывает предложить запретить пользоваться силами в офисе — и отметает эту мысль. Стоит только представить, какой жалкий у него будет вид. Как Блейзер посмотрит на него этим своим мягким, сочувственным взглядом — и скажет: «Чейз, ты же понимаешь...» Как заржет Невистерва — она-то уж точно будет околачиваться где-нибудь поблизости, она всегда там, где ее меньше всего ожидаешь увидеть — и скажет что-нибудь типа: «Ой, посмотрите, дедуля испугался!» А потом исчезнет. Уйдет. Так же легко, как дышит, как говорит, как бросается оскорблениями. Так же легко, как он бросался вперед когда-то. Ей это нравится, разве не видно? Она в восторге от своих сил. В восторге от того, что может дать в нос любому, кто ей не понравится, и исчезнуть. Она, дрянь такая, молода, она полна жизни, и никакие нудные унылые старикашки ей не указ. Она стоит перед ним. На том самом холме, где он прежде стоял, оглядывая город, чуть не лопаясь от гордости, что ему наконец доверили дежурство. На его месте. Она затягивается сигаретой, беспечно бросает ее на землю, топчет ногой — и со смехом кричит: «Догоняй!» И исчезает. А он просыпается. И хочет, чтобы она умерла. Когда Роберт появляется в СДС, это на миг затмевает все остальное. Он так рад видеть его, что задушил бы в объятиях — если бы мог. Роберт берется за Я-команду, и странное дело, под его руководством эти обмудки начинают выправляться. Все, кроме одной. Он смотрит и не верит своим глазам. Неужели она наконец-то получит то, на что так долго и старательно нарывалась? («Мне неловко говорить это вам, Трекстар, Отряд Отважных однажды спас мою жену... но, возможно, если бы вы не так часто пользовались своей силой...») О нет. Конечно, нет. Невидимая дрянь выходит сухой из воды — и смеет подходить к ним. Смеет гладить Бекона по голове. Смеет говорить Роберту: — Спасибо. И он не посылает ее в ответ. Не указывает ей ее место. Просто смотрит ей вслед (она удрала в невидимость, как всегда). И улыбается. Она стоит перед ним. На его холме. Его месте. И рядом с ней стоит Роберт — не такой, какой он сейчас, усталый диспетчер в мятой рубашке. А тот пацан, с которым он когда-то согласился посидеть ради Робби, замолвившего за него словечко перед остальными членами Отряда Отважных. Баш на баш, все по-честному. Он все понимал и не возражал, но в глубине души скис: сидеть как пришитый возле какого-то сопляка, пока настоящие герои делают настоящие крутые штуки? Разве он теперь не один из них? В тот первый раз он все бы отдал, чтобы только избавиться от этой тягомотной обязанности. Теперь... Невидива — Невистерва — берет Роберта за руку, и он переводит на нее взгляд и улыбается — так, как он умел еще улыбаться тогда, без этой вечной усталости, тщательно запрятанной горечи. Доверчиво. Просто. А она — она смотрит прямо на Чейза, и ее улыбка фальшивая насквозь, и она одними губами произносит: «Опоздал». Он просыпается. И не сразу понимает, отчего подушка влажная. Она умрет. Теперь он знает это точно, как дважды два. Роберт отчаянно кричит в микрофон — уже не важно, что. Чейзу не страшно. Наоборот — на него наконец снисходит покой. Он добежал. Остановился. Теперь уже все равно. Она умрет. — Дива, не смей сдаваться! Чейз смотрит на Бекона, теплой тяжестью лежащего у него на руках. Тот доверчиво глядит ему в лицо. Он еще не знает, что мир Роберта сейчас рушится. Он не знает, что мир Чейза давно уже рухнул. Он еще не знает, что иногда просто бывает слишком поздно. Как бы ты ни бежал. Эллиот победит (опять?) и девчонка, что так безудержно расточала свою силу, наконец поплатится за неразумие. А в глазах сто лет не нужного ему сопляка погаснет последний свет. Чейз крепче прижимает Бекона к груди. — Прости, — говорит он одними губами. И кладет его Роберту на колени. Роберт недоуменно вскидывается — он еще там, с задыхающейся в дыму Невидивой, он еще не понимает, что происходит. Тело двигается само по себе, принимая отрепетированную позу: колено вперед... руку назад... Умереть — не встать: старая развалина решила тряхнуть стариной. Время растягивается — в пятьдесят, в сто раз медленнее. Он видит, как в глазах Роберта загорается осознание. Видит удаляющуюся черную фигуру на экране. Что, Эллиот, не ждал? Жаль, что ты даже не успеешь меня увидеть. А я — на этот раз — успею. — Догоняй.