Химия надежды

***

Палата №307 встретила Чимина привычной тишиной, нарушаемой лишь пиликаньем телефона. Чонин полулежал на кровати, укрытый по пояс тонким больничным одеялом, и сосредоточенно давил пальцами на экран. Бледное лицо, круги под глазами, капельница в вене — всё это уже стало частью их реальности. Но сейчас Чонин улыбался, проходя очередной уровень в игре. — Хён, ты снова купил кучу вкусняшек, — протянул он, не отрывая взгляда от телефона, но уголки губ дрогнули в усмешке. — Ты хочешь, чтобы я лопнул прямо здесь? Чимин фыркнул, выгружая пакеты на прикроватную тумбочку. Рисовые шарики, сладкий рисовый напиток, любимые чипсы Чонина, печенье с шоколадной крошкой, свежие мандарины — он тащил всё, что мог найти в магазине у больницы. Его омежье сердце требовало накормить, согреть, защитить любой ценой. — Всё для моего брата, — мягко ответил он, поправляя сползшее одеяло. — Ты ешь, пока я здесь. Домашняя еда лучше больничной. Чонин наконец отложил телефон. Он посмотрел на Чимина — долгим, изучающим взглядом, каким смотрят люди, пережившие слишком много для своих двадцати лет. Потом взял рисовый шарик и медленно размял его в пальцах. — Знаешь, хён... — голос стал тише, интимнее, словно он делился секретом. — Когда у меня есть ты, даже смерть не страшна. Чимин замер. В горле встал комок размером с кулак. Он хотел ответить: «Не говори так», или: «Ты будешь жить», или просто обнять брата так крепко, чтобы вытеснить саму мысль о смерти из его тела. Но вместо этого он лишь сжал губы в тонкую линию и опустил взгляд на свои руки. — Я скоро вернусь, — прошептал Чимин, боясь, что голос сорвется. — Пойду схожу в туалет. Он вышел в коридор, потому что не хотел, чтобы Чонин видел его слез. Его брат, его маленький Чонин, говорил о смерти так спокойно, словно о погоде. Чимин прижался лбом к холодной стене и глубоко задышал, пытаясь унять дрожь. А когда поднял взгляд — увидел его. У окна в конце коридора стоял тот самый альфа. Чон Чонгук. Он не сидел сегодня на подоконнике — просто стоял, прислонившись плечом к стеклу, и смотрел на серое небо. Широкая спина, мощные плечи, но что-то в его позе было такое... надломленное. Одинокое. Чимин заметил, что на нём снова эта черная свободная одежда, скрывающая исхудавшее тело. Никакой шапки — и теперь отчетливо видно, что волосы начали редеть. За тридцать, говорили медсестры. Агрессивная форма. Ни одного посетителя. Омежья суть Чимина дрогнула. Этот альфа стоял там совсем один, и даже сквозь запах стерильности Чимин почувствовал что-то... горькое. Запах угасающей силы. Запах смирения. Чонгук медленно повернул голову, словно почувствовал взгляд. Их глаза встретились. Темные, глубокие — в них не было ни страха, ни надежды. Только пустота. Чимин не отвел взгляд. Что-то внутри него треснуло — тонкая грань между сочувствием и желанием стать для кого-то спасательным кругом. Чимин всё ещё смотрел в эти тёмные, пустые глаза, когда в коридор вышла немолодая медсестра с планшетом в руках. Она перехватила его взгляд и понимающе вздохнула. — Снова смотрит в окно, — негромко сказала она, останавливаясь рядом с Чимином. — Уже год так. — Год? — Чимин перевел на неё удивленный взгляд. Медсестра кивнула, понизив голос до шепота: — Чон Чонгук. Ему только исполнилось двадцать девять, когда поставили диагноз. Представляете? За день до дня рождения. Подарочек судьбы. Она покачала головой, и Чимин почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось. — Я слышал, у него никого нет... — Никого? — медсестра горько усмехнулась. — Омега, вы не знаете эту историю. У него есть все. И одновременно — никого. Она бросила быстрый взгляд на Чонгука — тот по-прежнему стоял неподвижно у окна, глядя в серое небо, словно выключенный из реальности. — Его семья — Чоны. Слышали о таких? Богатейшие люди в городе, власть, связи, деньги рекой. Чонгук был их золотым ребёнком. С малых лет проявлял невероятные способности — математика, языки, логика. Выигрывал все соревнования подряд. Родители души в нём не чаяли, возили по всему миру, лучшие школы, лучшие университеты... Знаете, он к тридцати годам уже должен был возглавить семейный бизнес. Чимин слушал, затаив дыхание. Вот почему этот альфа даже сейчас, больной и осунувшийся, держал спину неестественно прямо. Потомственная гордость, вбитая с детства. — А потом рак, — медсестра печально покачала головой. — Родители сначала обезумели от горя. Подняли всех — лучшие клиники Кореи, Японии, США. Частные самолёты, консультации с мировыми светилами. Чонгук прошёл столько химиотерапий, что я уже сбилась со счёта. Но результаты... — она замолчала, поджимая губы. — Плохие? — тихо спросил Чимин. — Очень плохие, — эхом отозвалась медсестра. — Врачи сказали прямо: метастазы, агрессивная форма, прогноз неблагоприятный. И главное — дальше возить его бессмысленно. Организм истощён, каждая транспортировка ухудшает состояние. Сказали: если хотите продлить ему время — оставьте здесь, в покое. Здесь хотя бы стабильно. Она вздохнула и поправила очки. — Отец приходил. Один раз. Кричал на врачей, обвинял их в некомпетентности, требовал немедленной отправки в Штаты. А Чонгук просто лежал и смотрел в потолок. Когда отец вышел, он сказал мне: «Передайте им, что я больше никуда не поеду». — И родители?.. — Чимин уже догадывался об ответе. — Занятые люди, — сухо обронила медсестра. — Бизнес, сделки, репутация. Они оплатили отдельную палату, лучшие лекарства, круглосуточный уход. Но сами... У них нет времени сидеть у постели умирающего сына. Это портит их картину идеальной жизни. Они продолжают присылать деньги. Каждый месяц. Но ни разу больше не приехали. Медсестра замолчала, а Чимин снова посмотрел на Чонгука. Теперь он видел не просто одинокого альфу. Он видел человека, у которого было всё — слава, деньги, любящая семья, блестящее будущее. И который потерял всё в один момент. Болезнь не просто разрушила его тело — она обнажила истину. Деньги не спасают. Власть бессильна. А любовь... любовь оказалась условной. — Он перестал разговаривать с кем-либо месяца три назад, — добавила медсестра. — Просто молчит. Ест, когда приносят. Спит. Смотрит в окно. Ждёт. — Чего ждёт? — прошептал Чимин. Медсестра пожала плечами и пошла дальше по коридору. А Чимин остался стоять, чувствуя, как его омежье сердце разрывается от чужой боли. Он снова посмотрел на Чонгука. Тот по-прежнему не двигался. Высокий, широкоплечий, но уже с заметной худобой под свободной одеждой. Пальцы слегка дрожали — побочный эффект от бесконечных капельниц. И этот запах... горечи, одиночества, угасающей силы. Чимин подумал о Чонине. О том, как брат сказал: «Когда у меня есть ты, даже смерть не страшна». И подумал о том, что у Чонгука нет никого, кто сказал бы ему эти слова. Никого. Совсем. Он глубоко вдохнул и сделал шаг в сторону альфы. Чимин сделал несколько шагов по коридору, но остановился на полпути. Что он скажет? «Привет, я слышал, ты умираешь в одиночестве, давай дружить»? Глупо. Нелепо. Он уже хотел развернуться, когда Чонгук заговорил первым. — Вы всегда приносите так много еды. Голос оказался неожиданно низким, с хрипотцой — то ли от долгого молчания, то ли от лекарств. Чонгук по-прежнему смотрел в окно, даже не повернув головы. — Простите? — Чимин замер. — Вашему брату. Я вижу вас каждый день. Вы таскаете пакеты, как будто пытаетесь накормить целую армию. Чимин не знал, что ответить. Он просто стоял, глядя на отражение Чонгука в оконном стекле — размытое, искажённое, словно призрак. — Ему двадцать, — наконец сказал Чимин. — Мой брат. Чонин. Он любит вкусное. — Чонин, — медленно повторил Чонгук, пробуя имя на вкус. — Хорошее имя. Чистое. Он наконец повернулся. Медленно, экономя силы, опираясь плечом о стену. Теперь Чимин видел его лицо вблизи — осунувшееся, с заострившимися скулами и тёмными кругами под глазами. Но даже сейчас, измождённый болезнью, Чонгук оставался красивым. Той особенной, аристократической красотой, которую не способны стереть ни химиотерапия, ни близость смерти. — А вы? — спросил альфа, и в его пустых глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство. — Почему вы так боитесь, что он умрёт? Вопрос ударил под дых. Чимин открыл рот, но слова застряли в горле. — Я не боюсь, — соврал он. Чонгук чуть приподнял уголок губ — это даже отдалённо не напоминало улыбку. Так, тень эмоции. — Боитесь. У вас глаза мокрые каждый раз, когда вы выходите из его палаты. Я вижу. Мне больше нечем заняться, кроме как смотреть. Чимин сглотнул. От этого альфы исходила странная энергия — смесь прямоты смертельно больного человека и спокойствия того, кто уже всё принял. С ним невозможно было притворяться. — Он всё, что у меня есть, — тихо признался Чимин. — Родители погибли в аварии пять лет назад. Остались только мы вдвоём. Если я потеряю его... — он осёкся, не в силах закончить. Чонгук молчал. Потом медленно перевёл взгляд на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы всё ещё подрагивали — мелкий тремор, который не унять. — У меня было всё, — сказал он безжизненно. — Родители, деньги, будущее. Я выигрывал олимпиады по математике в четырнадцать. В шестнадцать говорил на трёх языках. В двадцать три защитил диплом в Сеульском национальном. Отец говорил — вот мой наследник. Моя гордость. Моя кровь. Он замолчал, глядя в одну точку. — А потом анализы. Диагноз. И гордость превратилась в обузу. Чимин почувствовал, как к глазам подступают слезы. Он смотрел на этого сломленного альфу и видел не наследника корпорации, не сына богатых родителей. Он видел маленького мальчика, который привык, что его любят за достижения. А когда достижений не стало — исчезла и любовь. — Мне жаль, — прошептал Чимин. — Не стоит, — Чонгук снова посмотрел в окно. — Жалость бесполезна. Она ничего не меняет. — А что меняет? Повисла долгая пауза. Казалось, Чонгук не ответит. Но потом его губы дрогнули. — Присутствие, — сказал он едва слышно. — Просто... чтобы кто-то был рядом. Не из-за денег. Не из-за чувства долга. Просто потому, что ты — это ты. А я — это я. Чимин стоял неподвижно, переваривая услышанное. Где-то в груди омежья суть требовала немедленно подойти, обнять, укутать этого альфу в тепло. Но он понимал — Чонгук не примет жалости. Он примет только искренность. — Меня зовут Чимин, — сказал он, делая ещё один шаг. — Пак Чимин. Чонгук снова повернулся к нему. Их глаза встретились — и в этот раз в тёмной глубине мелькнуло что-то живое. — Чон Чонгук, — ответил он. — Но вы, кажется, уже знаете. — Знаю, — кивнул Чимин и вдруг, повинуясь порыву, спросил: — Хотите мандарин? У меня ещё остались. Чонин всё равно не съест всё. Он ждал отказа. Вежливого, холодного, как всё в этом альфе. Но Чонгук медленно перевёл взгляд на пакет в руках Чимина, и что-то в его лице неуловимо смягчилось. — Мандарин, — повторил он. — Я любил их в детстве. Мама чистила мне каждый вечер перед сном. Он замолчал, и Чимин понял — это не просто воспоминание. Это прощание с тем временем, когда всё было правильно. Когда родители были рядом. Когда жизнь имела вкус мандаринов и материнской любви. Чимин молча достал фрукт и начал чистить. Пальцы слегка дрожали, но он старался делать это аккуратно — с той же заботой, с какой чистил для Чонина. А Чонгук просто смотрел. Долго. Пристально. Словно не верил, что кто-то может сделать для него что-то просто так. — Держите, — Чимин протянул очищенный мандарин на ладони. Их пальцы соприкоснулись на секунду. Кожа Чонгука была холодной — неестественно холодной для живого человека. Чимин почувствовал лёгкий электрический разряд и отдернул руку. — Спасибо, — сказал Чонгук, и это короткое слово прозвучало тяжелее любых длинных речей. Он разломил мандарин пополам. Одну половинку положил в рот, а вторую молча протянул обратно Чимину. — Вы тоже ешьте. Вы слишком много отдаёте другим. Так нельзя. Сгорите. Чимин взял дольку. Она была сладкой и немного кислой одновременно — как сама жизнь. Он смотрел на Чонгука и чувствовал, что между ними только что произошло что-то важное. Что-то, чему ещё нет названия. Но что уже начало расти — крошечным ростком в стерильной больничной тишине. — Я приду завтра, — сказал Чимин, отступая к палате Чонина. — В это же время. Вы будете здесь? Чонгук впервые за весь разговор издал звук, похожий на смех — сухой, короткий, как треск сломанной ветки. — Мне некуда идти, Пак Чимин. Я всегда здесь. Эти слова должны были прозвучать горько. Но почему-то в устах Чонгука они прозвучали почти как обещание.

***

Дни потянулись один за другим, похожие и одновременно разные. Чимин жил на три палаты — свою крошечную съёмную квартиру, палату Чонина и палату Чонгука. Утро начиналось в пять. Первая работа — в круглосуточной пекарне через дорогу от больницы. Чимин месил тесто, формовал булочки, вдыхал горячий запах свежей выпечки и думал о том, что через час увидит брата. В восемь он уже мчался в отделение онкологии, прижимая к груди пакет с тёплым хлебом и рисовыми шариками. Потом вторая работа — официантом в кафе с дневной смены до вечера. А вечером — снова больница. Он был похож на белку в колесе, которая бежит из последних сил, потому что остановиться нельзя. Нельзя, когда брат лежит под капельницей. Нельзя, когда лечение стоит денег. Нельзя, когда где-то в соседней палате сидит одинокий альфа, который за весь день ни с кем не обмолвился ни словом. Чимин разрывался. Физически, морально, эмоционально. Его омежья суть требовала быть рядом с обоими — и с Чонином, чья улыбка была смыслом его жизни, и с Чонгуком, чьё молчание разбивало сердце. Он бегал из одной палаты в другую, поправлял одеяла, приносил еду, читал вслух, просто сидел рядом. Иногда ему казалось, что он разрывается на две части, и ни одна не получает достаточно. Но Чонин... Чонин всё понимал. — Хён, — позвал он однажды вечером, когда Чимин в очередной раз вбежал в палату, запыхавшийся после двойной смены. — Сядь. Чимин сел на край кровати, пытаясь отдышаться. Ноги гудели, спина ныла, глаза слипались от усталости. Но он улыбнулся — потому что не улыбаться перед братом было нельзя. — Ты снова работал на двух работах? — Чонин смотрел на него с мягкой укоризной. — Хён, я же просил. Не убивай себя ради меня. — Я не убиваю, — Чимин отмахнулся. — Мне не тяжело. — Ты врал лучше, когда мы были детьми, — Чонин тихо рассмеялся. — Помнишь, как ты говорил маме, что это не ты съел торт, а соседский кот? Чимин замер. Чонин редко вспоминал родителей — слишком больно. Но сейчас, в тусклом свете больничной лампы, его лицо осветилось тёплой, грустной улыбкой. — У тебя лучший брат на свете? — спросил Чимин, пытаясь перевести тему в шутку. — Да, — ответил Чонин без тени иронии. — У меня лучший брат на свете. И я самый счастливый человек, потому что у меня есть ты. Чимин почувствовал, как предательски защипало в глазах. Он наклонился и уткнулся лбом в плечо Чонина. — Я тебя люблю, — прошептал он. — Я знаю, хён. Поэтому я ничего не боюсь. Они сидели так несколько минут. А потом Чонин вдруг спросил: — А тот альфа? Ты снова был у него? Чимин замер, не зная, что ответить. — Я вижу, — продолжил Чонин спокойно. — Ты каждый день к нему заходишь. — Я... — Не оправдывайся, хён. Это хорошо. Ему, наверное, очень одиноко. Я слышал от медсестёр про семью Чонов. Чимин поднял голову и посмотрел на брата. В свои двадцать лет Чонин был мудрее многих взрослых. Болезнь заставила его повзрослеть слишком рано. — Он никому не нужен, — тихо сказал Чимин. — У него столько денег, что можно купить целую больницу. Но никто не приходит. Ни разу за целый год. — Тогда иди к нему, — просто сказал Чонин. — Прямо сейчас. Я всё равно буду играть в телефон, ты же знаешь. Я на новом уровне завис. Чимин колебался, но брат легонько подтолкнул его в плечо: — Иди, хён. Поделись своим теплом. Его у тебя слишком много для одного меня. И Чимин пошёл. Он нашёл Чонгука в том же положении, что и всегда. У окна. В кресле. С книгой на коленях, которую тот не читал — просто держал открытой на одной и той же странице. Пальцы всё так же подрагивали. — Вы не читаете, — сказал Чимин с порога. — Вы наблюдательны, — ответил Чонгук, не оборачиваясь. — Я принёс вам чай. И мандарины. Снова. Чонгук медленно повернул голову. В его тёмных глазах мелькнуло что-то тёплое — едва уловимое, как солнечный луч в пасмурный день. — Вы снова после двух работ, — сказал он, глядя на осунувшееся лицо Чимина. — От вас пахнет кофе и усталостью. — Это плохо? — Это честно, — Чонгук чуть подвинулся, освобождая место рядом. — Садитесь. Вы едва стоите на ногах. Чимин сел. Молча протянул термос с чаем и очищенный мандарин. Чонгук взял и то, и другое. — Чонин говорит, что вы лучший брат на свете, — сказал альфа, и Чимин вздрогнул от неожиданности. — Я слышал, когда проходил мимо его палаты. У вас тонкие стены в этом отделении. И очень слышно, как люди любят друг друга. Чимин почувствовал, как краснеют щёки. — Он преувеличивает. — Нет, — Чонгук покачал головой. — Он говорит правду. Я видел многих людей за этот год. Родственники, которые кричат на больных за то, что те болеют. Дети, которые делят наследство ещё до смерти родителей. Жёны, которые уходят, потому что «не могут смотреть на страдания». А вы... Вы работаете на износ и улыбаетесь так, будто всё хорошо. Это редкость. — Просто я люблю его, — пожал плечами Чимин. — Просто любите, — эхом повторил Чонгук, глядя куда-то в темноту за окном. — «Просто любить» — это самое сложное, что есть в мире. Мои родители тоже меня «любили». Пока я был идеальным сыном. Чимин молчал. Он уже знал, что в такие моменты слова не нужны. Нужно просто быть рядом. Просто сидеть в тишине, пить чай и делить мандарин на двоих. Так они и сидели — два человека, которых свела онкология. Омега, который отдавал всё и ничего не просил взамен. Альфа, который потерял всё и уже не надеялся что-то получить. — Знаете, — вдруг сказал Чонгук, — я уже год ни с кем не разговаривал дольше пяти минут. А с вами мы говорим уже вторую неделю. — Это плохо? — Это странно, — альфа повернулся к Чимину, и их глаза встретились. — Я привык быть один. Я смирился. А теперь... Теперь я жду вас каждый вечер. Сердце Чимина пропустило удар. — Я прихожу к брату, — тихо сказал он. — Нет, — Чонгук слабо улыбнулся. — К брату вы приходите утром и днём. А вечером вы приходите ко мне. Не обманывайте себя, Пак Чимин. Вы из тех людей, которые не могут пройти мимо чужой боли. Даже если эта боль безнадёжна. — Она не безнадёжна, — выпалил Чимин прежде, чем успел подумать. Чонгук моргнул. Впервые за долгое время в его глазах мелькнуло удивление. — Вы правда так думаете? — Я не знаю, что говорят врачи, — честно ответил Чимин. — Но пока вы дышите, пока вы пьёте мой чай и едите мои мандарины — есть надежда. Может быть, не на исцеление. Но на то, что вы не умрёте в одиночестве. Этого уже не случится. Я вам обещаю. В палате повисла тишина — густая, наполненная невысказанными эмоциями. Чонгук смотрел на Чимина так, словно видел его впервые. Словно перед ним сидел не просто уставший омега с двумя работами, а кто-то гораздо более значимый. — Вы странный, — наконец сказал он. — Я знаю, — улыбнулся Чимин. — Вы глупый. Тратите время на безнадёжного. — Возможно. — Вы самый лучший человек, которого я встречал за тридцать лет жизни, — закончил Чонгук, и его голос дрогнул. Чимин ничего не ответил. Он просто подвинулся ближе и положил голову на плечо альфы, чувствуя, как тот напрягся на секунду, а потом медленно расслабился. Так они и сидели — два одиночества, случайно нашедшие друг друга в длинном больничном коридоре. А за окном медленно падал снег — первый в этом году, укрывая белым покрывалом серый город, стирая границы и давая надежду на новое начало.

***

Пак Чимин родился в маленьком приморском городке, где пахло солью, водорослями и свежей рыбой. Их дом стоял на холме — старый, деревянный, с верандой, увитой виноградом. Отец был рыбаком, мать держала небольшую лавку с сувенирами для туристов. Денег никогда не было много, но Чимин не помнил ни одного дня, чтобы чувствовал себя несчастным. Он был первым ребёнком — долгожданным, вымоленным, любимым до дрожи. Мама часто рассказывала, как они с отцом семь лет пытались завести детей, прошли через выкидыши, слёзы, разочарования, а потом появился он — крошечный, розовый, с громким голосом и упрямым взглядом. «Ты был нашим чудом», — говорила мама, заправляя ему чёлку за ухо. Упорство проявилось рано. В три года Чимин учился ходить, падал, разбивал коленки и тут же вставал — снова и снова, пока не пошёл уверенно. В пять — самостоятельно выучил буквы, потому что «хотел читать сам, а не ждать, когда мама освободится». В семь — заявил, что станет лучшим во всём, чтобы родители могли им гордиться. — Ему бы альфой родиться, — смеялся отец, гладя сына по голове. — С таким характером он горы свернёт. — Омеги тоже могут, — возражала мать, подмигивая Чимину. — Правда, солнышко? Чимин кивал, сжимая кулачки. Когда родился Чонин, мир Чимина перевернулся. Ему было восемь, и он помнил тот день до мельчайших подробностей — как пахло в роддоме, как плакал отец от счастья, как мама положила крошечный свёрток ему на колени. — Это твой братик, — сказала она, и голос её звенел от усталости и любви. — Чонин. Пак Чонин. Ты теперь старший. Ты должен заботиться о нём. Чимин смотрел на сморщенное личико, на крошечные пальчики, и чувствовал, как внутри разливается огромное, незнакомое доселе тепло. Он ещё не знал слова «ответственность», но уже ощутил её — тёплую, тяжёлую, правильную. — Я буду, — сказал он серьёзно. — Я всегда буду о нём заботиться. Родители прожили жизнь в любви — той самой, настоящей, из книг и фильмов. Отец каждый вечер приносил матери полевые цветы, которые собирал по дороге с причала. Она вплетала их в волосы и кружилась по кухне, а он смотрел на неё так, словно видел впервые. Чимин часто заставал их танцующими под старое радио — без музыки, просто в тишине, прижавшись друг к другу. Это были моменты, которые он впитывал всей душой, ещё не понимая, что это и есть главный урок его жизни. — Смотри, Чимин-а, — сказал однажды отец, кивая на маму, которая возилась в саду с Чонином на руках. — Вот что важно. Не деньги. Не карьера. А люди, которых ты любишь. Мы с мамой не всегда сможем быть рядом. Но у тебя есть Чонин. А у Чонина — ты. Вы единственные, кто есть друг у друга. Запомни это. — Запомню, — пообещал Чимин. Он вырос безумно светлым. Так говорили все — учителя, соседи, друзья. Не просто улыбчивым или добрым, а именно светлым — будто внутри него горел фонарик, который разгонял тьму вокруг. Омежья суть наградила его эмпатией, способностью чувствовать чужую боль как свою. Но характер — стальной, отцовский — не давал этой эмпатии превратиться в слабость. Чимин не просто сочувствовал. Он действовал. Когда в десять лет соседский мальчик упал с велосипеда и разбил колено, Чимин сам промыл рану, заклеил пластырем и довёл до дома, хотя сам был младше на два года. Когда в школе травили тихого омегу из параллельного класса, Чимин встал перед ним и сказал обидчикам: «Если хотите его ударить, бейте сначала меня». Его побили. Но он встал. И на следующий день пришёл снова. — Ты ненормальный, — сказал тот омега, глядя на синяки Чимина. — Нормальный, — ответил Чимин. — Просто я не люблю, когда кого-то обижают. Родители только улыбались, глядя на выходки старшего сына. Они знали — из него вырастет человек, который не пройдёт мимо чужой беды. Который будет биться до конца. Который не предаст и не бросит. Авария случилась, когда Чимину было двадцать три, а Чонину — пятнадцать. Мокрая трасса, грузовик на встречной, секунда — и мир раскололся. Чимин не спал трое суток после похорон. Он сидел в пустом доме, смотрел на засохшие цветы, которые отец принёс маме за день до смерти, и не мог плакать. Слезы пришли позже — когда Чонин ночью забрался к нему в кровать и прошептал: «Хён, мне страшно. Я не хочу, чтобы ты тоже ушёл». Тогда Чимин обнял брата и дал себе слово. Он заменит ему всех. Он будет отцом, матерью, опорой, защитой. Он сделает всё, чтобы Чонин вырос счастливым. И он делал. Работал на износ, улыбался через силу, откладывал деньги на учёбу брата. А когда Чонину поставили диагноз — тот же, что и у Чонгука, только на более ранней стадии, — Чимин не сломался. Просто стиснул зубы и пошёл вперёд. Потому что сдаваться было нельзя. Потому что он обещал. Сейчас, сидя в полутёмной палате рядом с Чонгуком, Чимин вдруг осознал — он никогда не думал о себе. О своих мечтах, желаниях, о личной жизни. Вся его жизнь была посвящена Чонину. А теперь — ещё и этому альфе, который пах горечью и одиночеством. — О чём вы думаете? — тихо спросил Чонгук, выводя его из задумчивости. — О родителях, — честно ответил Чимин. — О том, что они говорили про любовь. — И что они говорили? — Что любовь — это когда ты не можешь пройти мимо. Даже если больно. Даже если страшно. Даже если кажется, что всё безнадёжно. Чонгук долго молчал, переваривая услышанное. Потом его холодные пальцы накрыли ладонь Чимина — невесомо, почти неощутимо. — Тогда, наверное, то, что вы делаете для брата — это и есть любовь, — сказал он. — Да, — просто ответил Чимин. — Так и есть. За окном по-прежнему падал снег. Чимин смотрел на белые хлопья и думал о том, что родители не ошиблись. Он действительно стал тем, кем должен был стать. Светлым. Упорным. Любящим. Он не прошёл мимо. Не сдался. Не бросил. И теперь, глядя на Чонгука, понимал — его сердце достаточно большое, чтобы вместить ещё одного. Даже если этот один — неизлечимо больной альфа с пустыми глазами и замёрзшими руками. Даже если это разобьёт его сердце в конце. Потому что Пак Чимин не умел иначе.

***

Вечерело. Больничный коридор погрузился в тихий полумрак, лишь приглушённый свет ламп над постом медсестёр разливался по линолеуму желтоватыми лужами. Чонгук стоял у приоткрытой двери в палату Чонина и смотрел. Он не планировал подглядывать. Просто проходил мимо — врачи рекомендовали ходить хотя бы по десять минут в день, чтобы мышцы не атрофировались окончательно. Но у двери он замер, не в силах отвести взгляд. Чимин сидел на краю кровати, спиной к двери. Его ладони мягко, ритмично скользили по плечам Чонина — он делал массаж. Брат лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и что-то невнятно бормотал. — Расслабься, Чонин-а, — голос Чимина звучал тихо, убаюкивающе. — Мышцы зажаты после капельницы. Если не разминать, будет больно. — Ты лучше любого массажиста, хён, — пробормотал Чонин. — Честно. Тебе надо было в медицину идти. — Я и так в медицине, — улыбка слышалась в голосе Чимина. — Только не дипломированной. Его пальцы двигались бережно, почти невесомо, но при этом точно — он знал каждую точку, каждую мышцу, каждое место, которое болело у брата после долгих часов лежания под капельницами. Омежья натура читалась в каждом движении — забота, растворённая в прикосновениях, превращённая в почти искусство. Чонгук стоял, прислонившись к дверному косяку, и чувствовал, как что-то внутри переворачивается. Он видел многое в своей жизни. Роскошь. Власть. Деньги. Удовольствия, доступные единицам. Но такого — простого, искреннего, самоотверженного тепла — он не видел никогда. И память невольно отмотала назад. --- Чон Чонгук родился с золотой ложкой во рту. В буквальном смысле — его первая ложка для прикорма была изготовлена из чистого серебра на заказ, с выгравированным семейным гербом. Особняк в районе Ханнам-дон, три этажа, бассейн с подогревом, штат прислуги из десяти человек. Отец владел строительной корпорацией, мать заседала в совете директоров крупнейшего благотворительного фонда. Чонгук был единственным ребёнком — наследником, принцем, центром вселенной. Ему никогда ничего не запрещали. В пятнадцать лет он впервые попробовал виски. Не тайком, как обычные подростки, а открыто — в кабинете отца, куда его пригласили «поговорить по-мужски». Отец сам налил ему бокал дорогого односолодового скотча, двадцатипятилетней выдержки, и сказал: «Ты уже взрослый, сын. Пора учиться разбираться в хороших вещах». Чонгук выпил. На вкус было горько и обжигающе, но он не поморщился. Он быстро учился. В шестнадцать — первая омега. Вернее, не первая — к тому моменту он уже целовался с половиной одноклассниц из элитной частной школы. Но полноценно — в шестнадцать. Это случилось на вечеринке в честь его дня рождения, которую родители устроили в загородном поместье. Девушка была старше на три года, дочерью какого-то дипломата, с томным взглядом и алыми губами. Она сама подошла к нему, сама взяла за руку, сама увела в одну из гостевых спален. Чонгук не чувствовал ничего особенного — только любопытство и лёгкое опьянение от собственной власти. Он мог делать всё, что захочет. А хотел он многого. В семнадцать — школа. Элитная академия для детей из богатых семей. Чонгук был не просто учеником — он был королём. Высокий, плечистый, с накачанным телом, которое он строил в персональном тренажёрном зале особняка. Омеги сохли по нему стайками, альфы уважали или боялись. Он учился блестяще — схватывал на лету, читал в три раза быстрее сверстников, говорил на корейском, английском, японском и китайском. Учителя ставили его в пример, родители хвастались им на званых ужинах, а сам Чонгук воспринимал это как должное. Однажды он побил одного альфу из выпускного класса. Тот был старше на два года, крупнее, но Чонгук не колебался ни секунды. Причина — выпускник домогался до омеги-первокурсника, зажимая его в углу спортивного зала. Чонгук случайно увидел, зашёл, молча отодвинул омегу в сторону и одним ударом сломал обидчику нос. Потом ещё два — в челюсть и в солнечное сплетение. — Ещё раз увижу — убью, — сказал он спокойно, вытирая разбитые костяшки о форменный пиджак. Омега потом благодарил его, плакал, пытался взять за руку. Чонгук отстранился. Он сделал это не ради благодарности. Просто терпеть не мог, когда сильные обижают слабых. Это было единственное, что вызывало у него настоящую ярость. В восемнадцать он забил первое тату. Потом второе, третье. Рукав на правой руке — дракон, обвивающий цветущую ветку сакуры. Родители поморщились, но ничего не сказали. Чонгук всегда был лучшим — в учёбе, в спорте, в музыке. Он играл на фортепиано, пел, занимался боксом и фехтованием, знал языки, разбирался в искусстве и винах. Татуировки были лишь штрихом к его образу — образу идеального сына, который позволяет себе быть диким, но остаётся безупречным. Он курил. Пил. Менял партнёров. Иногда — по два за ночь. Устраивал гонки на спортивных машинах по ночному Сеулу. Прыгал с парашютом. Покорял скалы. Его жизнь напоминала фейерверк — яркий, шумный, дорогой. Родители смотрели и восхищались. — Ты лучший выбор, который мы сделали, — говорил отец, хлопая его по плечу. — Ты превзойдёшь меня. Корпорация будет твоей, и ты поднимешь её на новый уровень. — Ты наша гордость, — вторила мать, поправляя бриллиантовое колье на шее. — Единственный, неповторимый. Чонгук верил им. Потому что как может быть иначе? Он действительно был лучшим. Он привык быть лучшим. Это было его сутью, его кислородом, его правдой. А потом в двадцать девять лет мир рухнул. Сначала — слабость. Необычная, необъяснимая. Потом — потеря веса, ночная потливость, боль в костях. Анализы. Ещё анализы. Биопсия. Вердикт. — Злокачественное новообразование, агрессивная форма. Метастазы. Прогноз... Чонгук не дослушал. Он сидел в кабинете лучшего онколога Сеула, смотрел на свои руки, которые ещё вчера держали штангу в сто килограммов, и не узнавал их. Они дрожали. Родители сначала развили бурную деятельность. Частные самолёты, консультации в США, Японии, Германии. Химиотерапия — бесконечная, выматывающая, превращающая сильное тело в пустую оболочку. Но когда врачи сказали «поздно» и «бессмысленно», энтузиазм родителей иссяк. Они вернулись к своим делам. Бизнес не ждёт. Репутация не терпит пауз. Умирающий сын — это печально, но что поделать. Чонгук остался один. Лучший выбор, единственный, неповторимый — он лежал в стерильной палате и понимал, что был не сыном. Был инвестицией. Проектом. И когда проект провалился, инвесторы ушли. --- Сейчас, стоя у двери и глядя на Чимина, Чонгук чувствовал, как в груди что-то сжимается. Зависть? Восхищение? Боль? Этот омега — уставший, осунувшийся, с мозолями на пальцах от двух работ — обладал тем, чего у Чонгука не было никогда. Настоящей любовью. Не за достижения, не за успехи, не за титулы. Просто так. Потому что Чонин — это Чонин. Потому что брат — это брат. Чимин не просил ничего взамен. Не ждал благодарности. Он просто отдавал. Каждый день. Каждую минуту. Всего себя. Чонгук опустил взгляд на свои дрожащие руки. На татуировки, которые теперь казались глупыми. На вены, выступающие сквозь истончившуюся кожу. Сколько у него было — и как мало на самом деле он имел. — Чонгук-щи? — Чимин заметил его и обернулся. — Вы что-то хотели? Альфа поднял голову. Встретился с тёплым, чуть уставшим взглядом омеги. — Ничего, — сказал он тихо. — Просто проходил мимо. — Заходите, — Чимин улыбнулся своей светлой, открытой улыбкой. — Я как раз заканчиваю. Хотите чай? Чонгук хотел. Не чая. Он хотел ещё немного побыть рядом с этим странным, удивительным человеком, который не был ему ни братом, ни любовником, ни должником. Просто — человеком, который не прошёл мимо. — Хочу, — сказал он, делая шаг в палату. И впервые за долгое время его губы дрогнули в чём-то похожем на настоящую улыбку.

***

Четыре месяца. За это время можно привыкнуть к чему угодно — к боли, к лекарствам, к стерильному запаху больницы. Но Чонгук не мог привыкнуть к Чимину. Точнее, он не мог привыкнуть к тому, что Чимин всё ещё рядом. Он помнил, как поначалу ждал подвоха. Каждый вечер, когда Чимин заходил в его палату с неизменным термосом чая и мандаринами, Чонгук думал: «Ну всё, сегодня он не придёт. Ему надоест. Он поймёт, что я безнадёжен». Но Чимин приходил. День за днём. Неделя за неделей. Месяц за месяцем. И где-то на исходе четвёртого месяца Чонгук поймал себя на мысли, от которой перехватило дыхание. Он ждал Чимина не как пациента ждёт сиделку. Не как одинокий человек ждёт случайного собеседника. Он ждал его так, как ждут любимого человека. Это осознание ударило под дых. Чонгук лежал без сна в три часа ночи, смотрел в потолок и прокручивал в голове последние недели. Когда он начал искать Чимина глазами? Когда перестал просто принимать его присутствие и начал нуждаться в нём? Когда его сердце начало пропускать удары при звуке знакомых шагов в коридоре? Он сам начал писать первым. Сначала — короткие сообщения: «Как дела?», «Вы сегодня придёте?». Потом — длиннее. Он ловил себя на том, что проверяет телефон каждые пять минут, ожидая ответа. Что улыбается, глядя на экран, когда видит входящее сообщение от Чимина. Что сохраняет каждую фотографию, которую тот присылает — закат из окна пекарни, смешного кота на улице, своё отражение в зеркале лифта с подписью «уставший, но живой». Он начал искать его повсюду. Выходил в коридор именно в то время, когда Чимин обычно приходил к Чонину. Садился у окна, откуда просматривался вход в отделение. Ждал. Он начал расспрашивать Чонина. Сначала это было невинно: «Твой брат всегда такой заботливый?», «Он не устаёт?». Чонин, умный не по годам, быстро раскусил его интерес, но ничего не сказал — только улыбался хитро и отвечал подробно, с явным удовольствием. — Хён обожает клубничное молоко, — рассказывал он, пока Чонгук делал вид, что просто коротает время. — Серьёзно, это его слабость. Может выпить литр за раз. А ещё он боится высоты. Представляете? Такой сильный, а на третий этаж по лестнице поднимается с закрытыми глазами. — Боится высоты, — повторял Чонгук, запоминая. — И пауков. Очень боится пауков. Один раз увидел в ванной, закричал так, что соседи прибежали. А ещё он любит старые дорамы. Те, где много страданий и всё заканчивается хорошо. И коллекционирует всякие мелочи — билетики из кино, засушенные цветы, фантики от конфет. Сентиментальный очень. Чонгук впитывал каждое слово. Клубничное молоко, боязнь высоты и пауков, любовь к дорамам, сентиментальность. Он складывал эти детали в голове, как пазл, и картинка становилась всё более чёткой, объёмной, живой. Он узнал, что Чимин не любит грозу, потому что в детстве молния ударила в их дом. Что обожает готовить, но сам почти не ест — всё отдаёт Чонину. Что мечтал стать танцором, но бросил учёбу, когда не стало родителей. Что у него аллергия на пыльцу берёзы. Что он поёт в душе и думает, что никто не слышит. Что его любимое время года — весна, любимый цвет — жёлтый, любимая книга — «Маленький принц». Чонгук запоминал всё. Чимин становился его лучиком света. Без преувеличений. В серой, стерильной, пропитанной болью больнице этот омега был единственным источником тепла. Когда Чимин входил в палату, воздух менялся — становился легче, чище, словно кто-то открывал форточку в душное помещение. Чонгук начал улыбаться. Сначала — рефлекторно, в ответ на улыбку Чимина. Потом — сам. Он замечал это с удивлением: уголки губ сами ползли вверх, когда Чимин рассказывал что-то смешное или просто смотрел своим тёплым взглядом. Он начал открываться. Рассказывать то, чего не рассказывал никому — о детстве, которое на самом деле было позолоченной клеткой. О родителях, которые любили его как проект. О страхе, который он испытывал каждую ночь, понимая, что умирает в одиночестве. О том, как плакал впервые за десять лет, когда понял, что никто не придёт. Чимин слушал. Не перебивал. Не жалел — просто был рядом. И от этого становилось легче. — Знаете, — сказал как-то Чонгук, — я думал, что жил полной жизнью. Вечеринки, путешествия, острые ощущения. А теперь понимаю — я просто бежал. От себя. От пустоты внутри. — А сейчас? — спросил Чимин. — Сейчас я остановился. И впервые увидел, что на самом деле важно. Он не сказал: «Это вы». Но посмотрел так, что слова были не нужны.

***

— Чон Чонгук-щи, — доктор Ким перелистнул страницу в планшете и поднял глаза на пациента. — У меня для вас новости. Чонгук сидел в кресле, машинально потирая предплечье. Он приготовился к худшему. За четыре месяца он привык, что новости всегда плохие. — Ваши анализы, — доктор сделал паузу, и вдруг его губы растянулись в улыбке, — улучшаются. Чонгук замер. — Что? — Показатели крови стали лучше. Воспалительные маркеры снизились. Опухолевые маркеры показывают отрицательную динамику. Это не ремиссия, не ждите чудес, но... — доктор отложил планшет и посмотрел на Чонгука поверх очков. — Ваш организм начал бороться. А знаете, что самое интересное? Чонгук молчал, боясь поверить. — Ваш нерв успокоился. Мы проверяли кортизол, адреналин — гормоны стресса. Они пришли в норму. Вы начали думать о чём-то хорошем. И тело отреагировало. — Думать о чём-то хорошем, — повторил Чонгук. — Именно. Психоэмоциональное состояние напрямую влияет на иммунную систему. Вы перестали быть в постоянном стрессе. Появился кто-то или что-то, что даёт вам силы. Доктор Ким улыбнулся, и в его глазах мелькнуло понимание. Он давно работал в онкологии и видел разное. Видел, как пациенты угасали, теряя надежду. И видел, как они оживали, когда находили причину жить. — Продолжайте в том же духе, — сказал он, поднимаясь. — И передайте мою благодарность вашему омеге. Тому, который с мандаринами. — Он не мой, — тихо ответил Чонгук. — Пока что, — бросил доктор через плечо и вышел из палаты. Чонгук остался один. Он сидел и смотрел на свои руки — те самые, которые ещё вчера дрожали без причины. Сегодня они были спокойны. Почти не тряслись. Анализы улучшаются. Организм борется. Нерв успокоился. Он думал о Чимине. О его улыбке. О том, как тот поправляет волосы, когда нервничает. Как смеётся, прикрывая рот ладошкой. Как пахнет — не духами, а чем-то тёплым, домашним, уютным. О том, как его ладони касаются плеч Чонина — бережно, любяще, нежно. Чонгук вдруг понял: он хочет, чтобы эти руки коснулись его. Не как пациента. Не как друга. А как мужчины. Как альфу, который... Который влюбился. Впервые за тридцать лет Чон Чонгук влюбился по-настоящему. Не в красивую картинку, не в доступное тело, не в статус или положение. А в человека. В его душу. В его свет. Он достал телефон и написал Чимину: «Вы сегодня придёте? Я узнал хорошие новости. Хочу поделиться». Ответ пришёл через минуту: «Конечно приду!!! Ждите, буду после смены. И поздравляю с хорошими новостями!!!» Три восклицательных знака. Чонгук улыбнулся, глядя на экран. Чимин всегда ставил слишком много восклицательных знаков. Словно не мог сдержать эмоции даже в сообщениях. Чонгук откинулся на подушку и закрыл глаза. Он думал о том, что скажет Чимину. Может быть, не сегодня. Может быть, позже. Но когда-нибудь он обязательно скажет. «Вы стали моим лучиком света. Вы — причина, по которой я снова хочу жить». В тот вечер Чонгук ждал его особенно сильно. Он не сидел у окна, не лежал в кровати — он ходил по палате. Взад-вперёд. Пять шагов до двери, пять обратно. Пальцы больше не дрожали, но сердце колотилось так, словно он пробежал марафон. Он репетировал слова. Прокручивал фразы. Отбрасывал их. Начинал заново. «Чимин-щи, я должен вам кое-что сказать...» — нет, слишком официально. «Чимин, ты мне нравишься...» — слишком просто. «Я люблю тебя...» — слишком рано. Или не рано? Сколько времени у него вообще осталось? Месяц? Год? Пять лет? Имеет ли он право молчать, когда каждая минута может стать последней? Он так погрузился в свои мысли, что вздрогнул, когда дверь открылась. — Я пришёл! — Чимин впорхнул в палату, раскрасневшийся с мороза, с неизменным пакетом и термосом. — На улице такой снег, я думал, автобус застрянет. Вы не представляете, я бежал от остановки, как сумасшедший... Он замолчал, заметив выражение лица Чонгука. — Что-то случилось? Чонгук стоял посреди палаты, сжимая и разжимая кулаки. В горле пересохло. Все заготовленные слова вылетели из головы. — Случилось, — сказал он хрипло. — Сядьте, пожалуйста. То есть сядь. Можно на «ты»? Чимин медленно опустился на край кровати, не сводя с него встревоженных глаз. Поставил пакет на пол. Термос зажал в ладонях, словно ища опору. — Ты меня пугаешь, Чонгук. Что случилось? Анализы? Врач сказал что-то плохое? — Нет. Анализы хорошие. Всё хорошо. Просто... — он глубоко вдохнул и выдохнул, собираясь с духом. — Просто я должен тебе кое-что сказать. И я боюсь, что если не скажу сейчас, то не скажу никогда. Он подошёл ближе. Опустился на корточки перед Чимином — так, что их лица оказались на одном уровне. В тёмных глазах альфы плескалось столько эмоций, что Чимин замер, не в силах отвести взгляд. — Четыре месяца, — начал Чонгук. — Четыре месяца ты приходишь ко мне каждый вечер. Приносишь чай. Чистишь мандарины. Сидишь рядом. Слушаешь. Терпишь моё молчание, мои истерики, мою боль. Ты работаешь на двух работах, спишь по четыре часа, но всё равно находишь время для меня. И я не понимаю почему. — Потому что... — Подожди, дай закончить. Я долго думал. Сначала я думал, что ты просто очень добрый. Что тебе жаль меня. Что это омежья натура — заботиться о больных. Потом я думал, что ты видишь во мне замену брата — ещё одного человека, которого нужно спасти. Я придумывал объяснения, потому что не мог поверить... — его голос дрогнул. — Не мог поверить, что кто-то может быть рядом просто так. Без выгоды. Без причины. Без условий. Чонгук замолчал, глядя на свои руки. Потом поднял взгляд — прямой, открытый, полный решимости. — Ты стал моим лучиком света, Чимин. В этой серой больнице, в этой безнадёжной жизни, в этом теле, которое меня предало, — ты единственное, что имеет смысл. Я начал ждать тебя. Сначала просто как собеседника. Потом — как друга. А потом я поймал себя на том, что проверяю телефон каждые пять минут. Что улыбаюсь, когда вижу твоё имя на экране. Что запоминаю каждую мелочь о тебе — что ты любишь клубничное молоко, что боишься высоты и пауков, что коллекционируешь билетики из кино, что поёшь в душе и думаешь, что никто не слышит. Чимин тихо ахнул. — Откуда ты... — Чонин рассказал. Я спрашивал. Я хотел знать о тебе всё. Потому что... — Чонгук снова замолчал, собираясь с силами. — Потому что я влюбился в тебя, Пак Чимин. По-настоящему. Так, как не любил никогда и никого. Не за что-то. Не почему-то. Просто — в тебя. В палате повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как снег бьётся в оконное стекло. Чимин сидел неподвижно, и только глаза — широко распахнутые, влажные — выдавали его потрясение. Чонгук продолжил, потому что остановиться теперь было невозможно: — Я знаю, что я неизлечимо болен. Знаю, что мой прогноз — это лотерея. Что я могу прожить год, а могу — десять лет, и никто не даст гарантий. Я знаю, что у тебя есть Чонин, и он — твой приоритет, и это правильно. Я ничего не прошу. Я не прошу быть со мной. Не прошу обещаний. Не прошу ответственности. Я просто хочу, чтобы ты знал. Ты изменил меня, Чимин. Ты вернул мне желание жить. Врач сказал, что мои анализы улучшаются, потому что я перестал быть в стрессе. Потому что появился кто-то, кто даёт мне силы. Этот кто-то — ты. Он медленно, осторожно взял Чимина за руку. Холодные пальцы коснулись тёплой ладони. — Я люблю тебя. И если у меня осталось немного времени, я хочу провести его с тобой. Даже если просто как друг. Даже если просто как пациент, к которому ты приходишь по вечерам. Мне достаточно просто видеть тебя. Просто знать, что ты есть. Он замолчал, выдохся. Опустил голову, всё ещё сжимая руку Чимина. Ждал ответа. Ждал приговора. А Чимин... Чимин плакал. Беззвучно. Слёзы текли по щекам, капали на больничное одеяло, а он даже не пытался их вытирать. — Ты... — прошептал он. — Ты правда думаешь, что я приходил к тебе из жалости? Чонгук поднял голову. — Чонгук, я работаю на двух работах. Я сплю по четыре часа. Я разрываюсь между больницей, пекарней и кафе. И ты думаешь, что я делал это из жалости? Что я тратил свои единственные свободные часы на человека, который мне безразличен? Он всхлипнул и вдруг рассмеялся — нервно, с надрывом. — Я тоже влюбился. Давно. Кажется, в тот самый день, когда ты взял у меня половину мандарина и сказал, что я слишком много отдаю другим. Ты посмотрел на меня, и я... я пропал. Теперь пришла очередь Чонгука замереть. — Что? — Я люблю тебя, Чон Чонгук. Глупый, безнадёжный, самый лучший альфа на свете. Я люблю тебя не за твои деньги, не за твоё прошлое, не за твои победы. Я люблю тебя за то, какой ты сейчас. За твою силу. За твою честность. За то, как ты смотришь на снег. За то, как ты держишь мандарин. За то, как ты сказал мне не сгорать. За всё. Чонгук смотрел на него, не веря. Потом его губы дрогнули — и он улыбнулся. Той самой, настоящей улыбкой, которая появилась у него только благодаря Чимину. — Ты серьёзно? — Я никогда не был серьёзнее. Чимин подался вперёд и обнял его — крепко, порывисто, утыкаясь носом в плечо альфы. Чонгук замер на секунду, а потом обнял в ответ, чувствуя, как тёплые ладони гладят его спину, как чужое сердце бьётся где-то рядом, как горячие слёзы пропитывают ткань больничной пижамы. — Я думал, что умру в одиночестве, — прошептал он. — Не умрёшь, — ответил Чимин. — Ни в одиночестве, ни вообще. Твои анализы улучшаются, помнишь? Ты будешь жить, Чон Чонгук. Ради меня. Ради Чонина. Ради себя. — Ради нас? — Ради нас. Они сидели обнявшись посреди больничной палаты, и за окном падал снег — тихо, невесомо, укрывая всё новым слоем белизны. Чистый лист. Новая глава. Начало. А через час Чонгук взял Чимина за руку и повёл в палату к Чонину. Тот оторвался от телефона и посмотрел на них — заплаканных, улыбающихся, держащихся за руки. — Ну наконец-то, — сказал Чонин с облегчением. — Я уж думал, вы никогда не признаетесь. Хён, имей в виду — я ваш главный свидетель. И шафер на свадьбе. Чимин покраснел, Чонгук хмыкнул, а Чонин довольно улыбнулся. В палате №307 впервые за долгое время смеялись все трое. И этот смех был громче любых диагнозов, сильнее любых прогнозов, ярче любых больничных ламп. Потому что там, где есть любовь, всегда есть надежда. Вечер был тихим, морозным и удивительно спокойным. Такой вечер, когда даже больничные стены кажутся менее давящими, а воздух — менее стерильным. Чимин задержался дольше обычного. Чонин уже спал, накачанный лекарствами и убаюканный вечерней сказкой, которую Чимин читал ему нараспев, пока голос не охрип. А Чонгук... Чонгук просто ждал. Они сидели в его палате вдвоём. Свет был выключен — горел только ночник у кровати, отбрасывая мягкие оранжевые тени на стены. Чимин сидел на краю постели, поджав под себя ноги. Чонгук — рядом, чуть ближе, чем обычно. Их плечи почти соприкасались. Между ними стояла кружка с остывшим чаем, которую никто не пил уже полчаса. Разговор тёк медленно, перескакивая с темы на тему. О детстве. О звёздах, которых не видно из-за городских огней. О том, как Чимин однажды полез на дерево за котёнком и застрял там на два часа, потому что боялся спускаться. Чонгук смеялся — тихо, грудью, и этот звук казался Чимину лучшей музыкой. — Ты невероятный, — вдруг сказал Чонгук, и смех оборвался. — Что? — Ты невероятный человек, Пак Чимин. Ты свалился в мою жизнь, как метеорит. И я даже не понял, как перестал дышать без тебя. Чимин повернулся к нему и замер. Чонгук смотрел на него так, как никогда раньше. В тёмных глазах плясали отблески ночника, и в них читалось всё — нежность, страх, желание, благоговение. Так смотрят на что-то драгоценное. На чудо. На свет. — Чонгук... — Можно? — спросил альфа почти шёпотом, и его рука медленно поднялась к лицу Чимина. Кончики пальцев коснулись щеки — легко, невесомо, словно спрашивая разрешения. — Можно я тебя поцелую? Чимин не ответил словами. Он просто подался вперёд, сокращая расстояние. Их губы встретились — мягко, осторожно, трепетно. Первый поцелуй был похож на первый снег за окном. Такой же тихий, такой же нежный, такой же обещающий что-то новое и прекрасное. Чонгук целовал его, сдерживая дрожь в пальцах. Чимин отвечал, закрыв глаза и растворяясь в ощущении. Это было не похоже ни на что, что Чонгук испытывал раньше. У него были десятки, может, сотни поцелуев в прошлой жизни — жадных, страстных, мимолётных. Но этот... Этот был другим. За ним стояло не желание обладать, а желание беречь. Не страсть, а любовь. Не похоть, а трепет. Чимин пах чаем и мандаринами, и чем-то ещё — чем-то тёплым, родным, неуловимым. И Чонгук подумал, что если бы ему дали выбор — дышать или целовать Чимина, он бы выбрал второе. Потому что без Чимина дыхание всё равно не имело смысла. Они отстранились не сразу. Лбами прижались друг к другу, и в тишине палаты слышалось только их дыхание — сбившееся, частое, общее на двоих. — Я люблю тебя, — прошептал Чонгук, и эти слова прозвучали как молитва. Как клятва. Как самое важное, что он когда-либо говорил. — Я тоже тебя люблю, — ответил Чимин, и его голос дрожал. — Очень. Так, что страшно. — Не бойся, — Чонгук погладил его по щеке большим пальцем, стирая одинокую слезинку. — Я здесь. Я с тобой. Я никуда не уйду. И Чимин поверил. Потому что в этот вечер, в этой палате, под светом одного-единственного ночника, слова Чонгука звучали не как обещание, а как констатация факта. Снег за окном продолжал падать, заметая старые раны и рисуя новый путь — их общий путь, который они теперь пройдут вместе.

***

Полгода. Шесть месяцев с того вечера, когда снег падал за окном, а два сердца наконец нашли друг друга в стерильной больничной тишине. Шесть месяцев, за которые мир Чонгука перевернулся — и на этот раз не в бездну, а к свету. Доктор Ким стоял перед ним, держа в руках последние результаты анализов, и не мог сдержать улыбки. Он видел много чудес в своей практике, но это... это было нечто особенное. — Чон Чонгук-щи, — сказал он, и голос его дрогнул от волнения. — Ваши показатели... Я не люблю разбрасываться громкими словами, но вы в шаге от ремиссии. Девяносто девять процентов. Организм отреагировал на лечение так, как мы даже не смели надеяться. Опухолевые маркеры почти в норме. Метастазы уменьшились настолько, что мы можем говорить о частичной регрессии. Если динамика сохранится, через месяц-два мы сможем официально констатировать ремиссию. Чонгук сидел на кровати и молчал. Просто смотрел на врача, на бумаги в его руках, на солнечный свет, льющийся из окна. Полгода назад он готовился умирать. А теперь... — Это чудо, — прошептал он. — Это наука, — поправил доктор Ким, но тут же добавил: — И любовь. В вашем случае — и то, и другое. Я никогда не видел, чтобы пациент так менялся. Ваш омега, Чимин-щи... он буквально вернул вас к жизни. Я позвоню вашим родителям. Думаю, они должны знать. Чонгук поморщился. Родители. За полгода они не приехали ни разу. Ни звонка. Ни сообщения. Деньги приходили исправно, но ни слова лично. Он уже смирился с этим. Почти.

***

Через два дня они появились. Чонгук сидел в кресле у окна — том самом, где когда-то проводил часы в одиночестве. Теперь рядом стояла вторая кружка, из которой пил Чимин, и лежала книга, которую они читали вслух по вечерам. Дверь открылась, и в палату вплыли они. Мать — всё такая же элегантная, в дизайнерском костюме, с идеальной укладкой и бриллиантами в ушах. Отец — высокий, широкоплечий, с властным лицом и цепким взглядом. От них пахло дорогим парфюмом и деньгами. Чонгук смотрел на них и чувствовал только пустоту. — Сынок! — мать бросилась к нему, прижала к груди, и Чонгук машинально обнял её в ответ. — Это чудо! Дар от Вселенной! Я знала, я верила, я молилась! — Мы получили звонок от доктора Кима, — отец стоял чуть поодаль, но его глаза блестели. — Я всегда знал, что ты справишься. Ты Чон Чонгук. Наш сын. Глава империи и будущий владелец корпорации. Это было ожидаемо. Сама судьба не властна тронуть тебя. Ты наша гордость. Чонгук слушал и не узнавал этих людей. Где они были, когда он лежал под капельницами и молил небеса о смерти? Где они были, когда он разучился улыбаться? Где они были, когда он хоронил себя заживо? — Я ещё не полностью поправился, — сказал он ровным голосом. — Пока рано говорить о возвращении в бизнес. Мне нужно время. — Конечно, конечно, — закивала мать. — Главное — ты жив. Ты выздоравливаешь. Остальное подождёт. Дверь снова открылась. Чимин зашёл в палату с привычным пакетом — чай, мандарины, клубничное молоко для себя и рисовые шарики для Чонина. Он замер на пороге, увидев незнакомых людей. Потом вежливо поклонился. — Простите, я не знал, что у вас гости. Я зайду позже. — Нет, — Чонгук встал и шагнул к нему. — Останься. Познакомься с моими родителями. Доктор Ким, который как раз зашёл проверить показатели, улыбнулся и сказал, указывая на Чимина: — А вот и главное лекарство Чон Чонгука. Без преувеличения. Если бы не этот омега, вашего сына, возможно, уже не было бы с нами. Он был с ним каждый день на протяжении полугода. Ухаживал, поддерживал, кормил, верил. Именно благодаря ему анализы пошли вверх. Родители переглянулись. Повисла неловкая пауза. — Омега? — переспросила мать, оглядывая Чимина с головы до ног. В её взгляде читалось недоумение. Чимин стоял в своей простой одежде — джинсы, свитер, старенькое пальто, которое он не менял уже третью зиму. В руках — пакет с едой из дешёвого магазина. Никакой косметики, никаких украшений, никакого статуса. Просто уставший омега, который работал на двух работах. — Да, — твёрдо сказал Чонгук. — Пак Чимин. Мой омега. Родители не сказали ни слова. Мать натянуто улыбнулась. Отец поджал губы. — Что ж, — отец поправил запонки на манжетах и взглянул на часы. — У меня дела. Нужно возвращаться в офис. Сын, мы очень рады, что ты идёшь на поправку. Позже поговорим. — Да-да, — подхватила мать, подхватывая сумочку. — Пусть наш сын полностью поправится. Тогда и поговорим обо всём. Сейчас главное — твоё здоровье. Они вышли в коридор, и дверь за ними закрылась. Чонгук смотрел им вслед с тяжёлым чувством. Чимин подошёл и взял его за руку. — Ты в порядке? — Да, — ответил Чонгук, сжимая его ладонь. — Теперь — да. Но в коридоре разворачивался совсем другой разговор. Мать остановилась у лифта и повернулась к отцу. Её лицо, только что излучавшее материнскую любовь, стало холодным и расчётливым. — Ты видел? — тихо спросила она. — Омега. Какой-то мальчик из низов. Сиделка у соседней палаты. — Видел, — отец нажал кнопку лифта и сложил руки на груди. — Пока Чонгук болен, это можно терпеть. Пусть ухаживает. Главное, чтобы сын поправился. — А потом? — мать прищурилась. — Ты же понимаешь, что этот омега не пара нашему сыну? Чонгук — наследник корпорации. У него должно быть будущее. Новая жизнь. Достойная партия. Статусная омега или женщина из хорошей семьи, с положением, с деньгами, с фамилией. — Разумеется, — кивнул отец. — Я уже думал об этом. У Ли, наших партнёров, есть дочь — красивая, образованная, из прекрасной семьи. Идеальный вариант. — Или племянница госпожи Ким, — добавила мать. — Я слышала, она только что вернулась из Оксфорда. Вот это уровень. А этот... — она брезгливо поморщилась, — мальчик с пакетом. Сиделка. Работает на двух работах. Что он может дать нашему сыну? — Ничего, — отрезал отец. — Поэтому, как только Чонгук полностью поправится, мы это прекратим. Пусть пока он думает, что это любовь. Больным нужна поддержка. Но когда он вернётся в строй, мы найдём способ убрать этого омегу. Деньги, угрозы — неважно. Главное, чтобы Чонгук вернулся к нормальной жизни. К своему кругу. — А если Чонгук не согласится? — мать нервно теребила ремешок сумки. — Согласится, — жёстко сказал отец. — Когда поймёт, что поставлено на карту. Корпорация, наследство, репутация. Это отрезвляет. А сейчас пусть выздоравливает. И пусть этот омега пока будет рядом. В конце концов, мы можем быть ему благодарны. Но не настолько, чтобы пускать в семью. Лифт открылся. Они вошли внутрь, и двери закрылись за ними. А в палате Чонгук обнимал Чимина, уткнувшись носом в его макушку, и думал о том, что никогда не позволит никому встать между ними. Что бы ни задумали его родители, он не отдаст своё счастье. Потому что Чимин — не просто «сиделка из соседней палаты». Он — его свет. Его спасение. Его любовь. И ни деньги, ни статус, ни родительские амбиции этого не изменят. Но Чонгук пока не знал, какие планы уже зреют в головах его семьи. И не знал, что самая трудная битва ещё впереди.

***

Месяц спустя после приезда родителей Чонгука выписали из больницы. Не насовсем — ему ещё предстояли регулярные обследования, поддерживающая терапия и наблюдение. Но он больше не был привязан к больничной койке, к капельницам, к серым стенам, которые стали ему вторым домом за почти два года. Он снова мог дышать. По-настоящему. Полной грудью. В первый же день после выписки он снял квартиру. Не огромный пентхаус, как раньше, а просторную, светлую квартиру с панорамными окнами в тихом районе Сеула. Без прислуги, без лишней роскоши. Только он, его мысли и его надежды. Родители предлагали вернуться в особняк, но Чонгук отказался. Вежливо, но твёрдо. Ему нужно было своё пространство. Своя жизнь. Свой путь. И Чимин. Чимин был частью этого пути. Теперь, когда больничные стены перестали быть единственным местом их встреч, Чонгук словно заново открывал мир. И он хотел делить этот мир с Чимином. Каждую минуту. Каждую секунду. Каждый вдох. Понедельник. Чимин только закончил утреннюю смену в пекарне и собирался бежать в кафе, когда телефон завибрировал. Сообщение от Чонгука: «Я внизу. У тебя есть час до следующей смены. Поехали». Чимин выбежал на улицу и увидел его — высокого, в тёмном пальто, уже не такого худого, как в больнице. Мышцы постепенно возвращались, плечи снова разворачивались в ту самую мощную линию, которую Чимин помнил по старым фотографиям. Чонгук стоял, прислонившись к чёрному автомобилю, и улыбался. Его волосы отросли, стали гуще — и он снова был тем самым альфой, от которого захватывало дух. — Куда мы едем? — запыхавшись, спросил Чимин. — В мир, — загадочно ответил Чонгук и открыл перед ним дверь. Оказалось — в Национальный музей современного искусства. Чонгук водил его по залам, рассказывал о художниках, о направлениях, о том, как менялось искусство на протяжении веков. Чимин слушал, открыв рот. Он никогда не был в музеях — не потому что не хотел, а потому что не было ни времени, ни денег, ни возможности. А теперь он стоял перед огромным полотном, и альфа, который знал об искусстве всё, тихо объяснял ему смысл каждого мазка. — Откуда ты всё это знаешь? — прошептал Чимин. — У меня было хорошее образование, — пожал плечами Чонгук. — Но раньше я ходил сюда один. И это было скучно. С тобой — по-другому. Среда. Спортзал. Чонгук медленно, осторожно возвращался к тренировкам. Врачи разрешили лёгкие нагрузки, и он использовал любую возможность, чтобы восстановить форму. Чимин сидел на скамейке, смотрел, как альфа поднимает штангу, и нервничал. — Может, хватит? Ты перенапряжёшься. — Я в порядке, — Чонгук опустил штангу и повернулся к нему. — Но если ты будешь сидеть с таким лицом, я точно перенапрягусь. Расслабься. Лучше иди сюда. — Зачем? — Подержишь меня. Для баланса. Чимин фыркнул, но подошёл. И конечно, никакого баланса не понадобилось — Чонгук просто обнял его, притянул к себе, и они стояли посреди пустого зала, пропахшего железом и потом, и это было самое романтичное место на земле. Пятница. Чимин опаздывал на смену. Снова. Он метался по квартире, натягивая форму, и ворчал в трубку: — Чонгук, меня уволят! Я уже третий раз за эту неделю прошу подменить смену! Ты понимаешь, что мне нужно платить за лечение Чонина, за квартиру, за... — Я заплачу тебе больше, — перебил его голос в трубке. — В два раза. Нет, в сто процентов больше. Просто будь рядом. Чимин замер с форменной рубашкой в руках. — Ты с ума сошёл. Я не возьму у тебя деньги. — А я не предлагаю. Я нанимаю тебя, — в голосе Чонгука слышалась улыбка. — Официально. Будешь моим личным консультантом по вопросам счастья. — Такой должности не существует. — Теперь существует. Я только что её создал. Чимин рассмеялся. Он смеялся всё чаще в последнее время — и это было лучшее лекарство для них обоих. Воскресенье. Они гуляли по набережной реки Хан. Солнце клонилось к закату, окрашивая воду в золотые и розовые тона. Чимин держал в руках клубничное молоко, которое Чонгук купил ему в ларьке, и чувствовал себя абсолютно, совершенно, непозволительно счастливым. — Знаешь, — сказал он, глядя на реку, — это похоже на свидание. Чонгук повернулся к нему и приподнял бровь. — Похоже? А что, по-твоему, это? — Ну... мы просто гуляем... — Чимин, — Чонгук остановился и взял его за руку, — мы встречаемся. С того самого дня, когда я признался тебе в любви в больничной палате. С того самого дня, когда ты ответил мне взаимностью. Мы не просто гуляем. Мы вместе. Ты — мой омега. Я — твой альфа. Это отношения. Чимин замер. Потом медленно, неуверенно улыбнулся. — Мы встречаемся? — Уже полгода. Ты не заметил? — Я думал... я думал, мы просто... — Ты думал, что мы просто друзья, которые целуются при каждой встрече? — Чонгук склонил голову набок. — Друзья, которые спят в обнимку? Друзья, которые говорят друг другу «я тебя люблю»? Чимин покраснел до кончиков ушей. — Я не знал... то есть, я не был уверен... ты никогда не говорил... — Чимин, — Чонгук шагнул ближе и взял его лицо в ладони. — Я люблю тебя. Ты мой партнёр. Моя пара. Мы встречаемся с того момента, как ты сказал мне «я тоже тебя люблю». Договорились? — Договорились, — прошептал Чимин, и его глаза наполнились слезами. Счастливыми. Чонгук поцеловал его — прямо там, на набережной, под золотым закатным небом. Мимо шли люди, но им было всё равно. Они были вдвоём во всём мире, и этого было достаточно. Вечером они сидели в палате у Чонина, пили чай и рассказывали ему о прогулке. Чонин слушал, улыбался и вставлял ехидные комментарии, от которых Чимин заливался краской, а Чонгук хохотал в голос. Это была жизнь. Настоящая, полная, счастливая жизнь. И Чонгук знал, что больше никогда не останется один. Потому что рядом был Чимин — его свет, его чудо, его любовь. А Чимин знал, что больше никогда не будет просто сиделкой для брата или чужим человеком в чужой палате. Потому что рядом был Чонгук — его альфа, его опора, его будущее. И они шли вперёд. Вместе. День за днём. Свидание за свиданием. Поцелуй за поцелуем.

***

Вечер начинался как сказка. Чонгук прислал сообщение ещё утром: «Сегодня в семь. Я заеду. Надень что-нибудь белое». Чимин прочитал и улыбнулся, чувствуя, как сердце заходится в предвкушении. Он уже привык к сюрпризам своего альфы, но каждый раз они заставали его врасплох. Чёрный автомобиль остановился у входа в один из самых дорогих ресторанов Сеула. Чимин вышел, и ветер подхватил полы его белой шёлковой рубашки. Белые брюки, белые туфли — он светился в вечерних сумерках, словно лунный луч. Чонгук вышел следом — весь в чёрном, высокий, широкоплечий, с хищной грацией выздоравливающего альфы. Они были как инь и ян. Как свет и тьма. Как две половины одного целого. — Мы сюда? — Чимин оглядел фасад ресторана. — Тут же бронь за месяц. — Я арендовал его целиком, — просто сказал Чонгук, подавая ему руку. — Сегодня здесь только мы. Зал ресторана был пуст. Только один стол у панорамного окна, сервированный с безупречным вкусом. Свечи, хрусталь, белые розы в высокой вазе. Скрипач в углу играл что-то нежное, едва слышное. Чимин оглядывался по сторонам, не веря своим глазам. — Ты безумец, — прошептал он. — Да, — согласился Чонгук, отодвигая для него стул. — Безумец, влюблённый в тебя. Они ели, пили вино, разговаривали обо всём и ни о чём. О том, как Чонин сегодня смеялся над новой шуткой. О том, как врач снова похвалил анализы Чонгука. О том, что скоро весна и хорошо бы съездить к морю. Простые слова, но в них было столько тепла, столько жизни, столько общего будущего. Когда с едой было покончено, скрипач сменил мелодию. Заиграл вальс — медленный, тягучий, обволакивающий. Чонгук поднялся и протянул руку. — Потанцуй со мной. — Я не умею вальсировать, — честно признался Чимин. — Я научу. Просто держись за меня. Я поведу. Он взял Чимина за руку, притянул к себе, и они закружились по пустому залу. Сначала неловко, сбивчиво — Чимин наступал на носки туфель и тихо ругался. Но через минуту он расслабился, доверился, и танец стал плавным, как течение реки. Чимин прижался щекой к груди Чонгука и слышал биение его сердца. Ровное, сильное, живое. Ту-тук. Ту-тук. Ту-тук. Это биение было лучшей музыкой на свете. Оно обещало жизнь. Обещало будущее. — Ты слышишь? — прошептал он. — Твоё сердце... Оно такое сильное. — Оно бьётся для тебя, — ответил Чонгук, и его губы коснулись макушки Чимина. Он поцеловал его волосы, вдохнул их запах — запах чая, мандаринов и чего-то неуловимо родного. — Ты пахнешь домом, Чимин. Моим домом. — Ты стал смыслом моей жизни, — сказал Чонгук, не прекращая кружить его в танце. — Когда я лежал в больнице, я думал, что умру. А потом пришёл ты. И я понял — я не могу умереть. Потому что ты есть. Ты спас меня от смерти, Чимин. Ты — моя жизнь. Чимин поднял голову, и их губы встретились. Поцелуй был нежным, трепетным, полным благодарности и обещаний. Но когда Чонгук попытался отстраниться, Чимин тихо застонал ему в губы, и этот звук пронзил альфу насквозь. — Ты соблазняешь меня, — выдохнул Чонгук, и его голос стал ниже, хриплее. — Смотри. Он взял руку Чимина и прижал к своему паху. Под тканью брюк уже набухало возбуждение — твёрдое, горячее, требовательное. Чимин вздрогнул, почувствовав его размер даже через одежду. Щёки залились румянцем. — Я... — он запнулся, но руку не отдёрнул. — Я не специально. — Ты прекрасен, когда смущаешься, — Чонгук провёл большим пальцем по его скуле. — Я еле сдерживаюсь. Ты даже не представляешь, как сильно я тебя хочу. Чимин поднял на него глаза. В них больше не было смущения. Только решимость и желание — глубокое, искреннее, такое же сильное, как у альфы. — Тогда не сдерживайся, — сказал он тихо. — Я тоже тебя хочу. Следующие несколько минут слились в одно размытое пятно. Чонгук бросил несколько купюр на стол, схватил Чимина за руку и повёл к выходу. Ресторан находился на первом этаже отеля — Чонгук предусмотрел всё. Они почти бежали через холл, не обращая внимания на персонал. Лифт. Двери закрылись, и Чонгук прижал Чимина к зеркальной стене. Его губы впились в шею омеги — жадно, горячо, с лёгким прикусом. Язык чертил влажные дорожки по коже, зубы прихватывали нежную плоть, оставляя метки. Чимин застонал громче, запрокинув голову. — Чонгук... о боже... Чонгук... — Произноси моё имя, — прорычал альфа, покрывая поцелуями его ключицы. — Ещё. Я хочу слышать, как ты стонешь моё имя. Двери лифта открылись. Номер. Огромная кровать, панорамные окна на ночной Сеул, приглушённый свет. Но они ничего не замечали. Одежда летела на пол — белая рубашка Чимина, чёрный пиджак Чонгука, брюки, бельё. Ткани, пуговицы, шорох — всё смешалось в вихре нетерпения. Когда они остались полностью обнажёнными, Чимин опустил взгляд и замер. Член Чонгука возвышался на фоне его живота — длинный, толстый, с набухшими венами и влажной головкой. Альфа был полностью возбуждён, и его размер внушал трепет. — Он... огромен, — прошептал Чимин, чувствуя, как внутри всё сжимается от смеси страха и желания. Чонгук улыбнулся — той самой, хищной, собственнической улыбкой альфы, который знает, чего хочет. — А ты прекрасен, — ответил он, скользя взглядом по обнажённому телу омеги. — Мой омега. Мой прекрасный, совершенный омега. Иди ко мне. Он шагнул вперёд, и их тела соприкоснулись — кожа к коже, жар к жару. Чонгук подхватил Чимина под бёдра, поднял, и омега обхватил его талию ногами. Член альфы упёрся в его ягодицы, скользнул между ними, и оба застонали от этого контакта. — Хочу тебя, — выдохнул Чонгук, неся его к кровати. — Так долго хотел. С первого дня, когда ты дал мне мандарин. — Так возьми, — прошептал Чимин, обнимая его за шею. — Я твой. Весь. Полностью. Чонгук опустил его на шёлковые простыни, навис сверху, и их губы снова встретились. Ночь только начиналась, и она обещала быть долгой, жаркой и наполненной любовью. Настоящей. Исцеляющей. Той, ради которой стоило жить. Чонгук опустил Чимина на шёлковые простыни, и на мгновение замер, просто глядя на него. Омега лежал перед ним — раскрытый, трепещущий, с припухшими от поцелуев губами и расширенными от желания зрачками. Белая кожа словно светилась в приглушённом свете номера, и Чонгук подумал, что никогда не видел ничего более прекрасного. — Ты даже не представляешь, что делаешь со мной, — прошептал он, проводя ладонью по груди Чимина, чувствуя, как бьётся его сердце. Быстро-быстро, словно птица в клетке. — Представляю, — ответил Чимин, и его голос дрожал. — То же, что и ты со мной. Чонгук наклонился и начал целовать его. Медленно, тягуче, смакуя каждый сантиметр кожи. Губы скользили по шее, задерживаясь на ямочке между ключицами. Язык чертил влажные узоры по груди, обводил соски, заставляя их твердеть. Чимин выгибался навстречу, стонал, запускал пальцы в волосы альфы и прижимал его ближе, ближе, ещё ближе. — Не торопись, — шептал Чонгук, хотя сам едва сдерживался. — Я хочу запомнить тебя всего. Каждый сантиметр. Каждый звук. Он спускался ниже — поцелуи на рёбрах, на животе, на внутренней стороне бёдер. Чимин дрожал под ним, как натянутая струна. Его член уже стоял, прижимаясь к животу, влажный от смазки. Омега был готов — его тело само говорило об этом, истекая естественной смазкой, раскрываясь, приглашая. — Чонгук, пожалуйста... — взмолился Чимин. — Я не могу больше ждать. — Мой нетерпеливый омега, — альфа поднялся выше и поцеловал его в губы. — Хорошо. Сначала — нежно. Он приставил головку ко входу и начал входить. Медленно, миллиметр за миллиметром, давая телу Чимина привыкнуть к его размеру. Омега зажмурился, закусил губу, и из горла вырвался протяжный стон — смесь боли и наслаждения. — Ты такой тугой, — прошептал Чонгук, чувствуя, как стенки сжимаются вокруг него. — Такой горячий. Потерпи немного. Сейчас станет легче. Он двигался бережно, ловя каждый всхлип, каждое движение бровей. Его пальцы гладили бёдра Чимина, успокаивали, расслабляли. И когда омега наконец выдохнул и подался навстречу, Чонгук начал двигаться. Медленные, глубокие толчки — такие, от которых искры летят из глаз, а пальцы сжимают простыни. Чимин обхватил его ногами, прижимая к себе, и они двигались в едином ритме, как волны океана. — Я люблю тебя, — шептал Чонгук между поцелуями. — Я люблю тебя, Чимин. Мой свет. Моя жизнь. — И я тебя... ах... я тебя тоже... Но когда Чимин расслабился окончательно, когда его тело приняло альфу полностью, Чонгук изменил ритм. Он вышел почти полностью и вошёл снова — резко, сильно, властно. Чимин вскрикнул — но не от боли. От наслаждения. Его пальцы вцепились в плечи альфы, оставляя следы. — Ещё, — простонал он, запрокидывая голову. — Пожалуйста, ещё... Чонгук рыкнул и перевернул его на живот. Приподнял бёдра, поставил на колени и вошёл сзади — глубоко, до самого основания. Чимин застонал громко, почти закричал, чувствуя, как огромный член заполняет его до предела. — Ты такой огромный, — выдохнул он, сжимая простыни в кулаках. — Я чувствую тебя всего... везде... — Ты создан для меня, — Чонгук наклонился и покрывал поцелуями его спину, плечи, шею. — Мой идеальный омега. Он брал его властно, сильно, но даже в этой власти было столько любви, что у Чимина слёзы наворачивались на глаза. Альфа целовал его везде — за ухом, где бился пульс, в изгиб шеи, в плечо, в лопатки. Его губы не оставляли ни одного участка кожи без внимания. — Я хочу, чтобы все знали, что ты мой, — прошептал Чонгук, и его голос стал низким, вибрирующим. — Можно? Чимин понял. Метка. Настоящая, альфья метка, которая свяжет их навсегда. Он повернул голову и встретился с глазами Чонгука — тёмными, горящими, полными обожания. — Да, — прошептал он. — Я хочу быть твоим. Навсегда. Чонгук наклонился к изгибу его шеи, туда, где кожа была особенно нежной. Лизнул это место, заставив Чимина задрожать. А потом вонзился зубами — не больно, но ощутимо, проникая сквозь кожу, оставляя вечный отпечаток. Связывая их души воедино. Чимин закричал — но это был крик чистого экстаза. По телу прошла волна жара, перед глазами вспыхнули искры. Он чувствовал, как связь формируется — невидимая нить, протянувшаяся от сердца к сердцу. Он стал частью Чонгука. А Чонгук стал частью его. — Моя пара, — выдохнул альфа, зализывая ранку. — Моя единственная. Он перевернул Чимина обратно на спину, чтобы видеть его лицо. Вошёл снова — теперь ещё глубже, ещё полнее. Их пальцы переплелись. Глаза встретились. Чонгук двигался, наращивая темп, и Чимин стонал его имя снова и снова, как молитву. — Чонгук... Чонгук... я сейчас... — Давай, родной. Кончи для меня. Чимин выгнулся дугой, и оргазм накрыл его с головой. Он выплеснулся на свой живот, на грудь, содрогаясь всем телом. Чонгук сделал ещё несколько глубоких толчков и кончил следом, изливаясь внутрь омеги горячими струями, заполняя его до краёв. Они лежали, переплетённые, обессиленные, счастливые. Чонгук гладил волосы Чимина, целовал его лоб, щёки, губы. Чимин прижимался к нему, чувствуя, как узел на шее пульсирует в такт сердцу. — Ты моя пара, — прошептал Чонгук. — Теперь никто не разлучит нас. Никто. — Никто, — эхом отозвался Чимин. — Я люблю тебя. — И я тебя. За окнами ночного Сеула загорались огни, город жил своей жизнью, а в номере отеля двое людей держали друг друга в объятиях. Они прошли через боль, одиночество и страх. И нашли свет. Нашли дом. Нашли смысл. Друг в друге. Навсегда.

***

Утренний свет пробивался сквозь плотные шторы, рисуя золотые полосы на шёлковых простынях. Чимин проснулся первым — медленно, нехотя, словно выплывая из тёплого моря снов. Тело приятно ныло, каждая мышца напоминала о прошедшей ночи. Он повернул голову и замер. Чонгук спал рядом. Обнажённый. Прекрасный. Одеяло сползло до пояса, открывая широкую грудь, рельефный живот, татуировки, которые вились по руке драконом среди цветущей сакуры. Утренний свет смягчал черты его лица, делал их почти юношескими — ни следа той тяжести, что лежала на нём в больнице. Сейчас он был просто мужчиной. Сильным, здоровым, живым. Чимин вдруг осознал, что они оба абсолютно голые. Что ночью было всё — признания, поцелуи, метка. Метка! Он осторожно коснулся шеи, нащупал пульсирующий узелок, и лицо залилось краской. Воспоминания нахлынули разом — властные руки, глубокие толчки, губы, шепчущие его имя, зубы, вонзающиеся в кожу. Он спрятал лицо в ладонях, чувствуя, как горят щёки. — Боже мой, — прошептал он. — Мы правда это сделали... — Правда. Голос Чонгука был хриплым со сна. Чимин вздрогнул и выглянул сквозь пальцы. Альфа уже не спал — он лежал, подперев голову рукой, и смотрел на своего омегу с такой нежностью, что у Чимина перехватило дыхание. — Ты такой красивый, когда смущаешься, — сказал Чонгук, и его губы растянулись в улыбке. — Особенно по утрам. Особенно в моей постели. — Я не смущаюсь, — соврал Чимин, всё ещё красный как помидор. — Конечно, — Чонгук потянулся к нему, обхватил за талию и притянул к себе. — Именно поэтому ты прячешь лицо. Он убрал ладони Чимина, открывая его лицо, и начал целовать. Легко, невесомо — в лоб, в кончик носа, в щёки, в уголки губ. Чимин зажмурился, чувствуя, как смущение отступает, уступая место теплу. А потом губы Чонгука нашли метку — ту самую, на изгибе шеи, где кожа всё ещё была чувствительной после укуса. Чимин тихо застонал. — Моя метка, — прошептал Чонгук, целуя узелок. — Ты теперь мой. Навсегда. — Ты специально меня смущаешь, — Чимин слабо толкнул его в плечо. — Нет, — Чонгук оторвался от его шеи и заглянул в глаза. — Я говорю правду. Он погладил Чимина по щеке, и его взгляд стал серьёзным. Глубоким. В нём плескалась целая вселенная — благодарность, страсть, обожание. — Я безумно люблю тебя, — сказал он. — Ты даже не представляешь насколько. До тебя я думал, что любовь — это сделка. Ты — мне, я — тебе. Услуга за услугу. Но ты... ты просто отдавал. Без условий. Без ожиданий. Ты заботился обо мне, когда я был никем. Когда у меня не было ничего, кроме больничной пижамы и пустоты внутри. Ты полюбил меня не за деньги, не за статус, не за прошлое. Ты полюбил меня просто так. — Чонгук... — Подожди, дай договорить. Я просыпаюсь каждое утро и благодарю вселенную за то, что ты есть. За то, что ты зашёл в мою палату. За то, что ты дал мне мандарин. За то, что ты остался, когда все ушли. Ты спас меня, Чимин. Не таблетками. Не химией. Ты спас меня своей любовью. И я клянусь, что каждый день своей жизни я буду любить тебя так же сильно. Больше. Бесконечно. Чимин слушал, и слёзы текли по его щекам. Но это были не горькие слёзы. Это были слёзы счастья — чистого, светлого, невероятного. — Я тоже безумно люблю тебя, — прошептал он. — Ты — лучшее, что случилось со мной. Ты и Чонин. Вы — моя семья. Чонгук обнял его крепко, прижимая к себе, и они лежали так — голые, уязвимые, настоящие. Связанные меткой. Связанные любовью. Связанные выбором быть вместе. — Знаешь, — пробормотал Чимин куда-то в его плечо, — а ты всё ещё огромный. Во всех смыслах. Чонгук замер на секунду, а потом расхохотался — громко, искренне, заливисто. Его смех разлетелся по номеру, отражаясь от стен, и Чимин тоже засмеялся. Они лежали в постели, голые и счастливые, и смеялись, как дети. Как два человека, которые нашли друг друга вопреки всему. — Я люблю тебя, Пак Чимин, — сказал Чонгук, отсмеявшись. — А я тебя, Чон Чонгук. Утро только начиналось, а впереди у них была целая жизнь. Чонгук приподнялся на локте и посмотрел на Чимина долгим, изучающим взглядом. Его омега лежал на смятых простынях — раскрасневшийся после смеха, с припухшими от поцелуев губами, с меткой на шее, которая алела на бледной коже. Солнечный свет золотил его волосы, рассыпанные по подушке, и Чонгук почувствовал, как внутри снова поднимается жаркая волна желания. — Я хочу повторить, — сказал он низким голосом. Чимин моргнул: — Что? Прямо сейчас? — Прямо сейчас. Чонгук не дал ему времени на ответ. Он наклонился и поцеловал метку — ту самую, которую поставил ночью. Губы коснулись чувствительного узелка, и Чимин тихо застонал. Альфа улыбнулся, чувствуя, как тело омеги отзывается на его прикосновения. — Ты уже готов для меня, — прошептал он, скользнув ладонью по бедру Чимина. — Я чувствую. И правда — омега был влажным, раскрытым, трепещущим. Их связь после метки обострила все ощущения. Теперь они чувствовали друг друга иначе — глубже, ярче, полнее. Каждое прикосновение отдавалось электрическим разрядом. Чонгук вошёл сразу — глубоко, до самого основания. Властно. Без предупреждения. Чимин вскрикнул, его спина выгнулась, а пальцы вцепились в плечи альфы. — Вот так, — выдохнул Чонгук, начиная двигаться. — Ты чувствуешь меня? Чувствуешь, как я глубоко? — Да... да... — Чимин задыхался. Ритм был сильным, уверенным, собственническим. Чонгук брал его так, словно хотел доказать что-то — не Чимину, а самой вселенной. Что этот омега принадлежит ему. Что никто и никогда не встанет между ними. Что их связь нерушима. — Ты мой, — прорычал он, прикусывая мочку уха Чимина. — Скажи это. — Я твой, — простонал омега. — Только твой. — Ещё. — Я твой, Чонгук. Весь. Полностью. Навсегда. А потом Чимин улыбнулся. Это была не улыбка смущения или растерянности. Это была улыбка чистого, безграничного счастья. Его глаза сияли, губы приоткрылись, на щеках играл румянец. Он смотрел на Чонгука — своего альфу, свою пару, свою любовь — и улыбался так, словно держал в ладонях целый мир. Чонгук замер на мгновение, поражённый этой улыбкой. — Ты счастлив, — прошептал он. — Да, — ответил Чимин. — Я самый счастливый омега на свете. Потому что у меня есть ты. Чонгук застонал и снова впился в его губы. Его движения стали быстрее, глубже, и теперь они двигались как одно целое — сплетённые телами, связанные душами, единые во всём. И когда оргазм накрыл их одновременно, Чимин продолжал улыбаться, принимая альфу в себя, чувствуя, как горячее семя заполняет его. Они лежали, обессиленные, но Чимин всё ещё улыбался, глядя в потолок. Чонгук повернул голову и посмотрел на него. — О чём ты думаешь? — О том, что я чуть не прошёл мимо тебя, — сказал Чимин. — В тот день, когда мы встретились в коридоре. Я мог просто уйти. Но не ушёл. — Я рад, — прошептал Чонгук, целуя его плечо. — И я рад, — Чимин повернулся к нему и коснулся ладонью щеки. — Знаешь, что сказал бы мой отец? Он сказал бы: «Чимин-а, вот видишь? Не проходи мимо. Никогда не проходи мимо чужой боли. Потому что там, где боль, там может быть и любовь». Чонгук молчал. Он просто прижал Чимина к себе крепче, уткнулся лицом в его волосы и закрыл глаза. За окнами шумел Сеул, начинался новый день, а в номере отеля двое людей лежали в объятиях друг друга. Они прошли через ад и выбрались. Они нашли свет. И теперь этот свет будет с ними всегда. Потому что любовь — это не просто чувство. Это выбор. Каждое утро. Каждый день. И они его сделали.

***

Чимин лениво потянулся в объятиях Чонгука, чувствуя, как приятно ноет каждая мышца. Солнце уже поднялось выше, заливая номер тёплым золотым светом. Он бросил взгляд на часы на прикроватной тумбочке — и замер. — О боже! Он подскочил на кровати, едва не свалившись на пол. Восемь сорок семь. Его смена в пекарне начиналась в девять. Если он опоздает, администраторша Ли точно его уволит — она и так косо смотрела на него последние недели из-за всех этих «срочных дел». — Мне надо на работу! — Чимин заметался по номеру, собирая разбросанную одежду. — Единственная работа, которая у меня осталась! В кафе уже предупредили, что если я ещё раз опоздаю — выгонят! А если меня выгонят и из пекарни, мне нечем будет платить за лечение Чонина! Он натянул брюки, прыгая на одной ноге, и уже схватил рубашку, когда сильная рука обхватила его за талию и утянула обратно в кровать. — Какая ещё работа? — голос Чонгука звучал низко, с ленцой, но в нём слышались властные нотки. Чимин трепыхнулся, пытаясь вырваться: — Чонгук, я серьёзно! Отпусти! Меня правда уволят! — Никто тебя не уволит, — альфа прижал его к себе крепче, зарываясь носом в волосы. — Ты не понимаешь, я... — Чимин, — Чонгук развернул его к себе лицом и заглянул в глаза, — мы только что занимались любовью. Впервые за целый год. После всего, через что мы прошли. После больницы, страха, разлук. Твоё место сейчас здесь. В моей постели. В моих руках. — Но работа... — Подождёт. Мир подождёт. Всё подождёт. Чонгук одной рукой удерживал Чимина, а второй потянулся к телефону на тумбочке. Набрал номер, который знал наизусть, и приложил трубку к уху. — Алло, госпожа Ли? Это Чон Чонгук. Да, тот самый. Пак Чимин сегодня не выйдет на смену. Нет, он не болен. Он со мной. Этого достаточно. Да. И ещё — если вы его уволите, я куплю вашу пекарню и превращу её в кофейню для бездомных. Хорошего дня. Он бросил трубку на тумбочку и повернулся к ошарашенному Чимину. — Всё. Теперь ты свободен. — Ты... ты... — Чимин открывал и закрывал рот. — Ты позвонил моей начальнице?! — Да. — И сказал, что я с тобой?! — Да. — Она же теперь будет думать... — Она будет думать то, что есть на самом деле, — Чонгук поцеловал его в лоб. — Что ты принадлежишь мне. Что ты моя пара. Что твоё место — рядом со мной. А не у печи за копейки. Чимин смотрел на него, всё ещё сжимая в руках рубашку, которую так и не успел надеть. А потом его плечи опустились, напряжение ушло, и он рассмеялся. — Ты невыносимый. — Я знаю, — Чонгук улыбнулся. — Но ты всё равно меня любишь. — Люблю, — вздохнул Чимин, отбрасывая рубашку обратно на пол. — Хотя ты только что разрушил мою карьеру пекаря. — Я построю тебе новую. Лучшую. Что хочешь. Свою пекарню. Или танцевальную студию — ты же мечтал танцевать. Всё, что пожелаешь. Чимин притих. Об этом он не рассказывал никому, кроме Чонина. О своей детской мечте, похороненной под грузом ответственности. — Откуда ты знаешь про танцы? — Чонин рассказал, — просто ответил Чонгук. — Я же говорил — я спрашивал. Я хотел знать о тебе всё. Он притянул Чимина обратно в кровать, укрыл одеялом и обнял. — А теперь спи. Ты устал. У тебя была долгая ночь. Вернее, долгий год. — Но... — Чимин. — Ладно, — омега сдался и прижался к груди альфы, чувствуя, как веки наливаются тяжестью. — Только полчаса. — Конечно, — Чонгук поцеловал его макушку. — Полчаса. Через пять минут Чимин уже спал, уткнувшись носом в его плечо. Чонгук лежал без сна, перебирая его волосы и глядя в потолок. Он думал о том, сколько ещё предстоит сделать. О родителях, которые обязательно попытаются встать между ними. О Чонине, которому нужна лучшая клиника. О будущем, которое теперь, впервые за долгое время, имело смысл. Но сейчас, в это тихое утро, всё было идеально. Его омега спал в его объятиях, и это было единственное, что имело значение.

***

Прошёл месяц. Самый счастливый месяц в жизни Чимина. Месяц, когда он просыпался в объятиях Чонгука, засыпал, прижавшись к его груди, и знал — он дома. Они проводили вместе почти каждую минуту. Чонгук, казалось, боялся выпустить его из виду хоть на секунду. Он провожал его до больницы, когда Чимин шёл к Чонину. Ждал в кафе напротив, пока тот освободится. Забирал после смен. Иногда просто сидел в коридоре онкологического отделения, пока Чимин был у брата — не хотел уходить далеко. — Ты как приклеенный, — смеялся Чимин. — Я боюсь, что ты исчезнешь, — отвечал Чонгук серьёзно. — Один раз я уже чуть не потерял всё. Второго раза не будет. Его анализы пришли в норму. Доктор Ким, улыбаясь, сообщил, что можно говорить о ремиссии. — Но я бы рекомендовал ещё несколько месяцев поддерживающей терапии, — добавил он. — Для полной уверенности. Организм прошёл через ад, ему нужно время на восстановление. Никаких стрессов, никаких перегрузок, регулярные обследования. — Я прослежу, — твёрдо сказал Чимин. — Я знаю, — кивнул доктор. — С таким лекарством, как вы, ему ничего не страшно. Родители Чонгука приезжали дважды. Оба раза — с фальшивыми улыбками, которые не достигали глаз. Они смотрели на Чимина как на временное неудобство. Как на пятно на дорогом костюме. Как на ошибку, которую нужно исправить. — Сынок, когда ты вернёшься домой? — спрашивала мать, поправляя бриллиантовое колье. — Особняк пустует. Твоя комната ждёт тебя. — Мой дом там, где Чимин, — отвечал Чонгук. Отец поджимал губы, но молчал. Чонгук знал этот взгляд. Взгляд стратега, который ждёт удобного момента. Он знал своих родителей слишком хорошо, чтобы не понимать — они что-то замышляют. Но он также знал, что никогда не позволит им встать между ним и Чимином. Однажды вечером, когда они сидели на балконе своей квартиры, глядя на огни Сеула, Чонгук сказал: — Я знаю, что они не примут тебя. Знаю, что они попытаются нас разлучить. Чимин напрягся. — И что ты будешь делать? — Ничего, — Чонгук взял его за руку. — Потому что я никогда тебя не оставлю. Ты стал смыслом моей жизни, Чимин. Когда я умирал в одиночестве, они прислали деньги и забыли обо мне. А ты был рядом. Ты вытащил меня с того света. Я всё отдам — деньги, наследство, корпорацию, имя, всё. Лишь бы ты был рядом. — Чонгук... — Я серьёзно. Если они поставят меня перед выбором — семья или ты, я выберу тебя. Не раздумывая ни секунды. Чимин смотрел на него и видел, что это не просто слова. В глазах альфы горела решимость. Та самая, которая когда-то позволила ему выжить. Они жили прекрасно. Строили планы. Гуляли по вечерам. Смотрели старые дорамы, которые так любил Чимин. Чонгук учился готовить — получалось плохо, но Чимин ел и хвалил. Они были счастливы. По-настоящему, без оглядки, без страха. Но в последние дни что-то изменилось. Чимин всё чаще задерживался в больнице. Чонину стало хуже. Показатели, которые держались стабильно, вдруг поползли вниз. Врачи говорили осторожно — «обострение», «корректировка лечения», «нужно наблюдение». Но в их глазах Чимин видел то, чего боялся больше всего. Неуверенность. Он сидел у кровати брата часами. Держал его за руку. Читал вслух. Рассказывал о Чонгуке, о их планах, о том, как они втроём поедут к морю, когда Чонин поправится. — Ты только борись, — шептал он, целуя брата в висок. — Пожалуйста, борись. Я буду ждать тебя. Мы с Чонгуком будем ждать. Ты нужен нам. Ты нужен мне. Ты — моя семья. Он целовал его лоб, гладил поредевшие волосы, поправлял одеяло. Его омежье сердце разрывалось от боли. Он столько раз спасал других — Чонгука, Чонина. Но сейчас он не мог ничего сделать. Только ждать. Только верить. Только надеяться. Чонин однажды открыл глаза и посмотрел на брата долгим, спокойным взглядом. Его лицо было бледным, губы пересохли, но на них играла слабая, едва заметная улыбка. — Хён, — сказал он тихо. — Я хочу тебе кое-что сказать. — Я слушаю, — Чимин подался ближе, сжимая его ладонь. — Если я умру... — начал Чонин. — Нет! — Чимин вскинулся. — Не говори так! Ты будешь жить! Ты... — Хён, послушай, — Чонин чуть сжал его пальцы в ответ. — Послушай меня. Я не боюсь. Правда. Я давно уже не боюсь. Чимин замер. — Когда у меня есть ты, даже смерть не страшна. Помнишь, я говорил это? Это правда. Но теперь у тебя есть не только я. У тебя есть Чонгук-хён. И он... он хороший. Он любит тебя. Он позаботится о тебе. — Чонин... — Если я умру, — продолжил Чонин, и его голос стал ещё тише, — всё будет хорошо. С тобой всё будет хорошо. Потому что Чонгук-хён будет рядом. Потому что ты не останешься один. И я... я могу уйти добровольно. Без страха. Зная, что мой хён в надёжных руках. Чимин разрыдался. Он упал лицом на грудь брата и плакал, сотрясаясь всем телом, пока Чонин слабой рукой гладил его по волосам. — Не смей, — шептал Чимин сквозь слёзы. — Не смей говорить так. Ты будешь жить. Ты мой брат. Моя кровь. Ты не можешь уйти. Я не позволю. Я обещал родителям. Я обещал... — Хён, — голос Чонина был мягким, как в детстве. — Ты уже всё сделал. Ты был лучшим братом на свете. Ты отдал мне всё. Теперь пришло время отдавать себе. Позволь себе быть счастливым. Позволь мне уйти, если придёт время. Я не боюсь. Правда не боюсь. В палату тихо вошёл Чонгук. Он остановился у двери, глядя на двух братьев — одного, лежащего на больничной койке, и другого, склонившегося над ним в слезах. Его сердце сжалось. Он подошёл, опустился на колени рядом с Чимином и обнял его. — Я здесь, — сказал он. — Я с тобой. Я с вами. Чонин перевёл взгляд на Чонгука и улыбнулся. — Позаботьтесь о нём, хён. Обещайте мне. — Обещаю, — сказал Чонгук, и его голос дрогнул. — Но ты тоже борись. Ты нужен ему. Ты нужен нам. Мы втроём — семья. А семья не сдаётся. Чонин закрыл глаза и тихо вздохнул. — Семья... — прошептал он. — У меня лучшая семья на свете. В палате повисла тишина. За окном снова падал снег — точь-в-точь как в тот день, когда Чимин и Чонгук впервые заговорили друг с другом. Чимин смотрел на брата и молился. Всем богам, в которых верил и не верил. Всем силам, какие только есть во вселенной. Чтобы Чонин выжил. Чтобы он остался. Чтобы их семья из трёх человек не превратилась в семью из двух. Чонгук держал его за руку и молчал. Он знал — иногда слова не нужны. Иногда нужно просто быть рядом. Ресторан был дорогим — один из тех, куда Чонгук водил его в последнее время. Приглушённый свет, белые скатерти, живая фортепианная музыка. Но Чимин ничего не замечал. Он сидел, глядя в тарелку с нетронутой едой, и слёзы беззвучно катились по его щекам. Чонгук почти силой увёз его из больницы. Чонин только что уснул — врачи дали сильное обезболивающее, и его лицо наконец разгладилось, отпустило напряжение. Чонгук взял Чимина за руку и сказал: «Пойдём. Тебе нужно поесть. Ты ничего не ел два дня. Чонин не простит мне, если ты свалишься». Чимин подчинился — у него не было сил спорить. Теперь он сидел, смотрел в тарелку с ризотто и молча плакал. — Чимин, — тихо позвал Чонгук, накрывая его ладонь своей. — Пожалуйста, поешь. Хотя бы немного. — Я не могу, — прошептал Чимин. — Я не могу думать о еде. Я не могу думать ни о чём, кроме него. Он поднял покрасневшие глаза на Чонгука, и в них плескалось столько боли, что альфа почувствовал, как собственное сердце сжимается в тиски. — Чонин — он был смыслом моей жизни. Понимаешь? Всю мою жизнь. Когда родители погибли, мне было двадцать три, а ему — пятнадцать. Я не мог сломаться. Я не мог плакать. Я должен был стать для него всем. Отцом, матерью, опорой. Я работал, не спал, крутился как мог. И он... он был моим светом. Он — причина, по которой я просыпался каждое утро. Если я потеряю его... Голос сорвался. Чимин закрыл лицо ладонями, плечи затряслись. Чонгук встал, обошёл стол и опустился перед ним на колени. Взял его лицо в ладони, заставил посмотреть на себя. — Послушай меня, — сказал он твёрдо. — Послушай внимательно. Ты не один. Слышишь? У тебя есть я. Я здесь. Я никуда не уйду. Я знаю, что не могу заменить тебе брата. Я и не пытаюсь. Но я могу быть рядом. Я могу держать тебя за руку. Я могу любить тебя. Ты не один, Чимин. Ты больше никогда не будешь один. Чимин всхлипнул и уткнулся лбом в плечо Чонгука. Они сидели так несколько минут — альфа на коленях перед своим омегой, посреди дорогого ресторана, не обращая внимания на взгляды. — Прости, — прошептал Чимин. — Я порчу тебе вечер. Ты хотел меня отвлечь, а я... — Не извиняйся. Никогда не извиняйся за свои чувства. Чонгук помог ему вытереть слезы, усадил обратно и заставил выпить хотя бы чай. Чимин немного успокоился. Он даже взял вилку и ковырнул ризотто — без аппетита, но Чонгук всё равно посчитал это маленькой победой. Именно в этот момент к их столику подошёл незнакомый альфа. Он был высоким, плечистым, одетым в дорогой костюм, но что-то в его лице было неприятное — скользкое, наглое, самодовольное. От него пахло дорогим парфюмом и чувством вседозволенности. — О, Пак Чимин! — воскликнул он, разводя руками. — Вот так встреча! Я же говорил, что мы ещё увидимся! Чимин поднял голову и побледнел. Он узнал этого альфу. Один из посетителей кафе, где он работал раньше. Тот самый, который несколько раз приставал к нему, просил номер телефона, предлагал «подвезти» и не понимал слова «нет». — Я не работаю там больше, — сказал Чимин тихо. — Да я слышал, слышал, — альфа ухмыльнулся. — Уволился? Или выгнали? Я столько раз просил у тебя номер, а ты только отказывал. Строил из себя недотрогу. А теперь смотрю — сидишь в дорогом ресторане с каким-то мужиком. Что, нашёл себе богатого папика? Чонгук медленно поднялся. Его глаза потемнели. — Все вы, омеги, одинаковые, — продолжил альфа, не замечая опасности. — Только и бегаете за деньгами. Со мной нос воротил, а тут расселся, как королевна. Интересно, сколько он тебе платит за... Он не договорил. Чонгук ударил его — коротко, резко, профессионально. Один удар в челюсть, и наглый альфа отлетел на соседний столик. Звон посуды, крики посетителей, фортепианная музыка оборвалась. Но Чонгук не остановился. Он подошёл к лежащему, схватил его за лацканы пиджака и ударил снова. И снова. И снова. — Никто. Не смеет. Трогать. И говорить. О моём омеге. Каждое слово сопровождалось ударом. Лицо альфы превратилось в кровавое месиво. Он уже не сопротивлялся, только мычал что-то неразборчивое, но Чонгук продолжал бить. Его глаза были абсолютно чёрными, пустыми, страшными. Это был не тот Чонгук, которого Чимин знал — нежный, заботливый, улыбающийся. Это был альфа в чистом, первобытном гневе. Альфа, который защищает свою пару. Альфа, который готов убить. — Чонгук! — Чимин бросился к нему. — Чонгук, остановись! Хватит! Ты убьёшь его! Он схватил Чонгука за руку, пытаясь оттащить. Альфа обернулся, и Чимин замер. Лицо Чонгука было залито чужой кровью. Глаза — бешеные, невидящие. Костяшки разбиты. Он дышал тяжело, с рыком, и Чимин впервые в жизни испугался его. — Чонгук, пожалуйста... — прошептал он, отступая на шаг. Что-то дрогнуло во взгляде альфы. Пелена спала. Чонгук посмотрел на свои руки, на кровь, на лежащего без сознания мужчину, на испуганное лицо Чимина. — Чимин... — его голос охрип. Он отпустил альфу, тот мешком рухнул на пол. Вокруг уже суетился персонал, кто-то вызывал скорую и полицию. Чонгук медленно подошёл к Чимину, протянул руку, но омега невольно отшатнулся. — Ты боишься меня, — сказал Чонгук, и в его голосе было столько боли, что Чимин тут же пожалел о своём движении. — Я... я не... Просто ты... — Чимин запнулся. — Я никогда не видел тебя таким. Чонгук опустил взгляд. Он стоял посреди разгромленного ресторана, с разбитыми в кровь руками, и выглядел как загнанный зверь. — Я не мог иначе, — сказал он тихо. — Он оскорбил тебя. Он преследовал тебя. Он посмел говорить о тебе грязно. Я не мог это слушать. Я бы убил его. Я правда был готов убить. Чимин смотрел на него, и страх медленно отступал, сменяясь пониманием. Это не было дикой, бесконтрольной агрессией. Это была защита. Яростная, отчаянная, альфья защита своей пары. Он шагнул вперёд и взял Чонгука за руку — ту самую, окровавленную. — Я не боюсь тебя, — сказал он. — Я испугался за тебя. Ты мог пострадать. Ты ещё не полностью здоров. Тебе нельзя так перенапрягаться. Чонгук поднял на него недоверчивый взгляд. — Ты... не боишься? — Я люблю тебя, — просто сказал Чимин. — И я знаю, почему ты это сделал. Ты защищал меня. Но, пожалуйста, больше так не делай. Не ради меня. Ради себя. Ради Чонина. Нам нужен живой и здоровый Чонгук, а не Чонгук в тюрьме за убийство. Чонгук выдохнул и прижался лбом ко лбу Чимина. — Прости, — прошептал он. — Я не хотел, чтобы ты видел это. Я не хотел пугать тебя. — Всё хорошо, — Чимин погладил его по щеке. — Но давай уйдём отсюда. Пока полиция не приехала. Чонгук кивнул. Он бросил на стол пачку купюр — за ущерб, за еду, за всё, — и они вышли в прохладную ночь. Чимин держал его за руку и думал о том, что у каждого есть тёмная сторона. Даже у самого светлого альфы. И это не страшно. Страшно — когда не за кого бороться. А у Чонгука был за кого. И у Чимина тоже.

***

Особняк семьи Чон в районе Ханнам-дон сиял огнями. Три этажа роскоши, мраморные полы, антикварная мебель, картины известных художников на стенах. Но в гостиной царила атмосфера, далёкая от этого великолепия. Мать Чонгука стояла посреди комнаты, сжимая в руке планшет. Её лицо, обычно безупречно спокойное, сейчас исказилось от ярости. На экране застыл кадр из новостей: её сын, её наследник, её гордость — сидит на коленях перед каким-то омегой в дешёвой одежде и вытирает ему слёзы. А перед этим — кадры из ресторана, где Чонгук избивает альфу до полусмерти. — Ты видел это?! — она повернулась к мужу, который сидел в кожаном кресле с бокалом виски. — Наш сын! Чон Чонгук! На коленях! Перед этим... этим ничтожеством! Отец Чонгука медленно отпил виски и поставил бокал на стол. Его лицо было спокойным, но в глазах горел холодный огонь. — Я видел, — сказал он. — Репортёры уже звонят. Приходится давать взятки, чтобы замять скандал. Этот омега — проблема. Серьёзная проблема. — Я говорила тебе! — мать швырнула планшет на диван. — Я говорила, что нужно было избавиться от него раньше! Ещё в больнице! А теперь смотри — Чонгук готов убивать ради него! Он опозорил нашу фамилию перед всем городом! — Успокойся, — отец поднялся и подошёл к окну. — Криками делу не поможешь. Нужен план. Нужен кто-то, кто сможет... отвлечь нашего сына. Вернуть его в нормальный круг. Показать ему, кем он должен быть на самом деле. Словно по сигналу, в дверь позвонили. Дворецкий открыл, и в гостиную вплыла Ли́са — высокая, стройная альфа-женщина с длинными тёмными волосами и хищной улыбкой. На ней было облегающее красное платье, на запястье — бриллиантовый браслет, подарок Чонгука из прошлой жизни. Она была из той же породы, что и семья Чон — богатая, влиятельная, безжалостная. — Госпожа Чон, господин Чон, — она поклонилась с изяществом хищницы. — Я пришла, как только узнала. — Лиса, дорогая, — мать расцвела фальшивой улыбкой. — Проходи, присаживайся. Мы так рады тебя видеть. Лиса опустилась на диван, закинув ногу на ногу, и обвела взглядом гостиную. Когда-то она проводила здесь много времени. Когда-то она была девушкой Чонгука — до того, как узнала о его диагнозе. До того, как исчезла, не оставив даже сообщения. — Я слышала, Чонгук поправился, — сказала она, принимая бокал шампанского от дворецкого. — И я видела новости. Этот омега... кто он? — Никто, — отрезала мать. — Просто сиделка из больницы. Работал в какой-то забегаловке. Брат у него болен той же болезнью, что была у Чонгука. Видимо, на этом и сыграл. — Понятно, — Лиса усмехнулась. — Охотник за деньгами. Классика. — Именно! — мать подалась вперёд. — Но Чонгук этого не видит. Он вбил себе в голову, что это любовь. Что этот мальчишка — его пара. Ты представляешь?! Лиса сделала глоток шампанского и задумчиво посмотрела на пузырьки в бокале. — Я совершила ошибку, — сказала она тихо. — Когда узнала, что Чонгук болен, я испугалась. Я не была готова смотреть, как он умирает. Это было слабостью. Трусостью. Я жалею об этом каждый день. Она подняла глаза на родителей Чонгука, и в них блеснула сталь. — Но теперь он здоров. Теперь он снова тот Чонгук, которого я знала. Сильный, властный, блестящий. И я хочу его вернуть. — Мы как раз надеялись на это, — отец Чонгука впервые за вечер улыбнулся. — Ты всегда была лучшим выбором для нашего сына. Красивая, образованная, из прекрасной семьи. И главное — ты понимаешь, что такое власть. Что такое репутация. Что такое настоящая жизнь. — Тот омега, — мать поморщилась, — он не понимает ничего. Он думает, что мир — это розовые пони и мандарины. Он не сможет быть парой наследника корпорации. Он погубит Чонгука. — Я смогу дать Чонгуку то, чего он заслуживает, — сказала Лиса. — Статус. Уважение. Будущее. Я знаю его вкусы, его привычки, его амбиции. Я была с ним, когда он строил свою империю. Этот омега... он просто удачно подвернулся в трудный момент. Отец Чонгука подошёл к камину и задумчиво посмотрел на пламя. — Мы пытались действовать мягко. Но Чонгук не идёт на контакт. Он живёт с этим омегой в какой-то квартире. Отказался возвращаться в особняк. Отказался от должности в корпорации. Говорит, ему нужно время. Но мы знаем, что это не время. Это влияние. Влияние этого мальчишки. — Тогда нужно действовать жёстче, — сказала Лиса. — Нужно показать Чонгуку, кто он на самом деле. С кем он должен быть. Что он теряет. — И как ты планируешь это сделать? — спросила мать. Лиса улыбнулась — медленно, хищно. — Для начала я просто встречусь с ним. По-старому. Как друг. Как человек, который знает его настоящего. Я напомню ему, кем он был до болезни. До больницы. До этого омеги. А потом... посмотрим. Иногда, чтобы вернуть альфу, достаточно просто быть рядом в правильный момент. Родители переглянулись. План был хорош. Лиса была идеальной кандидаткой — красивая, знакомая, из того же мира. И главное — она хотела того же, чего хотели они. Убрать Чимина. Вернуть Чонгука. Сохранить власть. — Действуй, — сказал отец. — У тебя есть наша полная поддержка. Деньги, связи, всё, что потребуется. — Только будь осторожна, — добавила мать. — Чонгук теперь... другой. Этот омега промыл ему мозги. Он может не узнать тебя. — Узнает, — Лиса допила шампанское и поднялась. — Он всегда меня узнает. Я была его первой любовью. А первая любовь не забывается. Она поправила платье и направилась к выходу. У двери обернулась и добавила: — Я верну его. Чего бы это ни стоило. И когда я это сделаю, этот омега исчезнет из его жизни навсегда. Мать Чонгука проводила её взглядом и улыбнулась. — Наконец-то, — сказала она мужу. — Наконец-то у нас появился шанс вернуть сына. Отец ничего не ответил. Он смотрел на огонь и думал о том, что власть — это единственное, что имеет значение. Власть и репутация. И ради них он готов пожертвовать чем угодно. Даже счастьем собственного сына. Потому что Чон Чонгук — не просто его ребёнок. Чон Чонгук — наследник. А наследник должен знать своё место. А где-то на другом конце города, в маленькой квартире с панорамными окнами, Чонгук промывал разбитые костяшки и думал только о том, чтобы Чимин больше никогда не плакал. Он не знал, что буря уже приближается. Но был готов встретить её. Потому что теперь у него было ради чего жить. И ради кого сражаться.

***

Прошла неделя после случая в ресторане. Чонгук улаживал последствия — адвокаты, деньги, звонки. Пострадавший альфа, придя в себя, попытался подать в суд, но когда узнал, с кем связался, быстро забрал заявление и исчез. Чон Чонгук был не просто богатым наследником. Он был человеком, с которым лучше не враждовать. Чимин почти всё время проводил в больнице. Чонину стало немного лучше — врачи скорректировали лечение, и показатели медленно, но верно пошли вверх. Это было маленькое чудо. Но Чимин всё равно не мог расслабиться. Он сидел у кровати брата, держал его за руку и считал каждый вдох. Каждый выдох. Каждую минуту, подаренную судьбой. — Хён, иди домой, — слабо улыбался Чонин. — Ты опять ночуешь на стуле. У тебя теперь есть альфа, помнишь? Он, наверное, ревнует. — Он понимает, — отвечал Чимин, поправляя одеяло. — Он сам сказал: «Твоё место там, где ты нужен. Сейчас ты нужен Чонину». И всё же Чонгук мягко, но настойчиво вытаскивал его из больницы хотя бы на пару часов в день. Прогуляться. Подышать. Поесть. И в один из таких дней он сказал: — Завтра мы идём на деловой ужин. Мне нужно встретиться с партнёрами отца. Я бы предпочёл не ходить, но это важно для будущего корпорации. И я хочу, чтобы ты был рядом. Чимин напрягся. — Я? На деловом ужине? Чонгук, я ничего не понимаю в бизнесе. Я работал в пекарне и кафе. Я буду выглядеть нелепо. — Ты будешь выглядеть прекрасно, — Чонгук поцеловал его в висок. — Ты моя пара. Моё будущее. Я хочу, чтобы все это знали. И я хочу, чтобы ты был рядом.

***

Ресторан был ещё более роскошным, чем в прошлый раз. Частный зал, длинный стол красного дерева, хрустальные люстры, официанты в белых перчатках. Чимин надел свой лучший костюм — тот самый, который Чонгук купил ему месяц назад. Простой, элегантный, светло-серый. Но даже в нём он чувствовал себя самозванцем. Человеком не из этого мира. — Ты прекрасно выглядишь, — сказал Чонгук, заметив его нервозность. — Я выгляжу как официант, который случайно присел за стол, — пробормотал Чимин. — Ты выглядишь как омега, которого я люблю. И это всё, что имеет значение. За столом уже сидели партнёры отца — немолодые альфы в дорогих костюмах, с властными лицами и цепкими взглядами. Они смотрели на Чимина с плохо скрываемым любопытством. А потом дверь открылась, и в зал вошла она. Лиса. Высокая, стройная, в чёрном облегающем платье, с бриллиантовым колье на шее. Её волосы были уложены в идеальную причёску, макияж безупречен, а походка — походка хищницы, которая знает себе цену. Она вошла так, словно весь зал принадлежал ей. Словно она была здесь хозяйкой. — Чонгук, — произнесла она низким, бархатным голосом. — Давно не виделись. Чонгук замер. На его лице промелькнула целая гамма эмоций — удивление, раздражение, холод. — Лиса, — сказал он ровно. — Не знал, что ты будешь здесь. — Твой отец пригласил меня. Сказал, что это важная встреча для будущего корпорации. А я всегда болела за вашу семью. Ты же знаешь. Она подошла ближе и поцеловала Чонгука в щёку — по-свойски, как старые любовники. Чимин стоял в стороне и чувствовал, как внутри что-то сжимается. — А это, должно быть, тот самый Пак Чимин, — Лиса перевела взгляд на омегу и окинула его оценивающим взглядом. — Я слышала о вас. Вы ухаживали за Чонгуком в больнице. Очень... благородно с вашей стороны. Слово «благородно» прозвучало как «расчётливо». Чимин вежливо поклонился, но ничего не ответил. Он чувствовал себя не в своей тарелке. Эта женщина была как рыба в воде среди всего этого блеска. Она знала, какую вилку взять, как держать бокал, как смеяться над шутками партнёров. Она была из того же мира, что и Чонгук. В отличие от Чимина. Ужин тянулся бесконечно. Лиса сидела напротив и то и дело переводила разговор на темы, которые Чимин не понимал. Биржевые сводки. Слияния компаний. Недвижимость в Женеве. Она обращалась к Чонгуку так, словно они были вдвоём, словно Чимина не существовало. И Чонгук отвечал — коротко, сдержанно, но отвечал. Он знал этот язык. Он вырос в этом мире. В какой-то момент Лиса рассмеялась над его шуткой — шуткой, которую Чимин даже не понял, — и положила свою ладонь на руку Чонгука. — Ты совсем не изменился, — сказала она. — Всё тот же невероятный альфа. Чимин смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается холод. Они подходили друг другу. Они говорили на одном языке. Они были ровней. Красивые, богатые, уверенные в себе. А он... он был просто омегой из пекарни. С мозолями на пальцах и вечной усталостью в глазах. «Я позорю его, — пронеслось в голове. — Я сижу здесь как белая ворона. Все смотрят и думают: что этот простолюдин делает рядом с наследником корпорации? Он достоин кого-то вроде Лисы. А не меня». Он тихо отодвинул стул и встал. — Чимин? — Чонгук тут же повернулся к нему. — Ты куда? — В туалет, — соврал Чимин. — Я сейчас вернусь. Он вышел из зала, прошёл мимо туалетов, мимо гардероба и вышел на улицу. Холодный ветер ударил в лицо. Чимин глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в руках. Он не вернулся к ужину. Он поймал такси и поехал в больницу. К Чонину. К единственному месту, где он чувствовал себя нужным.

***

Чонин не спал, несмотря на поздний час. Он лежал, глядя в потолок, и когда Чимин тихо вошёл в палату, повернул голову и нахмурился: — Хён? Ты же должен быть на ужине с Чонгук-хёном? Что случилось? — Ничего, — Чимин сел на стул у кровати и взял брата за руку. — Просто... я скучал по тебе. — Ты врёшь, — Чонин слабо сжал его пальцы. — У тебя лицо, как у побитого щенка. Рассказывай. Чимин долго молчал. А потом заговорил — тихо, сбивчиво, проглатывая слова: — Там была женщина. Бывшая Чонгука. Красивая, богатая, умная. Она знает все эти бизнес-штуки, она смеётся над его шутками, она из его мира. А я... я ничего не понимаю, Чонин. Я сидел там и чувствовал себя мебелью. Все смотрели на меня и думали — что этот омега здесь делает? Он позорит Чонгука. Он не пара ему. — Хён... — Я правда его позорю, — голос Чимина дрогнул. — Он — Чон Чонгук. Наследник империи. А я — никто. Я работал в пекарне. Я не знаю делового этикета. Я не умею носить дорогие костюмы. Я... я просто сиделка, которая случайно влюбилась в своего пациента. Чонин слушал и молчал. А потом сказал: — Помнишь, что говорила мама? Чимин поднял голову. — Она говорила: «Не важно, сколько у человека денег. Важно, сколько у него любви». Ты спас Чонгук-хёна не деньгами. Ты спас его любовью. И он любит тебя не за статус. Он любит тебя за то, какой ты есть. — Но... — Никаких «но», — перебил Чонин с неожиданной твёрдостью. — Ты лучший человек из всех, кого я знаю. И если эта Лиса думает, что она лучше тебя, потому что у неё бриллианты на шее, то она дура. А ты — нет. Ты — мой хён. И я горжусь тобой. Чонгук-хён тоже гордится. Иначе бы он не позвал тебя на этот ужин. Чимин посмотрел на брата и вдруг заплакал. Тихо, беззвучно. Он уткнулся лицом в его плечо и плакал, пока Чонин гладил его по волосам. Тем временем в ресторане Чонгук обнаружил, что Чимин не возвращается уже двадцать минут. Он обвёл взглядом зал, потом резко встал. — Прошу меня извинить. Он вышел в холл, проверил туалеты, гардероб. Пусто. Набрал номер Чимина — длинные гудки. Сердце пропустило удар. — Чонгук, что случилось? — Лиса вышла следом, положила ладонь на его плечо. — Твой омега ушёл? Может, оно и к лучшему. Давай вернёмся, партнёры ждут... — Убери руку. Голос Чонгука был ледяным. Лиса отдёрнула пальцы, как от огня. — Что? — Я сказал — убери руку. Ты думаешь, я не понял, что это за спектакль? Отец пригласил тебя, чтобы вбить клин между мной и Чимином. И ты с радостью согласилась. Ты всегда любила играть в эти игры. — Чонгук, я просто хочу, чтобы ты был счастлив... — Я счастлив, — отрезал он. — Впервые в жизни я по-настоящему счастлив. И это счастье дал мне Чимин. Не ты. Не родители. Не деньги. Он. И я не позволю тебе или кому-либо ещё это разрушить. Он бросил на стол пачку купюр, схватил пальто и вышел, не оглядываясь. Лиса осталась стоять в холле, глядя ему вслед. Её лицо исказилось от злости. План, казавшийся таким простым, провалился с треском. — Ничего, — прошептала она. — Это только начало.

***

Чонгук нашёл Чимина в палате у Чонина. Тот сидел на стуле, положив голову на кровать, и спал — уставший, заплаканный, но умиротворённый. Чонин не спал. Он поднял палец к губам и прошептал: — Тссс. Только уснул. Чонгук кивнул. Он тихо подошёл, снял пиджак и накрыл плечи Чимина. Потом сел на соседний стул. — Он думает, что позорит тебя, — сказал Чонин едва слышно. — Из-за той женщины. Из-за того, что он не из твоего мира. — Это неправда, — Чонгук сжал кулаки. — Он — лучшее, что есть в моём мире. — Я знаю, — Чонин улыбнулся. — Поэтому ты здесь. А не там, с ней. Чонгук посмотрел на спящего Чимина, на его беззащитное лицо, на влажные ресницы, на уставшие руки, сложенные на одеяле. — Я никогда его не оставлю, — сказал он. — Ни ради Лисы. Ни ради родителей. Ни ради всей корпорации. Он — мой смысл. — Тогда докажи ему это, — прошептал Чонин. — Он боится. Ему всю жизнь приходилось доказывать, что он достоин. Родителям, учителям, начальникам. Теперь он боится, что не достоин тебя. Покажи ему, что это не так. Чонгук кивнул и молча взял Чимина за руку. Тот не проснулся, но пальцы сжались в ответ — рефлекторно, доверчиво. На следующий день Чонгук сделал первый шаг. Он отменил все деловые встречи на неделю. Он сказал Чимину, что они поедут к морю — просто вдвоём, подальше от города, от родителей, от Лисы. Чимин пытался возражать, но Чонгук просто поцеловал его и сказал: «Ты важнее. Ты всегда был важнее». И они поехали. Оставив позади интриги, статус и чужие ожидания. Потому что любовь не измеряется деньгами. Она измеряется готовностью быть рядом. Даже когда трудно. Особенно когда трудно.

***

Три месяца пролетели как одно мгновение. Жизнь Чимина изменилась до неузнаваемости. Он больше не работал на двух работах, не считал каждую монету, не засыпал от истощения прямо в больничном кресле. Чонгук настоял на том, чтобы оплатить всё лечение Чонина, и слышать не хотел о возврате долга. «Ты дал мне жизнь, — говорил он. — Это меньшее, что я могу сделать». Их квартира стала настоящим домом. Уютным, тёплым, наполненным смехом и запахом мандаринов. Чонгук полностью восстановился — его тело снова стало сильным, мускулистым, подтянутым. Татуировки на руке уже не выглядели чужеродно на исхудавшем теле, они снова были частью мощного, красивого альфы. Но главное — он был здоров. Абсолютно, стопроцентно здоров. — Чон Чонгук-щи, — доктор Ким сиял, протягивая результаты последних анализов. — Я официально заявляю: полная ремиссия. Сто процентов. Вы здоровы. Никаких следов заболевания. Организм полностью восстановился. Чонгук смотрел на бумаги и не мог поверить. Год назад он готовился к смерти. А теперь... теперь у него была целая жизнь впереди. Чимин, стоявший рядом, расплакался от счастья. Доктор Ким, улыбаясь, добавил: — Честно говоря, я редко вижу такие случаи. Это настоящее чудо. Но у чуда есть объяснение. Ваш организм получил мощнейший стимул бороться. Вы влюбились. Ваши нервы успокоились, гормоны стресса упали, а гормоны, отвечающие за жизнь и восстановление, наоборот, активизировались. В вас бушевали гормоны за жизнь. Это редкий, но реальный феномен — эмоциональное выздоровление запускает физическое. Чонгук сжал руку Чимина: — Это не феномен. Это любовь. Просто любовь. Вечером они остались вдвоём. Чонин был в больнице под присмотром врачей, и Чимин наконец позволил себе расслабиться. Они сидели на диване, пили вино и говорили о будущем. О том, как поедут к морю. О том, как Чонгук откроет собственный бизнес — отдельно от отца, отдельно от корпорации. О том, как Чонин поправится и они втроём будут жить в большом доме. — Ты представляешь? — Чимин улыбался. — У нас будет настоящая семья. Ты, я, Чонин. — И собака, — добавил Чонгук. — Чонин просил собаку. Разговор перешёл в поцелуи, поцелуи — в прикосновения, а прикосновения — в нечто большее. Чимин оказался сверху, оседлав бёдра Чонгука. Он двигался медленно, чувственно, глядя в глаза альфы и ловя каждый его стон. Член Чонгука заполнял его до краёв, и с каждым движением Чимин чувствовал, как они становятся ближе. — Я люблю тебя, — шептал он, наклоняясь для поцелуя. — Я так сильно тебя люблю. Чонгук держал его за бёдра, помогал двигаться, и смотрел на своего омегу с таким обожанием, что у Чимина перехватывало дыхание. — Без тебя меня нет, — ответил Чонгук. — Ты — моя жизнь. Ты спас меня. И я каждый день благодарю вселенную за то, что ты пришёл в мою палату. Они кончили вместе, и Чимин упал на грудь Чонгука, тяжело дыша. Они лежали так полчаса — обнажённые, счастливые, не желая размыкать объятий. — Нам надо к Чонину, — пробормотал Чимин. — Он ждёт. — Ещё пять минут, — Чонгук поцеловал его макушку. — Ты говорил это полчаса назад. — Ещё пять минут. Чимин рассмеялся и прижался к нему крепче. Позже, уже в больнице, Чимин сидел у кровати брата и смотрел на его бледное лицо. Чонину стало лучше — лечение давало результаты, но медленно. Не так быстро, как хотелось бы. Не так чудесно, как у Чонгука. Чимин мучился этим вопросом давно. Почему Чонгук смог победить болезнь за год, а Чонин борется уже почти два, и ремиссия всё ещё где-то на горизонте? Почему одному удаётся выжить, а другой балансирует на грани? Он задал этот вопрос доктору Киму, когда тот зашёл проведать Чонина. Доктор выслушал его и задумался на мгновение, подбирая слова: — Чимин-щи, каждая болезнь индивидуальна. У Чонгука была агрессивная форма, но она хорошо отреагировала на химиотерапию. У Чонина — другая форма, более устойчивая к стандартному лечению. Мы подбираем новые протоколы, пробуем разные комбинации. Это сложнее. Но мы не сдаёмся. Чимин кивнул, но в его глазах всё ещё стоял вопрос: — Но ведь Чонгук не просто химией вылечился? Вы сами говорили — его нервы успокоились, гормоны... Доктор Ким улыбнулся: — Да. И это важнейший фактор. Чон Чонгук влюбился. Его тело получило мощный гормональный всплеск, направленный на жизнь, на борьбу, на победу. Когда человек счастлив, когда у него есть ради чего жить, организм мобилизует все ресурсы. Но это не значит, что Чонин не борется. Он борется. Он сильный молодой человек. Просто каждому нужно своё время. И свой стимул. Чимин вернулся в палату и сел рядом с братом. Чонин спал, но его лицо было спокойным. — Ты тоже справишься, — прошептал Чимин, беря его за руку. — Ты же Пак Чонин. Мой брат. А мы, Паки, никогда не сдаёмся. У тебя тоже есть ради чего жить. У тебя есть я. У тебя есть Чонгук-хён. И у тебя будет собака — ты же хотел собаку. Он замолчал, глядя на спокойное лицо брата: — Я буду ждать. Сколько угодно. Только борись. Пожалуйста. Чонгук стоял в дверях и смотрел на них. Он знал, о чём думает Чимин. Знал этот вопрос без ответа. И он поклялся себе, что сделает всё возможное, чтобы помочь Чонину. Лучшие врачи, лучшие лекарства, лучшие условия. Всё, что угодно. Потому что семья Чимина — это его семья. А свою семью он не оставит. Никогда.

***

Особняк семьи Чон снова гудел от напряжения. Прошло три месяца после провала Лисы в ресторане, но никто не собирался сдаваться. Напротив — план стал сложнее, изощрённее, безжалостнее. — Он не отходит от этого омеги ни на шаг, — мать Чонгука мерила шагами гостиную. — Они живут вместе, спят вместе, он оплатил лечение его брата. Лиса пыталась подобраться — бесполезно. Чонгук её выставил. — Значит, нужно действовать иначе, — Лиса сидела в кресле, закинув ногу на ногу. — Не через Чонгука. Через омегу. Отец Чонгука поднял глаза: — Поясни. — Чимин — слабое звено, — Лиса улыбнулась своей хищной улыбкой. — Он неуверен в себе. Он считает себя недостойным. Он боится, что Чонгук бросит его ради кого-то более статусного. Мы просто... подтвердим его страхи. — Как? — мать подалась вперёд. — Нужно, чтобы он случайно услышал то, что сломает его, — Лиса взяла бокал с вином. — Что Чонгук использует его. Что он никогда не любил его по-настоящему. Что он всё ещё любит меня. Что как только Чонгук наиграется, он выбросит его, как ненужную вещь. Омеги с низкой самооценкой ведутся на такое мгновенно. — А потом? — спросил отец. — А потом мы предложим ему выход. Уехать. Исчезнуть. Мы оплатим лечение брата в другой стране — скажем, что это жест доброй воли. Что мы, родители Чонгука, понимаем, как ему тяжело, и хотим помочь. Он уедет, думая, что Чонгук его не любит. А Чонгук подумает, что он сбежал сам. И со временем... смирится. Родители переглянулись. План был жестоким, но эффективным. — А что насчёт Чонгука? — спросила мать. — Он будет искать его. — Пусть ищет, — Лиса пожала плечами. — Мы скажем, что Чимин уехал добровольно. Что он попросил денег и исчез. Это даже не будет ложью — мы действительно дадим ему деньги на лечение брата. А Чонгук... он перебесится. А когда поймёт, что омега бросил его, он вернётся к нормальной жизни. К своему кругу. Ко мне. Отец задумчиво кивнул: — Хорошо. Когда начинаем? — Завтра. --- Всё было готово через два дня. Мать Чонгука позвонила Чимину под предлогом «важного разговора». Сказала, что хочет встретиться в особняке. Чимин колебался — отношения с родителями Чонгука были напряжёнными, но он решил, что отказ будет невежливым. Чонгук был на деловой встрече. Чимин поехал один. В особняке его провели в малую гостиную — ту, что находилась рядом с кабинетом отца Чонгука. Дверь оставили приоткрытой. — Госпожа Чон скоро подойдёт, — сказал дворецкий и исчез. Чимин сидел на диване и ждал. А потом услышал голоса. Они доносились из соседней комнаты — кабинета. Голос отца Чонгука и голос Лисы. Они говорили громко, словно специально для того, чтобы он услышал. — Чонгук молодец, — говорил отец. — Этот омега так старается для него. Готовит, убирает, спит с ним. Идеальная прислуга. — И бесплатная, — рассмеялась Лиса. — Знаешь, я почти восхищаюсь Чонгуком. Использовать больного омегу для утех, пока сам выздоравливает — это умно. Спит с ним, получает удовольствие, а тот и рад стараться. — Чонгук всегда был прагматиком, — подхватил отец. — Но теперь, когда он здоров, эта игрушка ему больше не нужна. Лиса, ты же знаешь — он всегда любил тебя. Просто ты испугалась болезни. А теперь, когда всё позади... — Я верну его, — голос Лисы звучал уверенно. — Чонгук никогда не воспринимал этого омегу всерьёз. Ну сам подумай — что ему делать с нищим омегой из пекарни? Пара утех, временное развлечение. А настоящая жизнь — со мной. С равной. Чонгук сам говорил мне это неделю назад, когда мы ужинали. Чимин замер. Неделю назад. Ужин. Тот самый ужин, на который Чонгук ушёл один, сказав, что у него деловая встреча. — Он выкинет его, — продолжала Лиса. — Вот увидишь. Как наиграется — так и выкинет. Такие, как Чимин, годятся только для постели. Для любви нужен кто-то другого уровня. Чимин больше не слушал. Он встал и на негнущихся ногах вышел из гостиной. В коридоре его встретила мать Чонгука. Она улыбалась. — Ах, Чимин-щи, вы уже здесь? Пойдёмте, поговорим. Разговор был коротким. Мать была сама любезность. Она сочувственно кивала, слушая сбивчивые, полубезумные слова Чимина. А потом предложила решение: клиника в Швейцарии, лучшие врачи, полная оплата. Для Чонина. И билет в один конец. — Я понимаю, как вам тяжело, — говорила она. — Чонгук... он сложный человек. Он привык брать то, что хочет, а потом оставлять. Я пыталась предупредить вас, но вы были так влюблены. Сейчас ещё не поздно уйти достойно. Мы поможем. Ради вашего брата. Чимин слушал и не слышал. В ушах звенели слова Лисы: «Он никогда не воспринимал этого омегу всерьёз», «Временное развлечение», «Выкинет». Он думал о том, как этим утром Чонгук целовал его, говорил о любви, строил планы. Они занимались любовью. Чонгук держал его так, словно он был сокровищем. А теперь... «Это была игра. Всё это время — игра. Я был полезен, пока он болел. А теперь, когда он здоров...» Чимин взял билеты. Взял документы для клиники. Взял деньги — на лечение, на перелёт, на первое время. Он действовал на автопилоте. Потом поехал в больницу, забрал Чонина — сказал врачам, что срочная необходимость, что лечение продолжится в Швейцарии. Чонин, слабый и удивлённый, не сопротивлялся. Аэропорт. Чимин сидел в зале ожидания и смотрел в одну точку. Чонин, сидевший в инвалидном кресле рядом, тронул его за руку: — Хён, что случилось? Ты ничего не объясняешь. Почему мы летим в Швейцарию? Где Чонгук-хён? — Он не придёт, — голос Чимина был мёртвым. — Почему? Чимин повернулся к брату и улыбнулся. От этой улыбки у Чонина похолодело сердце. Так улыбаются люди, у которых только что вырвали душу. — Спасибо за опыт, — сказал Чимин, глядя куда-то сквозь брата. — Я многому научился. Он использовал меня. Но я не жалею. Это был хороший урок. — Хён, ты о чём? Чонгук-хён любит тебя! Это какая-то ошибка... — Никакой ошибки, — Чимин покачал головой. — Я слышал своими ушами. Его отец, его бывшая Лиса... они говорили правду. Чонгук никогда не любил таких, как я. Я был игрушкой. Временным развлечением. А теперь я ухожу. Пусть будет счастлив с Лисой. Они подходят друг другу. Они из одного мира. — Хён, пожалуйста, давай хотя бы позвоним ему! — в голосе Чонина слышалось отчаяние. — Вдруг это неправда? Вдруг это ловушка? — Я знаю, что я слышал, — Чимин сжал его руку. — Не надо. Пожалуйста. Просто дай мне уйти. Дай мне сохранить хотя бы остатки достоинства. Объявили посадку. Чимин встал и покатил кресло брата к выходу на посадку. Он не оглядывался. Он смотрел только вперёд. А в кармане его пальто лежал выключенный телефон. Тот самый, на который Чонгук уже отправлял сообщения — одно за другим. «Чимин, где ты?» «Чонина нет в больнице, что случилось?» «Пожалуйста, ответь. Мне страшно». «Я тебя люблю. Что бы ни произошло — я тебя люблю. Позвони мне». Но Чимин не читал их. Он уже летел над облаками, унося с собой разбитое сердце и веру в то, что любовь существует. А Чонгук стоял в пустой квартире, сжимая телефон, и не понимал, как весь его мир мог рухнуть за один день.

***

Чонгук искал его везде. Он обыскал больницу — палата Чонина была пуста, кровать заправлена, вещи исчезли. Медсёстры разводили руками: «Омега забрал брата вчера вечером. Сказал — срочный переезд. Лечение продолжат за границей. Мы думали, вы знаете». Он обыскал их квартиру — вещи Чимина исчезли. Только зубная щётка осталась в ванной, и мандарин на кухонном столе, и записка, написанная дрожащей рукой: «Спасибо за всё. Будь счастлив. Не ищи меня». Он звонил. Бесконечно. Гудки, гудки, гудки. Потом — «абонент недоступен». Потом — «номер отключён». Он ездил по городу — в пекарню, где Чимин работал, в кафе, в парки, где они гуляли. В ресторан, где они танцевали вальс. В больничный коридор, где они впервые заговорили. Нигде. Ни следа. Ни надежды. На третьи сутки он сломался. Он сидел на полу в их пустой квартире, окружённый бутылками. Виски, которое он не пил с юности. Горло горело, голова кружилась, но боль не уходила. Алкоголь не помогал. Ничего не помогало. Он не спал. Не ел. Не отвечал на звонки. Только пил и ждал. Ждал, что входная дверь откроется, и Чимин войдёт — с пакетом мандаринов, с тёплой улыбкой, со своим бесконечным светом. Но дверь молчала. И свет погас. — Чимин... — шептал он в пустоту. — Пожалуйста... вернись... На пятый день пришёл Тэхен. Он был старым другом Чонгука — альфа, с которым они вместе росли, вместе учились, вместе покоряли мир. Именно Тэхен тайком навещал его в больнице по ночам, когда родители отворачивались, когда все забывали. Он сидел у кровати, пока Чонгук спал, и молился за друга. Он знал Чимина — видел его в больнице, видел, как тот смотрел на Чонгука, видел их любовь. Он вошёл без звонка — у него были ключи, Чонгук дал их давным-давно. Увидел друга на полу, среди бутылок, небритого, с безумными глазами, и молча сел рядом. — Я везде искал, — голос Чонгука был хриплым. — Его нет. Он ушёл. Он бросил меня. — Чонгук... — Он сказал «будь счастлив». Понимаешь? Он пожелал мне счастья. И исчез. Забрал брата и уехал. Без объяснений. Без разговора. Просто ушёл. — Чонгук... — Смерть была намного легче, — Чонгук уставился в стену пустыми глазами. — Когда я умирал, я знал, что это конец. Но это... это хуже. Гораздо хуже. Потому что он жив. Он где-то там. Но его нет со мной. Тэхен молча взял бутылку из его рук и поставил в сторону: — Послушай меня. Я знаю, что тебе больно. Но ты должен подумать головой. Ты знаешь Чимина. Ты знаешь, какой он. Этот омега не ушёл бы просто так. Он любил тебя. Я видел это своими глазами. Он жил ради тебя. Такие люди не исчезают без причины. — Он написал «не ищи меня»... — А ты не думал, что это не он написал? Вернее, он, но не по своей воле? — Тэхен развернул Чонгука к себе. — Ты знаешь своих родителей. Ты знаешь, на что они способны. Ты знаешь Лису. Они хотели убрать Чимина с самого начала. Что, если они что-то сделали? Что, если это ловушка? Чонгук замер. В его затуманенном мозгу начали всплывать обрывки. Мать, которая вдруг стала слишком ласковой. Лиса, которая пропала после того ужина. Отец, который сказал: «Скоро всё образуется». — Чимин так просто не мог уйти, — повторил Тэхен. — Зная твоих родителей, зная их методы... Они что-то сделали. Я уверен. Они заставили его уйти. Или обманули. Или запугали. Чонгук уронил голову на руки. Плечи затряслись. Он плакал — впервые за много лет. Плакал, как ребёнок, которого бросили в темноте. — Я научился любить благодаря ему, — прошептал он. — Понимаешь? До него я думал, что любовь — это сделка. Он показал мне, что любовь — это свет. Он был моим светом. Я выздоровел ради него. Я жил ради него. А теперь его нет. — Он жив, — Тэхен сжал его плечо. — Он где-то там. И ему, возможно, сейчас так же больно, как тебе. Думаешь, он бы ушёл, если бы не верил, что так будет лучше для тебя? Твои родители — мастера манипуляции. Они убедили его, что ты его не любишь. Или что ты используешь его. Или что ты вернёшься к Лисе. Я не знаю, что именно, но это их рук дело. Чонгук поднял голову. В его глазах всё ещё плескалась боль, но теперь к ней примешивалось что-то ещё. Гнев. Решимость. — Я найду его. — Знаю, — Тэхен впервые за вечер улыбнулся. — И я помогу. Но для начала — прими душ. Ты воняешь как виски-завод. И поешь. Тебе нужны силы. Чонгук кивнул и с трудом поднялся. Он посмотрел на мандарин, оставленный на столе, и взял его в руку. — Чимин, — прошептал он. — Где бы ты ни был, я тебя верну. Я обещаю. Я клянусь своей жизнью. Ты спас меня однажды. Теперь я спасу тебя. И нас. Тэхен подошёл и встал рядом. — Вместе, — сказал он. — Мы найдём его вместе. Чонгук посмотрел на друга и впервые за неделю почувствовал, что не один. Что надежда ещё жива. Что его любовь не закончилась. Она просто ждала. Где-то за облаками, в чужой стране, где сейчас плакал Чимин, глядя в окно самолёта и думая, что его никто не любит. Но это было неправдой. Его любили. Сильнее всего на свете. И скоро он об этом узнает.

***

Тэхен работал быстро. У него были связи — старые друзья из службы безопасности, хакеры, частные детективы. Через три дня после того, как Чонгук начал приходить в себя, Тэхен положил перед ним папку. — Вот, — сказал он. — Здесь всё. Чонгук открыл папку. Внутри были распечатки телефонных звонков, банковские переводы, записи с камер наблюдения у особняка. Чимин входил в ворота — один, встревоженный. Камера внутри гостиной не работала, но запись разговора из кабинета отца сохранилась на диктофоне, который Тэхен каким-то чудом раздобыл. — Откуда... — У твоего отца есть привычка записывать важные переговоры, — Тэхен пожал плечами. — На случай шантажа. Но его служба безопасности не так уж неподкупна. Мне пришлось заплатить, но оно того стоило. Послушай. Он включил запись. «Чонгук молодец. Этот омега так старается для него... Идеальная прислуга». «Использовать больного омегу для утех, пока сам выздоравливает — это умно». «Он никогда не воспринимал этого омегу всерьёз». «Чонгук сам говорил мне это неделю назад». «Он выкинет его. Как наиграется — так и выкинет». Чонгук слушал, и его лицо превращалось в каменную маску. Пальцы сжались в кулаки с такой силой, что костяшки побелели. Тэхен видел, как желваки ходят на скулах, как темнеют глаза, как альфа внутри него поднимается — страшный, безжалостный, готовый крушить. — Они сказали ему это, — голос Чонгука был тихим, почти спокойным, но от этого спокойствия веяло холодом. — Мой отец. Лиса. Они заставили его думать, что я его не люблю. Что я использовал его. Что я говорил о нём грязные вещи. Они сломали его. — Дальше хуже, — Тэхен достал ещё один лист. — Твоя мать организовала перелёт. Клиника в Швейцарии, оплата лечения Чонина, билеты. Всё от имени семьи. Они буквально вывезли его из страны, как ненужный груз. И он уехал, думая, что ты его никогда не любил. Чонгук закрыл глаза. Он представил Чимина в аэропорту — заплаканного, раздавленного, с больным братом на руках. Представил, как тот садился в самолёт, уверенный, что он, Чонгук, его не любит. Что он был просто игрушкой. Что всё, что они пережили вместе — ложь. — Я убью их, — сказал он ровно. — Чонгук... — Нет, — он открыл глаза, и Тэхен увидел в них то, чего не видел никогда. Ледяную ярость. Холодную, расчётливую, смертоносную. — Не сразу. Сначала я уничтожу всё, что им дорого. Всю их власть. Всю их репутацию. Всю их империю. А потом, когда они будут стоять на коленях и умолять о пощаде, я скажу им, за что. Он встал и подошёл к окну. — Мои родители всю жизнь меня травили. Они сделали меня идеальным инструментом — умным, послушным, успешным. Они любили не меня. Они любили то, что я мог им дать. Власть. Статус. Продолжение их дела. А когда я заболел и перестал быть полезным, они выбросили меня. Просто выбросили, как сломанную игрушку. Ты был единственным, кто приходил по ночам. Ты. И Чимин. Он обернулся к Тэхену: — Я выздоровел благодаря ему. Он дал мне жизнь. А они украли его у меня. И за это я уничтожу их. Не просто лишу денег. Я заберу всё. Корпорацию, особняк, счета, имя. Всё, что они строили десятилетиями. Я сделаю так, что они останутся ни с чем. Как я когда-то. — Я с тобой, — сказал Тэхен. — Полностью. Что ты хочешь сделать? Чонгук достал ноутбук и начал чертить план. — Первое — юридический захват. У меня есть акции корпорации, которые отец переписал на меня, когда думал, что я умираю. Тогда это был просто жест, чтобы успокоить совесть. Но документы настоящие. Я — мажоритарный акционер. Отец просто управляющий. Я могу сместить его в любой момент. — Второе — счета. У матери есть тайные счета в Швейцарии, о которых отец не знает. Это её страховка. Если я получу доступ к ним, она потеряет всё. — Третье — Лиса. Она участвовала в этом. Она говорила те слова. Она заслуживает того же. У её семьи есть долги — крупные, скрытые. Если я сделаю их публичными, её репутация рухнет. Тэхен присвистнул: — Ты действительно хочешь пойти до конца. — Я хочу, чтобы они почувствовали то же, что чувствовал я, — сказал Чонгук. — Потерю. Пустоту. Бессилие. Я хочу, чтобы они поняли, каково это — когда у тебя отнимают всё. Он на мгновение замолчал, потом добавил тише: — И параллельно я буду искать его. Тайком. Через частных детективов, через международные связи, через всё, что у нас есть. Никто из семьи не знает, куда его отправили. Мать, скорее всего, замела следы. Но я найду. Чего бы это ни стоило. Тэхен положил руку ему на плечо: — Мы найдём его. Но будь осторожен. Твоя ярость — это оружие, но она же может тебя ослепить. Не дай ей управлять тобой. Управляй ею. Чонгук кивнул. Он выглядел спокойным, но внутри него бушевал ураган. Холодный, расчётливый, смертельный ураган. Чон Чонгук, который когда-то был лучшим во всём — в учёбе, в спорте, в бизнесе, — теперь нашёл новую цель. И он не остановится, пока не достигнет её. Следующие недели прошли в тени. Чонгук действовал тихо, методично, безжалостно. Он созвал совет директоров и предъявил документы о праве собственности на контрольный пакет акций. Отец был смещён с поста генерального директора в течение суток. Попытка оспорить решение провалилась — юристы Чонгука были лучшими в стране. Мать обнаружила, что её тайные счета заморожены. Банк Швейцарии получил запрос от нового владельца счетов — Чон Чонгука. Она кричала, угрожала, но сделать ничего не могла. Деньги, которые она копила десятилетиями, исчезли. Семья Лисы рухнула в одночасье. Долги, о которых никто не знал, стали достоянием общественности. Контракты разорваны, инвесторы отвернулись, репутация уничтожена. Лиса пыталась позвонить Чонгуку — он не ответил. Пыталась приехать — охрана не пустила. Она сидела в пустом особняке родителей и понимала, что проиграла. Всё. Полностью. Отец пришёл к сыну сам. Он стоял в дверях нового офиса Чонгука — осунувшийся, постаревший, с потухшими глазами: — Ты уничтожил нас. Зачем? — Ты знаешь зачем, — ответил Чонгук, не поднимая глаз от бумаг. — Если это из-за того омеги... Чонгук поднял голову, и отец осёкся. В глазах сына не было ни злости, ни торжества. Только лёд. — Где он? — спросил Чонгук. — Я не знаю. — Где. Он. — Клянусь, я не знаю! Твоя мать договаривалась с клиникой. Она сказала, что обеспечила ему переезд. Но куда именно — я не знаю. Она не сказала мне. Чонгук встал. Медленно обошёл стол и остановился напротив отца. — Ты жалок, — сказал он тихо. — Всю жизнь вы твердили, что я ваша гордость. А сами уничтожили единственное, что делало меня живым. Вы отняли его у меня. Вы заставили его думать, что я его не люблю. Вы сломали его. — Сынок... — Я не твой сынок. Я больше не твой сын. Ты умер для меня в тот день, когда перестал приходить в больницу. А теперь умер окончательно. Он отвернулся к окну. — Уходи. У тебя есть ровно ничего. Ни корпорации, ни денег, ни наследника. Ты хотел власти — ты её потерял. Ты хотел репутации — её больше нет. Ты хотел империю — она моя. Отец стоял неподвижно. Потом медленно повернулся и вышел, шаркая ногами. Великий Чон-старший, глава империи, владелец корпорации, уходил как побитая собака. А Чонгук стоял у окна и смотрел на город, который теперь принадлежал ему. Но ему было всё равно. Ему нужен был только один человек. Один-единственный омега с тёплыми руками и сердцем, полным любви. — Где ты, Чимин? — прошептал он в пустоту. — Где ты? Где-то в швейцарских Альпах, в частной клинике с видом на заснеженные горы, Чимин сидел у кровати Чонина и смотрел в окно. Его лицо было спокойным, но в глазах застыла боль. — Хён, — Чонин тронул его за руку. — Ты опять думаешь о нём. — Нет, — соврал Чимин. — Я не думаю. Но он думал. Каждый день. Каждую минуту. Он помнил утренние поцелуи, ночные разговоры, запах мандаринов и чая. Он помнил руки Чонгука, его голос, его улыбку. И он ненавидел себя за то, что всё ещё любит. Ненавидел за то, что не может забыть. Ненавидел за то, что поверил. «Пусть будет счастлив, — думал он. — Пусть у него всё будет хорошо. С Лисой. С деньгами. С жизнью. А я... я справлюсь. Я всегда справлялся». Он не знал, что в эту самую минуту Чонгук переворачивал мир вверх дном, чтобы найти его. Не знал, что его альфа уничтожил собственную семью ради мести за него. Не знал, что любовь, которую он считал ложью, на самом деле была единственной правдой. Но скоро он узнает. Потому что Чонгук не сдастся. Никогда. И расстояние в тысячи километров не остановит того, кто нашёл смысл жизни.

***

Пять месяцев. Сто пятьдесят дней. Три тысячи шестьсот часов. Чонгук считал каждую минуту без Чимина, и каждая была пыткой. За это время он стал самым богатым человеком в стране. Он поглотил корпорацию отца, объединил её с новыми активами, вышел на международные рынки. Его состояние росло с каждым днём, но ему было всё равно. Деньги не имели значения. Власть не имела значения. Единственное, что имело значение — найти Чимина. Он работал на износ. Вставал в пять утра, ложился за полночь. Днём — встречи, переговоры, сделки. Ночью — звонки детективам, просмотр отчётов, изучение маршрутов. Он нанял лучших специалистов в Азии. Частные сыщики, бывшие агенты разведки, хакеры. Они прочесали Швейцарию, Германию, Францию, Японию — везде, куда теоретически могли отправить Чимина. Но след остыл. Будто он растворился в воздухе. Будто его никогда не существовало. Каждую ночь Чонгук возвращался в пустую квартиру. Ту самую, где они были счастливы. Где на кухонном столе до сих пор лежал высохший мандарин — он не мог заставить себя его выбросить. Он сидел в темноте, сжимал в руке телефон и смотрел на их совместные фотографии. Чимин улыбается. Чимин пьёт клубничное молоко. Чимин спит, свернувшись калачиком. Чимин, Чимин, Чимин. — Где ты? — шептал он в пустоту. — Пожалуйста. Вернись. Я всё исправлю. Я уничтожил их всех. Я наказал каждого. Только вернись. Но пустота не отвечала.

***

Тем временем в трущобах на окраине Сеула, в крошечной квартирке с облупившимися стенами и плесенью в углах, ютились те, кто когда-то правил миром. Мать Чонгука сидела на продавленном диване, кутаясь в старый, поношенный плащ. Тот самый, который она носила когда-то — но тогда он был из итальянской шерсти и стоил целое состояние. Теперь это была просто тряпка. Выцветшая, с потёртыми рукавами, но она цеплялась за неё как за последнее напоминание о прошлой жизни. Её волосы, когда-то уложенные в идеальную причёску, теперь висели серыми прядями. Лицо без косметики казалось старым и измождённым. Отец сидел у окна, глядя на серую улицу. Его дорогие костюмы пропали. Он носил дешёвые брюки и рубашку, купленную на рынке. Его руки, когда-то державшие бокалы с виски пятидесятилетней выдержки, теперь дрожали без алкоголя. Чонгук давал им ровно столько денег в месяц, чтобы не умереть с голоду. Копейки. Жалкие гроши. Ровно столько, чтобы они каждый день помнили, кем были и кем стали. — Это всё из-за него, — прошептала мать. — Из-за этого омеги. Чимина. Он наказывает нас из-за него. Наш сын... наш родной сын... — Если бы ты сказала, где Чимин, мы бы здесь не оказались, — голос отца был сухим, безжизненным. — Я не знаю! — мать заплакала. — Я правда не знаю! Он пропал! Отец повернулся к ней. В его глазах не было ни жалости, ни сочувствия — только усталость и обвинение: — Ты организовала переезд. Ты выбрала клинику. Ты дала ему деньги. — Да! Но я не знаю, где он сейчас! — она вытерла слезы грязным рукавом. — Через две недели после того, как он приехал в Швейцарию, он исчез. Забрал брата и ушёл из клиники. Врачи сказали — он отказался от лечения и уехал. Я пыталась отследить его, но он будто растворился. Ни документов, ни следов, ничего. Он пропал! — Ты должна была предвидеть это, — отец отвернулся. — Ты всегда думала, что ты самая умная. Что ты можешь манипулировать кем угодно. И вот результат. Мы живём в крысиной норе, а Чонгук — самый богатый человек в стране. Мать всхлипнула и закрыла лицо руками. Она вспоминала, как когда-то носила бриллианты, как ей кланялись, как она входила в залы, и все замолкали. Теперь она входила в дешёвый супермаркет и считала каждую монету. В дверь постучали. Мать вздрогнула. Отец открыл. На пороге стояла Лиса. Вернее, то, что от неё осталось. Она была в рваной куртке, грязных джинсах, с немытыми волосами и безумными глазами. От неё пахло дешёвым алкоголем и отчаянием. Та самая Лиса, которая когда-то носила красные платья от кутюр и бриллиантовые браслеты. Теперь она выглядела как бездомная. — Вы... — прошептала она, входя без приглашения. — Вы обещали мне. Вы обещали, что мы победим. Что Чонгук вернётся ко мне. Что я буду хозяйкой корпорации. — Лиса... — начала мать. — Я потеряла всё! — закричала Лиса. — Моя семья уничтожена! Мой отец в тюрьме за долги! Наш дом продали! Я живу в подвале! В подвале! Вы слышите?! Я была невестой Чонгука! Я должна была стать первой леди этой чёртовой империи! А теперь я роюсь в мусорных баках! Она упала на колени и заплакала. Плечи тряслись. От былой красоты не осталось и следа — только грязь, слёзы и безумие. — Мы были самыми богатыми, — прошептала она. — Самыми влиятельными. А теперь мы выживаем. Как крысы. Как последние ничтожества. — Это всё из-за Чимина, — сказала мать, глядя в стену. — Чонгук мстит за него. Он уничтожил нас ради омеги. Отец горько усмехнулся: — Нет. Он уничтожил нас из-за нас. Мы сами вырыли себе могилу. Мы думали, что можем контролировать его. Но мы ошиблись. Он не наш сын. Он — зверь, которого мы сами создали. Лиса подняла заплаканное лицо: — Можно всё исправить? Можно найти этого омегу и... вернуть его? Мать покачала головой: — Никто не знает, где он. Я дала ему деньги, билеты, клинику. А он взял брата и исчез. Будто сквозь землю провалился. Даже мои люди не могут его найти. А уж они искали — я пыталась исправить ситуацию, хотела вернуть его обратно. Но поздно. Он пропал. — Значит, нам конец, — прошептала Лиса. В комнате повисла тишина. Только дождь стучал по жестяному подоконнику, да где-то вдалеке лаяла бездомная собака. А в пентхаусе на вершине Сеула Чонгук смотрел на город, раскинувшийся под ним, и думал только об одном. Где-то там, далеко, за горами и океанами, за чужими городами и чужими небесами, жил его омега. Его свет. Его потерянное счастье. И он найдёт его. Даже если на это уйдёт вся жизнь. Даже если придётся перевернуть весь мир. — Я иду, Чимин, — прошептал он. — Подожди меня. Пожалуйста, подожди. Зацепка была крошечной — след в базе данных, зафиксированный камерами наблюдения в портовом городе на южном побережье. Кто-то, похожий на Чимина, садился на паром полгода назад. Направление — небольшой остров, затерянный в море, куда редко ступала нога туриста. Чонгук вылетел немедленно. Частный самолёт, потом вертолёт, потом старый катер, который он нанял у местного рыбака. Сердце колотилось как безумное. Полгода поисков. Полгода пустоты. И наконец — след. Тонкий, почти призрачный, но след. Остров встретил его запахом соли, криком чаек и тишиной. На холме, у самого обрыва, стоял маленький деревянный дом — именно такой, о каком они мечтали когда-то. Белые стены, синие ставни, засохшие цветы в горшках у крыльца. Чонгук шёл к нему, и ноги подкашивались. Неужели? Неужели он здесь? Дверь была открыта. Он вошёл. Пусто. Аккуратно заправленная кровать, пыль на подоконнике, высохшая чашка на столе. Никого. Ни души. Только ветер гулял по комнатам, и половицы скрипели под ногами. — Чимин? — позвал он. Тишина. Он вышел из дома и спустился к морю. Волны накатывали на песок, шумели, отступали. Чонгук стоял у кромки воды и смотрел на горизонт. Всё было напрасно. Он приехал слишком поздно. Или это был ложный след. Или... Он упал на колени. Прямо в мокрый песок. Закрыл лицо руками и заплакал — впервые за долгие месяцы. Впервые с тех пор, как Чимин исчез. Он, самый богатый человек в стране, владелец империи, сидел на пустынном пляже и рыдал как ребёнок. — Где ты? — прошептал он. — Чимин... пожалуйста... И вдруг он почувствовал запах. Тёплый, родной, до боли знакомый. Чай, мандарины и что-то ещё — молоко, клубника, дом. Он поднял голову и обернулся. Чимин стоял в нескольких шагах от него. Он был в простой, уютной одежде — мягкий свитер, свободные брюки. Его волосы немного отросли, лицо осунулось, под глазами залегли тени. Но он был жив. Реален. Настоящий. И его живот... Чонгук не мог отвести взгляд. Живот Чимина был большим, округлым, прикрытым ладонями в защитном жесте. Омега стоял, придерживая его снизу, и смотрел на Чонгука с выражением, которое невозможно было описать — смесь страха, тоски и затаённой надежды. — Чимин... — выдохнул Чонгук, поднимаясь. Он потянулся к нему, хотел коснуться живота, убедиться, что это не сон, но Чимин отшатнулся. — Зачем ты здесь? — голос омеги дрожал. — Уходи. Возвращайся к родителям. К Лисе. Здесь не твоё место. — Что? — Я всё слышал, — Чимин опустил глаза. — Я слышал, как твой отец и Лиса говорили. Что я был игрушкой. Что ты использовал меня. Что ты никогда не любил таких, как я. Что ты ждал, когда наиграешься, чтобы выкинуть. Я всё слышал своими ушами. Чонгук шагнул вперёд. Чимин попятился, но альфа не дал ему уйти. Он схватил его за руку и притянул к себе — крепко, властно, отчаянно. Зарылся лицом в изгиб шеи, туда, где всё ещё пульсировала метка, и вдохнул. Запах Чимина ударил в голову, и мир на секунду остановился. — Какого чёрта ты меня бросил? — прошептал он, и голос его сорвался. — Я искал тебя пять месяцев. Пять месяцев, Чимин. Я не спал, не ел, не жил. Я уничтожил свою семью. Я уничтожил Лису. Я забрал всё, что у них было, потому что они отняли тебя у меня. Они всё подстроили. Запись, слова — это была ловушка! Они хотели, чтобы ты ушёл! А я... я чуть не умер, когда понял, что тебя нет. Чимин замер в его руках. Его глаза расширились, губы задрожали. — Что? — Я никогда тебя не использовал, — Чонгук отстранился, чтобы заглянуть ему в глаза. — Я никогда не любил Лису. Я никогда не говорил тех слов. Это была ложь. Всё ложь. Я люблю тебя. Только тебя. Всегда тебя. С того самого дня, когда ты дал мне мандарин. С того момента, как ты вошёл в мою палату. Он наклонился и поцеловал его — жадно, глубоко, отчаянно. Чимин всхлипнул ему в губы, но ответил. Их губы встретились, и мир перестал существовать. Только море, ветер и они двое. И вдруг Чонгук почувствовал толчок. Слабый, но явный. Изнутри живота Чимина кто-то пнулся. Он замер и опустил взгляд. — Он... он пинается? Чимин молча кивнул, по щекам текли слёзы. Чонгук медленно, благоговейно положил ладонь на живот. Под его рукой снова толкнулись — маленькая жизнь, их жизнь, их чудо. — Ты лишил меня этого, — прошептал Чонгук. — Ты лишил меня всего. Я должен был быть рядом, когда тебя тошнило по утрам. Я должен был держать тебя за руку, когда рос твой живот. Я должен был быть на первом УЗИ. Я должен был слышать первое сердцебиение. А ты... ты справлялся один. Беременный, с больным братом на руках, в чужой стране. Как ты мог, Чимин? Как ты мог так поступить с нами? Чимин плакал уже навзрыд: — Я думал, ты меня не любишь. Я думал, я тебе не нужен. Я слышал те слова, и я поверил. Я всегда боялся, что ты поймёшь, что я тебе не пара. И когда я услышал это... это подтвердило мои страхи. — Глупый, — Чонгук вытер его слёзы большими пальцами. — Мой глупый, маленький омега. Ты — моя пара. Ты — моя жизнь. Ты дал мне жизнь, когда я умирал. А потом снова лишил меня её, когда исчез. Я искал тебя везде. Я перевернул мир. Я не мог дышать без тебя. — Я тоже, — прошептал Чимин. — Я каждую ночь думал о тебе. Я разговаривал с малышом, рассказывал ему о тебе. Я... Он осёкся, и его лицо омрачилось. — Где Чонин? — спросил Чонгук, оглядываясь. — Почему ты здесь один? Ты беременный, тебе нельзя гулять одному на холоде. Чимин опустил голову. Плечи задрожали. Он долго молчал, а потом сказал тихо, едва слышно: — Чонин умер. Мир замер. Волны продолжали накатывать на берег, чайки кричали в небе, но Чонгук не слышал ничего. Только эти два слова. Чонин умер. — Когда мы переехали сюда, он отказался от лечения, — Чимин говорил, и слёзы катились по его щекам. — Сказал, что устал. Что больше не хочет бороться. Его здоровье ухудшалось с каждым днём. Он видел, как мне плохо без тебя. Он всё время просил: «Позвони Чонгук-хёну. Поговори с ним. Он тебя любит». А я не верил. Я твердил, что ты меня не любишь. И он... он просто угасал. Потихоньку. На моих руках. Чимин закрыл лицо ладонями. — Он даже не узнал, что у него будет племянник. Я боялся ему сказать — думал, это добавит ему стресса. А когда решился, было уже поздно. Он умер тихо, во сне. Я держал его за руку. Чонгук обнял его крепко, прижал к себе, чувствуя, как содрогается тело омеги в рыданиях. — Когда он умер, — продолжил Чимин, — я хотел покончить с собой. Я стоял на этом самом обрыве и думал — шаг, и всё закончится. Я потерял тебя. Я потерял брата. У меня не осталось ничего. Я уже решился. А потом... меня затошнило. Я упал на колени, и меня вырвало прямо там, у края. Я пошёл к врачу, и он сказал — вы беременны. Шесть недель. Он поднял заплаканные глаза на Чонгука: — Это был знак. Новая жизнь. Твоя жизнь внутри меня. И я не смог. Я не смог её отнять. Я решил жить. Ради малыша. Только ради него. Чонгук опустился на колени прямо в песок. Он обхватил живот Чимина обеими руками и прижался к нему лбом. Плечи альфы тряслись — он плакал. Беззвучно, горько, оплакивая Чонина, которого уже не вернуть, и проклиная себя за то, что не был рядом. — Прости, — прошептал он. — Прости, что меня не было. Прости, что ты прошёл через это один. Прости, что не держал тебя за руку, когда ты хоронил брата. Прости, что ты стоял на обрыве и думал о смерти, а я был в тысячах километров и не чувствовал этого. Чимин опустился рядом, обнял его, и они сидели вдвоём на мокром песке — двое людей, прошедших через ад, но нашедших друг друга снова. — Теперь я здесь, — сказал Чонгук. — Теперь я никогда тебя не оставлю. Ни тебя, ни нашего малыша. Вы — моя семья. Моя единственная семья. Я клянусь. Он коснулся живота, и малыш снова пнулся — сильно, требовательно, словно подтверждая: я здесь, я жив, я ждал тебя. Чонгук улыбнулся сквозь слёзы: — Привет, малыш. Я твой папа. Прости, что опоздал. Чимин положил свою ладонь поверх его, и они сидели так — втроём, у моря, которое было свидетелем их любви, их потери и их новой встречи. Солнце садилось за горизонт, окрашивая воду в золото и розовый. Чайки кружили над головой. А где-то на небесах Чонин, наверное, улыбался, глядя на них. Потому что он всегда верил — они найдут друг друга. И они нашли. Чонгук осторожно поднял Чимина на руки — легко, словно тот ничего не весил. Омега запротестовал было, но альфа только покачал головой: — Тсс. Теперь я здесь. И ты больше не будешь таскать тяжести, ходить по холоду и плакать в одиночестве. Тебе нужен покой. И вкусняшки. Много вкусняшек. Я укутаю тебя своей любовью так, что ты забудешь, что такое холод. Чимин прижался к его груди, чувствуя, как сильные руки держат его бережно, но крепко, и впервые за долгие месяцы позволил себе расслабиться. По-настоящему. До конца. Они дошли до домика. Чонгук внёс Чимина через порог, огляделся — и его сердце сжалось. Дом был крошечным. Две комнатки, маленькая кухня, холодные деревянные полы. В спальне — две узкие кровати, застеленные старыми одеялами. Одна явно принадлежала Чонину — на тумбочке лежали его вещи, телефон, книга, которую он так и не дочитал. Чонгук замер на мгновение, глядя на эти вещи, и молча склонил голову в безмолвной дани уважения. — Прости, — прошептал он. — Я должен был быть здесь. Воды тёплой не было — только холодный душ в углу, да старый нагреватель, который не работал уже бог знает сколько времени. Холодильник стоял сломанный, дверца приоткрыта, внутри пустота. Чонгук стиснул челюсти: — Как ты жил здесь? Беременный, один, с больным братом на руках. Холодная вода, сломанный холодильник, две кровати. Чимин... — Я справлялся, — тихо сказал омега. — Чонин говорил, что я упрямый. — Ты не просто упрямый. Ты невероятный. Но теперь всё изменится. Мы обустроим этот дом. Сделаем его нашим уютным счастьем. Я привезу всё — тёплую воду, новую мебель, работающий холодильник. И клубничное молоко. Много клубничного молока. Чимин слабо улыбнулся — впервые за долгое время. Чонгук подошёл к одной из кроватей, откинул одеяло и лёг. Потом похлопал по месту рядом с собой: — Иди ко мне. — Там тесно, — Чимин смотрел на узкую кровать. — Я с животом, ты высокий. Мы не поместимся. — Поместимся. Чимин вздохнул и начал осторожно укладываться. Это было непросто. Живот стал уже довольно большим, и каждое движение требовало усилий. Он попытался лечь на спину — неудобно. Повернулся на бок — живот упёрся в бок Чонгуку. Малыш внутри пинался активно, словно протестуя против тесноты. — О боже, — Чимин замер на полпути. — Он с ума сходит. Пихается так, будто хочет выйти и сам лечь. Чонгук рассмеялся и помог ему устроиться — подтянул ближе к себе, обхватил одной рукой за плечи, вторую положил на живот. — Иди сюда. Вот так. Удобно? Чимин кивнул, устраивая голову на его плече. Тело альфы было горячим, надёжным, пахло морем и чем-то родным. Малыш под ладонью Чонгука снова пнулся, и на этот раз так сильно, что Чимин охнул. — Он узнал тебя, — прошептал омега. — Чувствует, что папа рядом. Чонгук погладил живот, и малыш затих. Только тихое, едва уловимое шевеление — словно он прислушивался. Словно ждал этого момента все эти месяцы. — Ты больше никогда не будешь один, — сказал Чонгук, целуя Чимина в макушку. — Ни ты, ни наш малыш. Мы всё наверстаем. Всё, что пропустили. Каждую минуту. За окнами шумело море, в доме было холодно, кровать была узкой и неудобной. Но им было всё равно. Потому что они снова были вместе — втроём, в маленьком доме у моря, который скоро станет их настоящим домом. Уютным, тёплым, полным любви. Чонгук не спал. Уже несколько часов он лежал в узкой кровати, прижимая к себе спящего Чимина, и не мог сомкнуть глаз. Луна за окном серебрила море, ветер тихо шелестел в ставнях, а в доме было слышно только ровное дыхание омеги и редкие, мягкие толчки малыша под его ладонью. Он смотрел на Чимина. Тот спал, свернувшись калачиком насколько позволял живот, уткнувшись носом в плечо альфы. Ресницы чуть подрагивали во сне, губы были приоткрыты, на лице — усталость и покой одновременно. Чонгук смотрел на него и чувствовал, как сердце разрывается от нежности. — Моё счастье, — прошептал он едва слышно. — Ты здесь. Ты рядом. Ты живой. Он осторожно, чтобы не разбудить, погладил живот. Малыш снова толкнулся — уже не так активно, а мягко, словно здороваясь. Чонгук улыбнулся. — И ты здесь, малыш. Я вас никуда не отпущу. Потом он оглядел комнату. Старые стены, облупившаяся краска, скрипучие половицы. Ни горячей воды, ни работающего холодильника, ни нормального отопления. Его омега жил здесь. Его беременный омега, носивший их ребёнка, мёрз в этом доме, мылся холодной водой и готовил еду на древней плите, которая едва работала. Чонгук стиснул челюсти. — Я сделаю здесь новый особняк, — прошептал он. — Не в Сеуле. Не в Ханнам-дон. Здесь. У моря. Там, где ты мечтал. Это будет наш уголок счастья. Твой, мой, нашего малыша. И никакие родители, никакие Лисы, никакие болезни больше не доберутся до нас. Мы построим всё заново. С нуля. Он осторожно высвободил руку из-под головы Чимина, заменил её подушкой и тихо встал. Достал телефон и вышел на крыльцо, чтобы не разбудить омегу. Набрал номер Тэхена. Тот ответил после второго гудка, голос сонный, но встревоженный: — Чонгук? Ты знаешь, который час? Что случилось? — Я нашёл его. Тишина. Потом выдох: — Где? Как? Он в порядке? — В порядке. Он на острове. В маленьком доме у моря. Тэхен... он беременный. У нас будет ребёнок. — Что?! — сон с Тэхена слетел мгновенно. — Беременный? Чонгук, я... я не знаю, что сказать. Поздравляю? Но как он там? В каком состоянии? — Дом старый, холодный, — голос Чонгука стал жёстким. — Ни горячей воды, ни нормальной техники. Холодильник сломан. Мебели почти нет. Он жил здесь с Чонином, но Чонин... Чонин умер. Пару месяцев назад. Чимин хоронил его один. — Господи... — Я хочу, чтобы ты организовал всё, — продолжил Чонгук. — Мне нужны строители. Лучшие. Те, кто работают быстро и качественно. Я хочу построить здесь новый особняк. Не огромный, не для показухи. Уютный, тёплый, со всем необходимым. Большие окна на море, детская комната, тёплая вода, камин, большая кухня. Всё, что нужно для семьи. — На острове? — уточнил Тэхен. — Это логистически сложно, но я что-нибудь придумаю. — Ещё мне нужна бригада по ремонту прямо сейчас. Пусть привезут генератор, обогреватели, новую технику, нормальную кровать. Всё, что нужно для беременного омеги. Я не позволю ему провести здесь ещё одну холодную ночь. — Будет сделано. — И ещё, Тэхен... — Чонгук замолчал, подбирая слова. — Я хочу, чтобы на территории был небольшой сад. И скамейка с видом на море. И табличка. В память о Чонине. Он был братом Чимина. Моим братом тоже. Я должен был быть там, когда он уходил. Но меня не было. Я хочу, чтобы у Чимина было место, куда он сможет прийти и поговорить с ним. — Будет, — тихо ответил Тэхен. — Всё будет. Я лично прослежу. — Я знал, что могу на тебя положиться. — Чонгук... — Тэхен замялся. — Ты счастлив? Чонгук посмотрел на море, на луну, на старый дом, где спал его омега. — Да, — сказал он. — Впервые за пять месяцев я счастлив. Он здесь. Он живой. У нас будет ребёнок. Всё остальное — просто детали. Мы справимся. Он отключился и ещё немного постоял на крыльце, слушая шум волн. Потом тихо вернулся в дом, снял куртку и снова лёг рядом с Чимином. Омега не проснулся, но инстинктивно придвинулся ближе, ища тепло. — Спи, родной, — прошептал Чонгук, целуя его в висок. — Скоро всё изменится. У нас будет настоящий дом. Наша крепость. Наш уголок счастья. Он закрыл глаза и впервые за долгое время уснул спокойно. Без кошмаров. Без страха. С мыслью о том, что завтра — первый день их новой жизни.

***

Утром Чонгук проснулся первым — по привычке, выработанной за месяцы одиночества. Но сегодня всё было иначе. Сегодня рядом с ним, прижавшись к его боку, спал Чимин. Тёплый, живой, настоящий. Его дыхание было ровным и спокойным, а живот, в котором рос их малыш, мягко упирался в бок альфы. Чонгук лежал неподвижно, боясь разрушить этот момент. Он смотрел на лицо Чимина — на тонкие черты, на длинные ресницы, на лёгкий румянец, проступивший на щеках. За пять месяцев разлуки омега осунулся, похудел, под глазами залегли тени, которые не исчезли даже во сне. Но он был прекрасен. Самым прекрасным из всего, что Чонгук видел в жизни. — Я никуда тебя больше не отпущу, — прошептал он, едва касаясь губами его лба. — Никогда. Чимин пошевелился, приоткрыл глаза и тут же зажмурился от яркого утреннего света, льющегося в окно. — Чонгук?.. — его голос был хриплым со сна. — Ты правда здесь? Или это сон? — Я здесь, — альфа улыбнулся и поцеловал его в кончик носа. — И это не сон. Доброе утро. — Доброе... — Чимин моргнул, всё ещё не веря. — Я думал, мне приснилось. Всё вчерашнее — ты, море, твои руки... — Это было наяву, — Чонгук провёл ладонью по его щеке. — И сегодня тоже наяву. Как и завтра. И каждый день после. Чимин вдруг нахмурился: — Ты не спал? — Немного. — Чонгук. — Я не мог спать, — признался альфа. — Я смотрел на тебя и боялся, что если закрою глаза, ты снова исчезнешь. Чимин прикусил губу. Потом взял его руку и прижал к своему животу. Малыш тут же отозвался — толкнулся, приветствуя отца. — Я никуда не исчезну, — сказал омега. — Теперь мы вместе. Втроём. Чонгук улыбнулся, чувствуя, как маленькая пяточка упирается в его ладонь. — Знаешь, — сказал он, — я вчера кое-что придумал. Пока ты спал. — Что именно? — Я хочу построить здесь дом. Наш дом. Не этот старый, а новый. Большой, тёплый, с окнами на море. С детской комнатой, с камином, с кухней, где ты будешь печь свои булочки. С горячей водой и работающим холодильником, — он усмехнулся. — Я уже позвонил Тэхену. Строители прибудут через несколько дней. — Чонгук... — Чимин приподнялся на локте. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Это будет наш уголок счастья. Наше убежище. Никакой Сеул, никакие родители, никакие корпорации. Только ты, я, наш малыш и море. — Но твои дела... компания... — Компания подождёт, — твёрдо сказал Чонгук. — У меня есть заместители. Есть Тэхен. Я делегировал полномочия. А моё место — здесь. Рядом с тобой. Особенно сейчас. Чимин смотрел на него, и в его глазах стояли слёзы. Но это были не горькие слёзы, как вчера. Это были слёзы облегчения. Надежды. Счастья. — Я так долго ждал тебя, — прошептал он. — Каждую ночь я разговаривал с малышом и рассказывал ему о тебе. Какой ты сильный. Какой красивый. Как ты победил болезнь. Как ты держал меня за руку в больнице. Я боялся, что он никогда тебя не увидит. — Увидит, — Чонгук обнял его. — И не только увидит. Я буду рядом каждую минуту. Я буду держать тебя за руку при родах. Я буду вставать по ночам, когда он заплачет. Я буду менять подгузники и варить кашу. Я всё буду делать. Всё, что пропустил. Они лежали обнявшись, пока солнце поднималось над морем, заливая комнату золотым светом. Малыш внутри Чимина затих, убаюканный теплом и спокойствием. — Знаешь, что сказал бы Чонин? — вдруг спросил Чимин. Чонгук покачал головой. — Он сказал бы: «Ну наконец-то. Я же говорил тебе, хён. Я говорил, что он тебя любит. А ты не верил». Чонгук тихо рассмеялся: — Он всегда был мудрее нас. — Он всегда верил в нас. Даже когда я перестал. Чонгук взял лицо Чимина в ладони: — Теперь ты снова веришь? — Теперь да, — омега улыбнулся. — Теперь верю. А через несколько часов на остров прибыли первые катера. Строители, инженеры, дизайнеры. Они выгружали оборудование, материалы, инструменты. Тэхен, как всегда, сделал всё оперативно. Чонгук стоял на крыльце, держа Чимина за руку, и смотрел, как на пустынном берегу зарождается их будущее. — Ты действительно это делаешь, — прошептал Чимин. — Я делаю то, что должен был сделать давно, — ответил Чонгук. — Строю дом для своей семьи. Он повернулся к Чимину и опустился перед ним на одно колено. Омега ахнул. — Ты что делаешь? — То, что должен был сделать ещё в больнице, — Чонгук достал из кармана маленькую бархатную коробочку. — Пак Чимин, ты спас меня. Ты дал мне жизнь, когда я умирал. Ты подарил мне любовь, когда я был пуст. Ты носишь нашего ребёнка. Я искал тебя пять месяцев и перевернул мир. Я уничтожил свою семью, потому что они встали между нами. Я построю тебе дом, я подарю тебе всё, что ты захочешь. Но сначала я хочу спросить... Он открыл коробочку, и внутри засияло кольцо — простое, элегантное, с маленьким бриллиантом. — Ты станешь моим мужем? Официально? Перед законом, перед небом, перед морем? Чимин стоял, прижав ладони к губам, и слёзы текли по его щекам. Он не мог говорить. Он только кивал — быстро, отчаянно, счастливо. — Да? — Чонгук улыбался, но в глазах тоже блестели слёзы. — Ты сказал «да»? — Да, — выдохнул Чимин. — Да, да, да! Чонгук надел кольцо на его палец и поднялся. Обнял, закружил — осторожно, помня о животе, — и поцеловал. Под крики чаек, под шум волн, под аплодисменты строителей, которые стали случайными свидетелями. — Я люблю тебя, — сказал он. — Больше жизни. — И я тебя, — ответил Чимин. — Больше всего на свете. А малыш в животе снова пнулся — сильно, требовательно, словно хотел напомнить: я тоже здесь, я тоже вас люблю, и у нас впереди целая жизнь. Настоящая. Счастливая. Общая.

***

Прошло несколько месяцев. Остров изменился до неузнаваемости — словно сама природа приняла их и помогла построить рай на земле. Дом стоял на холме, величественный, но не помпезный. Именно такой, о каком мечтал Чонгук — большие панорамные окна, выходящие на море, тёплое дерево в отделке, камин в гостиной, просторная кухня, где Чимин мог печь свои булочки. Детская комната на втором этаже — светлая, с расписанными вручную стенами, с колыбелью, которую Чонгук выбирал лично. Горячая вода, новейшая техника, генераторы, запас продуктов на месяцы вперёд. Всё, что нужно для жизни, и даже больше. На заднем дворе — небольшой сад, который Чимин засадил цветами. И скамейка с видом на море. И табличка: «Пак Чонин. Любимый брат. Ты всегда с нами». Чимин часто сидел там, гладил живот и рассказывал малышу о дяде Чонине. О том, какой он был смешной. Как любил играть в телефон. Как говорил, что даже смерть не страшна, когда есть любовь. Иногда к нему присоединялся Чонгук — молча садился рядом, брал за руку, и они смотрели на море вместе. Срок приближался к родам. Чимину оставалось две-три недели, и с каждым днём Чонгук становился всё более тревожным. Он не спал почти совсем. Ночью лежал без сна, прислушиваясь к дыханию Чимина, вглядываясь в его лицо. Если омега чуть морщился во сне или вздыхал глубже обычного, Чонгук тут же оказывался рядом: — Что? Что случилось? Больно? Началось? Позвать врача? — Чонгук, — Чимин сонно улыбался, — я просто перевернулся. Спи. — Я не могу. — Почему? — Потому что я боюсь, — признавался альфа. — Я не боюсь ничего в этом мире, кроме одного — потерять тебя. Я уже терял. И я не переживу этого снова. Чимин брал его за руку, прижимал к животу, и малыш толкался — сильно, активно, словно говорил: «Папа, не бойся. Я здесь. Мы здесь». Чонгук обнимал Чимина со спины, клал ладони на его живот и целовал. Он целовал живот постоянно — утром, просыпаясь; днём, проходя мимо; вечером, когда они сидели у камина; ночью, когда ему не спалось. — Ты знаешь, что я тебя люблю? — шептал он, прижимаясь губами к тугой коже. — Ты, маленький. Ты даже не представляешь, как сильно мы тебя ждём. Малыш пинался в ответ — то ли соглашался, то ли просил не мешать спать. — Он будет футболистом, — смеялся Чимин. — С такими-то пинками. — Или танцором. Как ты когда-то мечтал. Чимин затихал на мгновение, а потом улыбался: — Может быть. У него будет всё, о чём он мечтает. Мы сделаем для этого всё. — Всё, — эхом отзывался Чонгук. — Абсолютно всё. Однажды вечером, когда до родов оставалось чуть больше недели, Чимин нашёл Чонгука в детской. Альфа стоял посреди комнаты, держа в руках крошечные пинетки, и не двигался. — Что случилось? — Чимин подошёл ближе. — Я думаю о Чонине, — сказал Чонгук тихо. — О том, что он не увидит племянника. О том, что он так хотел, чтобы мы были вместе. И о том, что он умер, не зная, что у него будет племянник. Чимин обнял его: — Он знает. Я уверен, что он знает. И, наверное, смотрит на нас оттуда и улыбается. И говорит: «Я же говорил, хён. Я же говорил». Чонгук прижал Чимина к себе и долго стоял так, глядя на колыбель, на море за окном, на закатное небо. — Мы назовём его в честь Чонина, — сказал он вдруг. — Не прямо его именем. Но что-то похожее. Что-то, что будет напоминать о нём. — Чонхо? — предложил Чимин. — Означает «звезда». Чонгук замер. Потом посмотрел на Чимина: — Чонхо. Звезда. Да. Идеально. Наш маленький Чонхо. Звезда, которая будет светить нам всегда. Малыш в животе пнулся с такой силой, что Чимин даже покачнулся. Они рассмеялись — оба, сквозь слёзы, сквозь боль воспоминаний, сквозь счастье настоящего. — Кажется, он согласен, — сказал Чонгук. — Определённо согласен, — подтвердил Чимин. А через несколько дней, на рассвете, когда море было спокойным, а небо розовым от первых лучей, Чимин тронул Чонгука за плечо: — Кажется, началось. И Чонгук, который не спал все эти недели, вдруг стал абсолютно спокойным. Он взял Чимина за руку, вызвал врача, приготовил всё необходимое. Потому что вот оно. Момент, которого они ждали. Момент, когда их семья станет на одного человека больше. — Я здесь, — сказал он. — Я рядом. Всё будет хорошо. И Чимин улыбнулся, потому что верил ему. Потому что теперь — действительно вместе. Потому что впереди была только жизнь, полная любви.

***

Роды были долгими и трудными. Чимин провёл в схватках почти двенадцать часов, и Чонгук ни на секунду не отходил от него. Он держал его за руку, вытирал пот со лба, шептал слова поддержки и молился всем богам, в которых когда-либо верил. Его собственное сердце колотилось так, словно готово было выпрыгнуть из груди. Он, победивший рак, уничтоживший врагов, построивший империю, никогда не чувствовал себя таким беспомощным, как сейчас, глядя на страдания своего омеги. — Ты справляешься, — говорил он. — Ты сильный. Ты самый сильный человек, которого я знаю. — Это больнее, чем я думал, — простонал Чимин. — Чонгук... если со мной что-то случится... — Ничего не случится. Ты будешь жить. И малыш будет жить. Я не принимаю других вариантов. Слышишь? Вы оба нужны мне. Вы моя жизнь. Когда раздался первый крик новорождённого, Чонгук вздрогнул. Акушерка подняла крошечный, красный, сморщенный комочек и объявила: — Мальчик. Здоровый, крепкий. Поздравляю. Чонгук посмотрел на сына — и мир остановился. Крошечные пальчики, сморщенное личико, мокрые тёмные волосики. Он был самым прекрасным существом, которое Чонгук когда-либо видел. После Чимина, конечно. — Чонхо, — прошептал он. — Привет, Чонхо. Ему дали подержать малыша. Он взял его в руки — осторожно, словно тот был сделан из хрусталя, — и почувствовал, как что-то внутри переворачивается. Огромное, всепоглощающее чувство. Он держал своего сына. Своего и Чимина. Их чудо. Их продолжение. Чимин, обессиленный, но счастливый, лежал на подушках и смотрел на них. — Дай мне его, — попросил он. Чонгук осторожно положил малыша на грудь Чимина, и тот сразу затих, прижавшись к тёплой коже. Чимин заплакал — тихо, беззвучно, целуя крошечную головку: — Чонхо. Наш Чонхо. Ты здесь. Ты наконец здесь. — Ты молодец, — Чонгук поцеловал его в лоб. — Ты сделал это. Ты подарил нам сына. — Мы сделали это, — поправил Чимин. — Вместе. Вечером, когда Чимин уснул, а медсестра забрала малыша на осмотр, Чонгук вышел на балкон их нового дома. Море было спокойным, луна рисовала серебряную дорожку на воде. Он достал телефон и набрал номер Тэхена. — Это случилось, — сказал он. — У нас сын. — Сын! — голос Тэхена сорвался на крик. — Чон Чонгук, у тебя сын! Я еду! Я сейчас же еду! — Успеешь. Он никуда не денется. — Как назвали? — Чонхо. В честь Чонина. Тэхен замолчал. Потом тихо сказал: — Красивое имя. Чонин был бы счастлив. Я... я рад за вас, Чонгук. Правда рад. Ты заслужил это счастье. Вы оба заслужили. — Спасибо, — ответил Чонгук. — За всё. За то, что не бросил меня тогда. За то, что помог найти его. — Друзья для этого и нужны. Прошло ещё несколько дней. Чонгук не отходил от Чимина и малыша. Он менял подгузники, приносил еду, укачивал Чонхо по ночам, когда тот плакал. Чимин смотрел на него и не мог поверить своему счастью. Человек, который когда-то владел корпорациями и решал судьбы тысяч людей, теперь стоял в три часа ночи в пижаме с мишками, которую Чимин купил ему в подарок, и пел колыбельную, фальшивя на каждой ноте. — Ты ужасно поёшь, — сказал Чимин. — Я знаю, — ответил Чонгук, не переставая укачивать сына. — Но Чонхо нравится. Видишь? Он засыпает. — Ему просто некуда деваться. — Зато действует. Однажды утром Чимин сидел на скамейке в саду, держа Чонхо на руках, и смотрел на табличку с именем брата. Лёгкий ветерок шевелил цветы, море тихо шумело внизу. — Смотри, Чонин, — прошептал он. — Это твой племянник. Чонхо. Мы назвали его в честь тебя. Он такой же упрямый, как ты. Такой же смешной. И знаешь... ты был прав. Чонгук меня любит. По-настоящему. Мы счастливы. Благодаря тебе. Ты всегда говорил: «У тебя есть Чонгук-хён. Ты не один». И ты был прав. Спасибо тебе. За всё. К нему подошёл Чонгук, сел рядом и обнял за плечи. Чонхо завозился на руках, но не проснулся. — Я рассказала ему, — сказал Чимин. — Я знаю. Я слышал. — Думаешь, он нас видит? — Уверен, — Чонгук поцеловал его в висок. — И гордится. И твои родители тоже. Они все смотрят на нас оттуда и улыбаются. Чимин прижался к нему, и они сидели так долго — втроём, хотя на самом деле их было больше. Потому что те, кого мы любим, не уходят навсегда. Они остаются в наших сердцах, в наших воспоминаниях, в наших снах. И иногда — в имени новорождённого мальчика, который вырастет и узнает, что его назвали в честь самого смелого человека на свете. Прошло ещё несколько месяцев. Чонхо рос, радуя родителей. Чонгук разделил своё время между семьёй и бизнесом, но пообещал, что ни одна сделка больше не встанет между ним и его близкими. Чимин начал преподавать танцы — небольшая студия, которую Чонгук построил для него на острове, стала местом, куда приезжали ученики с материка. А Тэхен стал крёстным отцом и навещал их каждые выходные. Однажды, когда Чонхо уже начал делать первые шаги, Чимин получил письмо. Без обратного адреса. Внутри — короткая записка, написанная дрожащей рукой: «Я не знаю, прочтёшь ли ты это. Я не заслуживаю твоего прощения. Но я хочу, чтобы ты знал — я сожалею. Обо всём. Я потеряла сына из-за своей гордости. И я поняла это слишком поздно. Будьте счастливы. Вы заслужили». Подписи не было. Но Чимин знал, от кого письмо. Он показал его Чонгуку. Тот долго смотрел на строчки, потом молча сложил листок и убрал в ящик стола. — Ты будешь отвечать? — спросил Чимин. — Нет. Мне нечего ей сказать. — Может быть, когда-нибудь... — Когда-нибудь, — согласился Чонгук. — Но не сейчас. Сейчас у меня есть всё, что нужно. Ты, Чонхо, наш дом. Я не хочу впускать прошлое в наше настоящее. Чимин кивнул. Он понимал. Некоторым ранам нужно время. А некоторым — целая жизнь. Вечером они сидели на террасе, глядя на закат. Чонхо спал в колыбели, море тихо шумело, а небо было раскрашено в оттенки розового и золотого. — О чём ты думаешь? — спросил Чонгук. — О том, как странно устроена жизнь, — ответил Чимин. — Мы встретились в онкологии. Ты умирал. Чонин умирал. Всё было так безнадёжно. А теперь... у нас сын. У нас дом. У нас есть будущее. — Это потому что ты не прошёл мимо, — сказал Чонгук. — Ты дал мне мандарин. И всё изменилось. — Всего лишь мандарин. — Нет. Не всего лишь. Это была твоя душа. Твоя любовь. Ты поделился ей со мной. И я ожил. Чимин повернулся к нему и улыбнулся: — Знаешь, что сказал бы мой отец? «Вот видишь, сынок? Не проходи мимо чужой боли. Потому что там, где боль, там может быть и любовь». — Мудрый человек. — Очень. Чонгук встал и протянул ему руку: — Потанцуем? — Здесь? На террасе? — Да. Как тогда, в ресторане. Только теперь без чужих глаз. Только мы. И море. Чимин принял его руку, и они закружились в медленном танце под шум волн. Без музыки. Без свидетелей. Только двое людей, которые прошли через ад и выбрались. Которые потеряли всё и нашли друг друга. Которые построили свой мир — на острове, у моря, вдали от всего, что могло бы им угрожать. Чонхо спал. Чайки кричали. Солнце садилось за горизонт. А в маленьком раю на холме два человека танцевали свой бесконечный вальс. Вальс любви, которая победила всё — болезнь, разлуку, ложь, смерть. Любви, которая теперь будет длиться вечно. Где-то далеко, на окраине Сеула, мать Чонгука сидела у окна и смотрела на звёзды. Она не знала, где её сын. Не знала, что у неё есть внук. Она потеряла всё — и только теперь, в тишине, поняла, что потеряла по своей вине. Но её история закончилась. А их история — только начиналась.