старые друзья

Саня Парадеевич толкнул стеклянную дверь магазина, даже не глядя на вывеску. Внутри пахло выпечкой и дешёвым кофе из автомата. Он машинально скользнул взглядом по кассе, по стеллажам с хлебом — и замер. У холодильника с молочкой стоял парень. Чёрная футболка обтягивала плечи, спортивные штаны висели чуть мешковато. Тёмные волосы, небольшая борода, карие глаза, которые сейчас лениво изучали срок годности на упаковке кефира. Саня почувствовал, как сердце пропустило удар. Медленно, будто боясь спугнуть — вдруг показалось, блядь, вдруг не он — он двинулся вперёд. Ноги ватные. Руки чуть дрожат. Эти кудрявые волосы до ушей, которые он вечно дёргал в детстве... сука, да кто угодно может быть с такими волосами. Но серо-зелёные глаза Сани уже впились в этого бородатого урода, и внутри что-то предательски сжалось. Он подошёл почти вплотную. Тот так и не обернулся, всё пялился на кефир. — Ты... Лёша? Голос дрогнул. Блядство. Лёша Деревяшкин замер. Упаковка кефира чуть хрустнула в пальцах. Он медленно повернул голову, увидел эти самые серо-зелёные глаза, эти дурацкие кудри до ушей — и сразу всё понял. Ни хуя себе встреча. Спустя столько лет. Тот самый Саня, который в детстве вечно ныл, когда Лёша шутил над ним, но всё равно таскался за ним хвостиком. Тот самый Саня, с которым они сидели на старом поваленном дереве за гаражами и жрали краденую у бабушки черешню. Который плакал, когда Лёша случайно разбил ему губу во дворе, но через пять минут уже смеялся, потому что Лёша сказал какую-то хуйню и обозвал его Парадеевичем — так и прилипло. В детстве они были не разлей вода. Телефонов не было, были только двор, лето напролёт, ссадины на коленях и обещание: «Мы вырастем и всё равно будем вместе, понял?» Саня тогда кивал, шмыгая носом, а Лёша трепал его по голове и ржал. Лёша ничего не сказал. Просто швырнул кефир обратно на полку, схватил Саню за предплечье — крепко, до боли знакомо — и потащил в сторону туалета. — Какого хуя ты мол... — начал было Саня, но Лёша дёрнул его так, что тот чуть не запнулся о порожек. — Заткнись, Парадеевич, — бросил Лёша сквозь зубы, но в голосе не было злости. Было что-то другое, давно забытое. Хитрое, самодовольное, до мурашей знакомое. Туалет оказался одноместным. Лёша втолкнул Саню внутрь, зашёл следом и запер дверь на щеколду. Обернулся. Прислонился спиной к двери. Ухмыльнулся своей фирменной ухмылочкой. Саня стоял перед ним — выше на пару сантиметров, в белой кофте и чёрных джинсах, кудри растрёпаны, серо-зелёные глаза в полном ахуе. — Ну здорова, что ли, — сказал Лёша, сверля его взглядом. — А ты подрос, Парадеевич. Только кудри всё те же. Дурацкие. Саня выдохнул — то ли смех, то ли мат. — А ты бороду отрастил, Деревяшкин. И всё такой же самовлюблённый мудак. — А ты скучал, — ухмыльнулся Лёша. — По глазам вижу, блядь. Скучал же, признай. Саня молчал. Потому что да. Скучал.

***

В туалете пахло хлоркой и дешёвым освежителем «морской бриз». Лампа под потолком противно жужжала. Саня стоял, прислонившись спиной к кафельной стене, и пытался переварить происходящее. Лёша всё так же подпирал дверь, сканируя его взглядом с ног до головы. — Ну нихуя себе, — выдохнул Саня, проводя рукой по волосам. — Сколько лет прошло? Десять? Одиннадцать? — Двенадцать, Парадеевич. Двенадцать ёбаных лет. А ты всё такой же лох, как в детстве? — Лёша скрестил руки на груди и ухмыльнулся. — А ты всё такой же мудак? — Саня усмехнулся в ответ, но взгляд стал теплее. — Помнишь, как ты спиздил у моей бабки варенье, и мы сожрали всю банку в шалаше? — А ты потом обосрался и сказал, что это от ягод аллергия, — Лёша заржал. — А я знал, что ты просто обжора. Съел полбанки, блядь, и сидел зелёный. — Пошёл ты, — Саня толкнул его в плечо, но без злости. — А помнишь дерево за гаражами? Наше место? Мы там сидели, когда твой батя опять бухал и ты не хотел домой идти. Я тебе ещё бутерброды таскал. Лёша перестал улыбаться. На секунду. Всего на секунду что-то дрогнуло в его карих глазах. — Помню, — тихо сказал он. — Ты один тогда не съебался. Все разбежались, а ты, дурак кудрявый, сидел со мной до темноты. Мамка твоя потом орала на весь двор. — Она и сейчас орёт, — хмыкнул Саня. — Характер у неё не поменялся. — А ты поменялся, — Лёша снова окинул его оценивающим взглядом. — Вымахал, сука. Выше меня стал. Раньше я тебя за шиворот таскал, а теперь хрен дотянешься. — Зато ты бороду отрастил. Пытаешься солиднее выглядеть? А выглядишь как хипстер-недоделок, — Саня впервые за этот разговор нормально улыбнулся, не нервно, а по-настоящему. — И глаза всё те же. Хитрые. Вечно ты что-то задумывал. — А ты всё такой же правильный, да, Парадеевич? В белой кофточке, наверное, в институтик ходишь, учишься на кого-то скучного. На юриста, блядь? Или на экономиста? — На архитектора вообще-то. И кофта просто удобная. А ты? Так и болтаешься? Лёша хохотнул, но ничего не ответил. Между ними повисло молчание. Тяжёлое, вязкое. Саня посмотрел на часы. — Ладно, Деревяшкин. Мне идти надо. Работа не ждёт. Давай, может, спишемся как-нибудь... Он шагнул к двери, уже потянулся к щеколде. И тут Лёша дёрнул его за рукав кофты резко, грубо, развернул и толкнул в сторону унитаза. Саня от неожиданности потерял равновесие и плюхнулся жопой на крышку унитаза. — Какого хуя?! — начал он, но осёкся. Потому что Лёша уже шагнул к нему, развернулся спиной и, не церемонясь, уселся Сане прямо на колени. В позе обратной наездницы. Затылком чуть не врезавшись Сане в нос. Запах его шампуня и чего-то ещё, терпкого, мужского, ударил в ноздри. — Лёша, ты охуел?! Слезь, блядь! — Саня попытался столкнуть его, но Лёша вцепился руками в его джинсы на бёдрах и держался крепко, как клещ. — Не-а, — спокойно сказал он, чуть поёрзав, устраиваясь поудобнее. — Двенадцать лет не виделись, Парадеевич. Хрен я тебя теперь отпущу через пять минут разговора. Сиди и не рыпайся. — Ты ебанулся?! Мы в туалете магазина! Сейчас кто-нибудь ломиться начнёт! — Дверь закрыта. Потерпят, — Лёша чуть повернул голову в профиль, и Саня увидел его довольную, хищную ухмылку. — Помнишь, как в детстве ты меня на спине таскал? Ну вот, считай, что я решил вспомнить старые времена. Только теперь ты снизу. — Ты невыносимый, — простонал Саня, но руки, до этого пытавшиеся столкнуть Лёшу, замерли у того на талии. Не сжимали, но и не отпускали. — И тяжёлый. — Я лёгкий как пёрышко. И вообще, не пизди, ты рад меня видеть, я же вижу. Вон, аж уши покраснели, — Лёша тихо засмеялся, запрокидывая голову Сане на плечо. — Всё такой же стеснительный дурачок. Как в детстве. Саня молчал. Потому что да, уши горели. И не только уши. И сука, он правда был рад. До одури рад, что этот самовлюблённый бородатый придурок сидит у него на коленях и несёт какую-то хуйню. — Рассказывай, — скомандовал Лёша, устраивая голову на плече Сани, как на подушке, и глядя на него снизу вверх. — Все двенадцать лет. Где был, с кем спал, почему не искал меня. И не вздумай съёбывать, Парадеевич. Я теперь от тебя не отстану.

***

Саня сидел на крышке унитаза, вцепившись пальцами в холодный пластик сиденья. Лёша устроился на его коленях — спиной к груди Сани, жопой прямо в паху, затылок касается подбородка. От Лёши пахло табаком, мятной жвачкой и чем-то ещё — терпким, мужским, с лёгкой ноткой пота. Этот запах бил в ноздри, кружил голову, пробирался под кожу. Саня чувствовал тепло чужого тела через тонкую ткань спортивных штанов и своей кофты. Чувствовал, как Лёша дышит — спокойно, размеренно, будто нихуя особенного не происходит. А у самого Сани сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках, в кончиках пальцев, в паху — везде. Он боялся пошевелиться, потому что любое движение — и этот бородатый мудак почувствует, что у Сани встаёт. Всё равно почувствует. Если уже не почувствовал. — Лёш, хорош, — голос Сани дрогнул и дал петуха на последнем слоге. Пиздец позор. — Слезь, правда. Неудобно же. — Кому неудобно? — Лёша чуть повернул голову, и его карие глаза блеснули лукавством. — Мне охуенно удобно. Мягко, тепло. И давно меня никто на руках не держал. — Я тебя не держу! — А чьи это руки у меня на талии? — Лёша скосил глаза вниз. Саня опустил взгляд и с ужасом понял, что его ладони действительно лежат на талии Лёши. Пальцы чуть подрагивают, сжимают ткань чёрной футболки. Когда он успел? Он же хотел столкнуть его, блядь! — Это... рефлекс, — выдавил он, но руки не убрал. — Рефлекс у тебя на член, а это — инстинкт, — Лёша тихо заржал и поёрзал жопой, устраиваясь ещё глубже, ещё плотнее. Прямо на причине этого самого рефлекса. — Рассказывай давай. Я жду. Саня глубоко вдохнул. Выдохнул. Попытался сосредоточиться на чём-то кроме того, что у него между ног происходит какой-то пиздец. — Ну... После того как мы переехали, я сначала жил в области. Мать устроилась на фабрику, отчим появился. Нормальный мужик, кстати, не бухал. Школу там закончил, потом в город перебрался, поступил в архитектурный. Третий курс. Живу в общаге, подрабатываю в кофейне. Всё, блядь, скучно и обыденно. Доволен? — А девушка есть? Или парень? — Лёша спрашивал вроде бы небрежно, но пальцы, лежавшие на коленях Сани, чуть напряглись. — Девушка была. Расстались полгода назад. Парня... — Саня запнулся. — Не было. — А хотелось? Вопрос повис в воздухе. Гудение лампы стало оглушительным. Где-то за дверью туалета какая-то бабка орала на кассира из-за просроченного молока. А здесь, в этом тесном вонючем помещении, два бывших друга детства сидели в позе, которую даже порнушники не всегда используют, и один из них задавал вопросы, от которых у второго пересыхало во рту. — Не знаю, — честно ответил Саня. — Не думал об этом. В смысле, думал, но... Это сложно, Лёш. Лёша вдруг перестал ухмыляться. Он смотрел на Саню снизу вверх, и в его карих глазах больше не было ни капли насмешки. Только странное, почти болезненное внимание. — А я искал тебя, знаешь? — тихо сказал он. — Первые года три постоянно искал. Соцсети тогда только появлялись, но я всё равно пытался. Писал "Александр Парадеев" во все поисковики. Хуй находил, конечно. Ты как сквозь землю провалился. — У меня фамилия изменилась. Отчим удочерил. — Бля-я-ядь, — протянул Лёша. — А я-то думаю, чего нихуя не ищется. А ты, сука, фамилию сменил и даже не попытался меня найти. — Я пытался! — Саня чуть не закричал, но вовремя вспомнил, где они. — Пытался, Лёш. Но ты не сидел в соцсетях, твой старый номер не работал, а когда я приезжал в наш старый двор — там уже никого не было. Всё снесли, блядь. Дом твой снесли. Я думал, ты уехал куда-то далеко. — Далеко, — эхом повторил Лёша. — В соседний район, ага. Мы просто переехали, когда отца посадили. Мать запила, я по интернатам мотался. Весёлое было времечко. Он говорил об этом спокойно, даже с какой-то ленивой отстранённостью, но Саня чувствовал, как напряглись мышцы его спины. Как пальцы сильнее впились в джинсы. — Лёш... — Саня сам не заметил, как его руки сомкнулись на талии Лёши крепче. Не чтобы удержать — чтобы обнять. Прижать к себе. Защитить от всего того дерьма, которое на него свалилось. — Прости. Я должен был лучше искать. — Да ладно, чё уж теперь, — Лёша повернулся к нему почти полностью, так что теперь они смотрели друг на друга в профиль, нос к носу, дыхание к дыханию. — Нашёл же. Вернее, ты меня нашёл. В магазине. За кефиром. Романтика, блядь. И он улыбнулся. Не своей обычной хитрой ухмылкой, а по-настоящему. Так, как улыбался в детстве, когда они валялись на траве и смотрели на облака. Открыто, тепло, беззащитно. У Сани перехватило дыхание. Он смотрел в эти карие глаза, на эту дурацкую бороду, на родинку над левой бровью — она осталась с детства, маленькая, едва заметная — и чувствовал, как внутри что-то ломается. Какой-то барьер, который он строил годами. Рушится к хуям, как карточный домик. — Ты красивый стал, — вырвалось у него прежде, чем мозг успел заткнуть рот. Лёша моргнул. Ухмылка вернулась, но уже не ехидная — скорее удивлённая. — Ого, Парадеевич. А ты, оказывается, умеешь делать комплименты. Может, и целоваться умеешь? Или только в архитектуре разбираешься? — Заткнись, — Саня покраснел так, что уши стали пунцовыми. Кончики ушей просто пылали, и Лёша это видел. Конечно видел, этот мудак всё видел. — Не-а, не заткнусь, — Лёша окончательно развернулся в его руках, теперь сидя на коленях боком, и обвил руками шею Сани. — Ты только что признал, что я красивый. Теперь отступать поздно. Давай, расскажи ещё что-нибудь приятное. Мне двенадцать лет никто не говорил приятного, представляешь? — Врёшь, — прошептал Саня, но руки с талии переместил выше, на спину, придерживая Лёшу, чтобы тот не свалился. — Вру, — легко согласился Лёша. — Но ты всё равно расскажи. Саня судорожно сглотнул. В горле пересохло. В голове был туман. В паху — каменная эрекция, которую Лёша наверняка уже чувствовал своей жопой. Пиздец. Полный пиздец. — Ты нахальный, — начал Саня. — Самовлюблённый. Хитрый. Бесишь меня до скрежета зубов. У тебя дурацкая борода, и ты слишком много болтаешь. Но... — он запнулся, набираясь смелости. — Но я скучал по тебе каждый грёбаный день. И сейчас, когда ты сидишь у меня на коленях и несёшь всякую хуйню, я... я счастлив, Лёш. Правда счастлив. Лёша перестал дышать. На пару секунд. Его карие глаза распахнулись шире, губы чуть приоткрылись, и вся его напускная бравада слетела, как шелуха. Перед Саней сидел не самовлюблённый мудак, а обычный парень — растерянный, уязвимый, до одури одинокий за всеми своими шутками и ухмылками. — Бля, — выдохнул Лёша. — Ты это сейчас серьёзно? — Серьёзно. — Тогда, может, поцелуешь меня наконец? А то сидим тут, как два идиота, а ты только болтаешь. Саня усмехнулся и подался вперёд. Медленно, давая Лёше возможность отстраниться. Но тот не отстранился. Наоборот — потянулся навстречу, обхватил шею крепче, прикрыл глаза. Их губы встретились — сначала осторожно, почти невесомо, а потом жёстче, глубже. С привкусом мяты, табака и двенадцати лет одиночества. Где-то за дверью продолжала орать бабка. Жужжала лампа. Пахло хлоркой. Но им было насрать.

***

Их поцелуй стал жадным, голодным. Лёша кусал губы Сани, проталкивал язык глубже, посасывал, и тихо, почти неслышно постанывал в рот. Его пальцы, до этого сжимавшие плечи Сани, поползли вниз — по груди, по животу, задирая белую кофту. Ладони скользнули под ткань, на горячую кожу. Саня вздрогнул всем телом, когда чужие пальцы прошлись по его соскам, царапнули ногтями, сжали. — Лёш... — Тсс, — выдохнул Лёша ему в губы, продолжая лапать, изучать, ощупывать. Его ладони оглаживали рёбра, спускались ниже, к ремню джинсов, скользили обратно вверх, к лопаткам. — У тебя тело охуенное, Парадеевич. Архитектор, блядь. Скрывал такое добро под дурацкой кофтой. Саня уже не пытался возражать. Он сам запустил руки под чёрную футболку Лёши, провёл по спине, чувствуя, как напрягаются мышцы под его прикосновениями. Кожа была горячей, чуть влажной от пота. В туалете было душно, лампочка нагрела воздух до состояния бани, но им было плевать. Внезапно Лёша оторвался от его губ, встал с колен резко, одним движением. Саня чуть не застонал от потери тепла, но осёкся — потому что Лёша уже взялся за резинку спортивных штанов и стянул их вниз вместе с бельём. Одним движением, без стеснения. Штаны упали на кафельный пол, и Лёша перешагнул через них, оставшись в одной чёрной футболке, которая едва прикрывала задницу. Саня сглотнул. В горле пересохло окончательно. Лёша стоял перед ним — босой, с голыми ногами, слегка взъерошенный, с припухшими от поцелуев губами — и смотрел с вызовом. — Нравится? — хмыкнул он, но в голосе слышалась не только бравада. Там было что-то ещё, более глубокое, уязвимое. — Пиздец как, — честно ответил Саня. Лёша ухмыльнулся, развернулся лицом к стене, упёрся ладонями в кафель и выгнул спину. Футболка задралась, открывая поясницу и ягодицы. Он бросил взгляд через плечо — карие глаза горели, губы искривила та самая хитрая, самодовольная ухмылка. — Ну и? Парадеевич, чего ты ждёшь? Особого приглашения? У Сани в голове что-то щёлкнуло. Все сомнения, все страхи, вся неуверенность — всё сгорело к хуям. Он встал с унитаза. Руки сами расстегнули ремень, дёрнули молнию на джинсах. Член уже стоял так, что было почти больно — твёрдый, влажный от смазки, пульсирующий в такт сердцу. — Слюны хватит? — спросил он хрипло. — Давай, не ссы, — Лёша нетерпеливо повёл бёдрами. — Растягивай. Саня плюнул на пальцы, подошёл вплотную, положил левую руку на поясницу Лёши, фиксируя. Правой начал осторожно, медленно — один палец, по кругу, давая привыкнуть. Лёша дёрнулся, но не отстранился. Наоборот — подался назад, насаживаясь глубже. — Блядь, у тебя пальцы длинные, — выдохнул он, упираясь лбом в прохладный кафель. — Добавляй давай. Второй палец вошёл тяжелее. Лёша зашипел сквозь зубы, но тут же расслабился, пропуская глубже. Саня двигал пальцами осторожно, разрабатывая, растягивая, чувствуя, как тугое кольцо мышц постепенно поддаётся. Внутри было горячо и узко. От одной мысли, что сейчас туда войдёт член, у Сани темнело в глазах. — Хватит нежничать, — простонал Лёша. — Третий давай. Я готов. Третий палец. Лёша вскрикнул — коротко, сдавленно, прикусывая губу. Саня замер, давая привыкнуть, но Лёша сам начал двигаться, насаживаясь на его руку, трахая себя его пальцами, и это зрелище добило Саню окончательно. — Входи, — скомандовал Лёша. — Без презика, хочу чувствовать. Только аккуратно, Парадеевич. Не хочу хромать потом. Саня вытащил пальцы, сплюнул ещё раз на ладонь, смазал член. Приставил головку ко входу. Лёша замер, перестав дышать. Саня начал входить — медленно, сантиметр за сантиметром, чувствуя, как тугая плоть расступается, обхватывает, сжимает. — Су-у-ука, — протянул Лёша. — Какой же ты... большой... и не спеши, блядь... — Я и не спешу, — прошептал Саня, хотя сам дрожал от напряжения, сдерживаясь из последних сил. — Терпи. — Терплю... — выдохнул Лёша. — Давай до конца. Саня подался вперёд и вошёл полностью. На секунду замер, давая им обоим привыкнуть. Лёша тяжело дышал, прижавшись щекой к кафелю. Его пальцы побелели от того, как сильно он вцепился в стену. Саня погладил его по спине, по бокам, успокаивая. — Ты как? — Ахуенно, — выдохнул Лёша. — Двигайся уже. И Саня начал двигаться. Медленно, размеренно, с каждым толчком всё глубже, пока не поймал ритм. Звук шлепков эхом разносился по маленькому помещению. Лёша стонал, уже не сдерживаясь, постанывал, матерился сквозь зубы — "да, блядь, вот так, глубже, ещё". Саня вбивался в него, держа за бёдра, и чувствовал, как нарастает напряжение в паху, как яйца поджимаются, как приближается разрядка. — Я сейчас... — предупредил он. — В меня, — выдохнул Лёша. — Кончай в меня, Парадеевич. И Саню прорвало. Он вжался в Лёшу до упора и кончил — сильно, импульсами, выплёскивая всё, что накопилось за двенадцать лет одиночества и тоски. Лёша застонал в голос, чувствуя, как его заполняет горячая пульсация, и его собственный член дёрнулся, выплёскивая сперму на кафельную стену без единого прикосновения. Они замерли, тяжело дыша. В туалете стоял запах секса, пота и хлорки. Лампа всё так же жужжала. За дверью кто-то пытался войти и матерился. — Парадеевич, — хрипло позвал Лёша, не открывая глаз. — А? — Кажется, ты меня только что трахнул, в общественном туалете) — Кажется, да. — Ну и отлично. Теперь не вздумай опять пропасть на двенадцать лет, а то я тебя сам найду и в следующий раз будет ещё жёстче. Саня уткнулся лбом в его затылок и тихо рассмеялся.