Непристойные письма пустынного стервятника

      Перебирая несколько небольших, местами рваных бумажек, исписанных мелким, еле различимым почерком, молодой человек обречённо вздыхает. Устав перечитывать, он откладывает эти непотребства на подушки рядом с собой — но пальцы задерживаются на последнем листе на мгновение дольше, чем следовало бы. Занка укоризненно качает головой, будто бумаги способны чувствовать стыд, не веря, что кто-то вообще посмел такое писать — ему, визирю, правой руке султана, благородному соколу империи.       Однако внутри, глубоко-глубоко, там, где он себе не признается, что-то вздрагивает от каждого прочитанного слова так, как не должно от этих грязных обещаний и откровенных намёков, от которых горят щёки и предательски теплеет внизу живота.       — Я руки тебе переломаю и оторву, попадись мне только, — шепчет своё негласное обещание в похолодевший ночной воздух блондин. Голос его дрожит не от страха — от той странной, запретной смеси гнева и любопытства, которую оставляют после себя эти письма.       Блондин наклоняет корпус вперёд, сцепляет руки в замок, принимая крайне задумчивый вид. Локти упираются в колени, лоб — в сцепленные пальцы. Мысли путаются, как нити в нераспутанном клубке. Он представляет — всего на миг, всего на слабую секунду, — как тот, кто писал эти строки, выглядит на самом деле. Какие у него руки. Как звучит его голос. Как пахнет его кожа.       А потом Занка резко выпрямляется и зажмуривается. Стыд обжигает его щёки.       Из этого перепутья его вытягивает неожиданный стук в двери покоев и властный глас командира ночного дозора, просящего разрешение войти. Занка вздрагивает — так, будто его застали за чем-то постыдным. Он торопливо отбрасывает письма на край дивана и садится прямее, принимая привычную маску холодного безразличия.       — Заходи, — откинувшись на подушки, визирь устремляет ясный взор холодной синевы на появившиеся в распахнувшихся дверях силуэты. Его пальцы невольно сжимают край накидки — он чувствует, что почему-то сердце бьётся чаще обычного.       «Это просто облава, — уговаривает он себя. — Обычная ночная облава».       Но когда двое стражей вталкивают в комнату человека со связанными руками и с мешком на голове, Занка понимает: нет. Это не обычная облава.       С дредастой головы сдирают грубую ткань, и визирь впервые видит того, кто писал ему эти письма. Чёрные ресницы, такие длинные, что отбрасывают тени на скулы. И глаза — яркие, пурпурные. Они смотрят на Занку в упор, без страха, без почтения. С голодом.       Визирь чувствует, как внутри него что-то переворачивается. Не сердце — нет, что-то глубже, древнее, то, что он прятал под слоями этикета и власти годами.       Вскоре один из трёх силуэтов, самый наглый, оказывается опущен на колени перед ликом визиря. Командир дозора говорит с подобострастной торжественностью, но слова его проходят мимо ушей — Занка не сводит глаз с коленопреклонённого.       — Визирь хазретлери, мы поймали этого нечестивца, когда он ошивался рядом с вашим домом. Он известен как отпетый мошенник и вор. Что прикажете сделать с ним?       — Оставьте нас, — отвечает визирь спокойно, но голос его режет тишину, как лезвие. Глава дозора пытается возразить — мол, это опасно, он может быть вооружён, он известный убийца — однако один взгляд холодных синих глаз затыкает его лучше любых угроз.       Тяжёлая дверь закрывается с глухим стуком. Тишина после того, как шаги стражников отдалились, становится плотной, почти осязаемой.       Занка слышит собственное дыхание. И — чужое, хрипловатое, чуть учащённое. Пленник дышит так, будто бежал, или словно волнуется. Или — будто чувствует то же, что и визирь.       — Оставшись наедине со мной, ты не боишься? — спрашивает Занка, приподнимая бровь. Он хочет, чтобы голос звучал насмешливо, но выходит слишком низко, почти интимно.       Пленник вскидывает голову, и их взгляды пересекаются. В этот миг мир сжимается до размера одного удара сердца.       — Бояться? — переспрашивает тот с усмешкой. Голос у него — как тёплый мёд, обволакивающий, тягучий. — Вас, хазретлери? Человека, который по ночам перечитывает мои письма при свете одной лампы и краснеет, как девица на выданье?       Занка чувствует, как кровь приливает к лицу. «Откуда он знает?! Откуда, чёрт возьми, он может это знать?» — мелькает паническая мысль.       — Ты дерзок, — цедит он сквозь зубы, сжимая подлокотник дивана так, что белеют костяшки.       — А вы — красивы, когда злитесь, — парирует пленник, и его пурпурные глаза скользят по лицу Занки медленно, почти неприлично: от лба к губам, от губ к шее, ниже — туда, где бьётся жилка на ключице.       Холодная синева глаз визиря встречается с этим горячим взглядом и… не выдерживает. Занка отводит глаза первым. Впервые в жизни.       Пленённый этой красотой парень расплывается в хищном оскале — обнажаются острые клыки, влажно поблёскивающие в свете масляной лампы. Занка замечает, как они касаются нижней губы, оставляя крошечные вмятинки.       «Укусит, — думает он с внезапной уверенностью. — Обязательно укусит. И я позволю».       Эта мысль пугает его до дрожи в коленях.       — Так это ты — так называемый «Фиолетовый стервятник»? — спрашивает он с нарочитой медлительностью, вновь беря в руки жёлтые, слегка помявшиеся при доставке и хранении листы. Он перебирает их меж изящных длинных пальцев — жест, отточенный до совершенства, но в кончиках пальцев сейчас бьётся мелкая дрожь. Вонгер это замечает — Занка видит, как его ноздри раздуваются, словно он чует страх. Или возбуждение.       — Да уж, много времени у вас ушло на мою поимку, — пленный словно выплёвывает насмешку прямо в лицо визирю. Но при этом он наклоняет голову — короткое, почти незаметное движение, которое обнажает шею. Жест доверия, — или же провокация.       Занка чувствует, как внутри разрастается жар. «Он играет со мной, — понимает он. — И я проигрываю».       — М? Ты думаешь, мне больше заняться нечем, кроме как тебя ловить? — ответная усмешка визиря идеально выстроена, но сердце колотится где-то у горла. Он отводит взгляд к листам — и утыкается в строчку: «Я хочу смотреть, как ты краснеешь, когда я произношу твоё имя, Занка. Твоё имя, которое никто не смеет называть вслух».       Он резко поднимает голову. Вонгер улыбается — нагло, откровенно, словно читает его мысли.       — Вы покраснели, хазретлери, — тихо произносит он, и голос его — как поцелуй в самое ухо. — Мне это нравится.       Неуместная, казалось бы, усмешка визиря ввергает мошенника в шок — но только на долю секунды. А затем шок сменяется эйфорией. Глаза Вонгера загораются, зрачки расширяются и он облизывает губы — медленно, так медленно, что Занка чувствует этот жест как физическое прикосновение. Пухлые, сухие, с потрескавшимися корочками губы растягиваются в оскале, обнажающем длинные острые клыки. Они выделяются в удивительно ровном ряду зубов — как хищная примесь к почти человеческой красоте.       Заметив это, Занка начинает подозревать: мужчина этот отнюдь не тот, за кого хочет себя выдать. Или же он просто выиграл в генетической лотерее. Но в груди разливается липкое, тревожное предчувствие, смешанное с восхищением. «Клыки, — повторяет он про себя. — У него клыки. Как у зверя, как у ядовитой змеи. И я хочу, чтобы он вонзил их в мою шею».       Эта мысль — непрошеная, грязная, запретная — обжигает его изнутри.       — Какого же ты высокого мнения о себе, — продолжает свой анализ чужих повадок светловолосый, умело пряча сомнения за высокомерной улыбкой. Он наклоняет голову набок — изучает. Его пальцы барабанят по подлокотнику — нервный жест, которого он себе не позволяет уже много лет.       Но Вонгера это не сбивает. Он по-прежнему стоит на коленях посреди комнаты, но поза его расслаблена, почти небрежна. Он чуть покачивается — вперёд-назад, вперёд-назад — и Занка не может оторвать взгляд от его бёдер, от того, как натягивается ткань штанов на мускулах.       — Как я могу быть другого мнения, если сам визирь хазретлери удостоил меня чести остаться с ним наедине в эту безлунную, тихую ночь? — улыбается Джаббер, и в улыбке этой — доля неприкрытой издёвки, откровенный намёк, отсылающий визиря к тем самым письмам. Там, в одном из листков, было: «Я приду к тебе в ночь, когда луна спрячется. И ты откроешь дверь сам. Потому что захочешь. Как хочешь сейчас».       Занка чувствует, как по спине пробегают мурашки. Он сжимает кулаки, и сильно кусает щёку — боль помогает не потерять рассудок.       — Назови мне своё настоящее имя, — говорит он твёрдо. Так твёрдо, что голос трескается на последнем слоге. Он устало упирается локтем в подушку, придавливая лежащие на ней листки. «Не думать, — приказывает он себе. — Сейчас — только допрос. Только власть. Только…»       — Джаббер Вонгер, — склоняет голову пленник. Но делает это нарочито формально, почти пародируя придворный этикет. При этом он поднимает глаза на Занку из-под ресниц — и в этом взгляде такая откровенная, неприкрытая похоть, что у визиря пересыхает во рту.       И этого поклона — этого издевательства — оказывается достаточно. Занку захлёстывает гнев. Кипящий, несправедливый, потому что зол он не на наглость Вонгера, а на то, как низко, слишком низко скользнул его собственный взгляд по чужому телу: по шее, по ключицам, по груди, выглядывающей из распахнутого ворота. Пот выступил на смуглой коже и чудно блестит.       Занка хочет сказать что-то язвительное — но не может. Потому что Вонгер смотрит на его губы. Смотрит так, будто хочет их съесть. Или зацеловать до смерти.       — И что же, Вонгер, — выдыхает он, — действительно ли ты сможешь воплотить в жизнь всё то, о чём расписывал мне в этих презренных записках?       В этот самый миг верёвка на запястьях Вонгера бесшумно падает на пол. Грубая пенька натёрла смуглую кожу до крови — Джаббер буквально ощущает алые полосы на своих запястьях и еле заметно морщится, когда пытается пошевелить пальцами. Но вместо жалобы — усмешка.       — А вам не терпится испробовать меня в деле, как я погляжу.       Джаббер трясёт головой и смеётся — низко, грудью, так что вибрация разливается по комнате и отзывается где-то в животе визиря. Этот смех — как шёпот на коже.       Занка, заучивший каждое его движение, каждый изгиб тела, лишь слабо улыбается, подперев подбородок костяшками пальцев. Он чувствует, как губы сами собой растягиваются в улыбке — непривычной, почти нежной.       — Раз освободился, так встань. Покажи мне, почему я должен непременно помиловать тебя.       Голос Занки — спокойный, низкий — прерывает смех. Разбойник удивлённо глядит на неподвижный, точно статуя, силуэт молодого визиря. И в этом взгляде — впервые за вечер — мелькает нечто иное: уважение, смешанное с диким, животным интересом.       — Вы всегда так командуете? — спрашивает Вонгер, поднимаясь с колен. Он делает это медленно, чтобы Занка видел каждое движение мышц: как напрягаются бёдра, как сокращается живот, как на груди перекатываются тугие жгуты мышц.       — Только с теми, кто заслуживает, — отвечает визирь, и сглатывает. Потому что Вонгер теперь стоит перед ним во весь рост. И он, оказывается, выше Занки, шире в плечах — и пахнет от него не страхом и потом, как от обычных преступников, а пафосом, горячим ветром пустынь. Чем-то диким и свободным.       Их взгляды — спокойный в своей уверенности синий и сверкающий лёгким наваждением лиловый — пересекаются. Искра проскакивает такая сильная, что, кажется, треск слышен в тишине.       Вонгер делает шаг. Ещё один. Он обходит диван — как падальщик, кружащий над своей поверженной добычей. Занка провожает его взглядом, и его сердце колотится где-то в горле. Он чувствует запах — терпкий, мужской, с нотками трав и пота. Кровь приливает к щекам.       — Вы боитесь, хазретлери? — мурлычет Вонгер у него над ухом. Занка не слышал, как тот приблизился — а теперь губы почти касаются его уха, дыхание обжигает кожу.       — Я никого не боюсь, — произносит Занка, но голос его предательски сел. Он чувствует, как волоски на руках встают дыбом. Как напрягается каждая мышца в ожидании прикосновения — и в ужасе от этого ожидания.       — А зря, — шепчет Вонгер и отстраняется. Он сбрасывает накидку — одним плавным движением, без стеснения. Под ней — только тонкая рубашка, почти прозрачная от пота. Занка видит, как под тканью проступают соски, тёмные, напряжённые.       — Что ты делаешь? — спрашивает он, и голос вдруг звучит слишком высоко, слишком тонко.       — Показываю, почему вы должны меня помиловать, — усмехается Вонгер. — По-вашему, я должен стоять на месте и декламировать стихи?       Он начинает двигаться. Скользит стопами по пёстрому ковру — бесшумно, плавно, как вода. Его бёдра движутся в такт какой-то невидимой музыке — медленно, томительно, гипнотически, так, что Занка попросту не может оторвать глаз. Он с жадностью во взгляде наблюдает за тем, как ткань штанов облегает бёдра, как при каждом движении проступают мышцы, как рубашка задирается, открывая полоску смуглой кожи на животе. Там, ниже пупка, виднеется тёмная дорожка волос, уходящая вниз.       Но вместо того, чтобы отстраниться, он подаётся вперёд. Сам. Помимо воли.       Сначала танец кажется ему развратным излишеством — смешным, почти жалким. Но когда Вонгер наклоняется, проводя рукой по собственной груди, когда его пальцы сжимают сосок сквозь ткань, а губы приоткрываются в беззвучном стоне — Занка понимает, что проиграл. Он хочет этого человека. Хочет так сильно, что больно дышать.       Сбившаяся ткань широких штанов с разрезами по бокам открывает взору обнажённую смуглую кожу бёдер — и Занка видит мелкие блестящие жемчужины пота. Они стекают по внешней стороне бедра, и визирь следит за одной каплей, которая неторопливо ползёт вниз, к колену.       А потом он замечает кинжал.       Там же, на бедре, притаилась смертельная опасность: острое, богато расписанное лезвие, плотно прижатое холодной сталью к коже. Занка узнаёт его мгновенно, ведь это знаменитый кинжал младшего шехзаде, потерянный на охоте год назад. Тот самый, на лезвии которого самые лучшие мастера империи высекли символы султаната.       В груди вспыхивает ярость, восхищение и желание. Всё одновременно.       — Ты ни словом не упоминал, что так хорошо танцуешь, — выдыхает блондин. Голос его хрипит, срывается. Он манит мужчину к себе, но жест выходит непроизвольным, почти умоляющим. Вонгер, хмыкнув в усмешке, послушно приближается, но не спешит касаться — замирает в полушаге, глядя сверху вниз.       Занка сам протягивает руку и касается чужого лица — скулы, виска, щеки, горячей, будто Вонгер только что бежал. Пальцы дрожат. Он гладит — сначала неуверенно, потом настойчивее, проводя по губе, по подбородку, по шее — там, где бьётся пульс. Сильный, ровный, — слишком быстрый для спокойного человека.       «Он тоже волнуется, — понимает Занка. — Он тоже на пределе».       — Вы… — начинает Джаббер и замолкает, потому что Занка проводит большим пальцем по его нижней губе, оттягивает её, заглядывая в рот. Клыки. Острые, длинные, смертоносные.       — Укусишь? — спрашивает визирь шёпотом.       Вонгер отвечает не сразу. Он закрывает глаза, делает вдох — и когда открывает их снова, в пурпурных глазах горит такое, от чего у Занки подкашиваются колени.       — Если Вы позволите, — хрипит он.       Занка дёргает его за воротник к себе. Их губы почти касаются — но не касаются. Дыхание смешивается, горячее, влажное.       — А если нет? — дразнит визирь, сам не зная, что говорит и улыбаясь.       — Тогда я возьму сам.       Занка слишком поздно понимает, насколько он расслабился рядом с опасностью в человеческом обличии, потерял бдительность в присутствии разбойника. Джаббер целует без спроса, без подготовки, просто впивается в губы Занки так, что тот вскрикивает. Но вскрик тонет во рту Вонгера, съедается его языком, который немедленно проникает внутрь — мокрый, настойчивый, требовательный.       И визирь отвечает на поцелуй, с завидной жадностью кусая чужие губы в ответ. Он чувствует привкус крови — то ли своей, то ли чужой — и от этого кружится голова. Вонгер стонет ему в рот — тихо, надрывно — и прижимает к себе, сминая в объятиях.       Стервятник стремительно переходит в атаку. Сухие губы царапают нежную мраморную кожу визиря — шею, ключицу. Занка издаёт короткий стон от неожиданности и рефлекторно упирается руками в грудь берущего его на руки мужчины. Но тщетно — горячие ладони уже на его ягодицах, сжимают, лапают по-собственнически, без стеснения.       — Визирь хазретлери, — смакует по слогам Джаббер, вжимая уважаемого мужа в мягкое облако подушек своим телом. Он шепчет непристойности прямо в пылающее румянцем ухо — слова грязные, откровенные, такие, от которых у Занки подкашиваются ноги. Жар, источаемый кожей Вонгера, ощущается даже сквозь плотный слой ткани. И это запретное прикосновение отравляет разум, кажется желаннее всего на свете.       Всё складывается именно так, как говорилось в одном из листков, закинутых глубокой ночью в окно Занки — том самом, который он дочитал до конца, обливаясь потом и не смея признаться себе в том, что возбуждён.       Но Ниджику — не игрушка.       Еле вытащив чужой кинжал из набедренного ремешка, с целью припугнуть, но нечаянно полоснув владельца, Ниджику резким движением приставляет холодный металл к горлу поверившего в себя хищника. На лезвии блестит тонкая полоска крови. Хоть рука дрожит, взгляд мужчины выражает непоколебимую уверенность.       Именно эта искра разжигает огонь в груди Вонгера. Он неосознанно подаётся вперёд, сокращая расстояние, плотнее прижимая остриё к тонкой коже. Занка наблюдает за тем, как чужой кадык нервно дёргается под лезвием — завораживающее зрелище. Джаббер же наваливается сильнее и слабо усмехается, поймав себя на мысли, что это именно тот ответ, который он ожидал получить от многоуважаемого визиря, сокола великой империи.       Кинжал вонзается глубже — царапает, пускает алую нить. Тонкий ручеёк пробивает себе дорогу на узорчатом серебре и добирается до крепко сжатой в кулак руки визиря. Этот холодный, липкий контакт приводит его в чувство. Занка отшатывается, пока кровожадный блеск в его глазах сходит на нет, а зрачки сужаются от испуга. Кинжал в тоже мгновение летит на пол, со звоном переворачивается несколько раз и наконец замирает на ковре, позволяя забыть о себе.       Однако, вместо того, чтобы испугаться, Джаббер лишь собирает большим пальцем крупные капли крови на своей шее — и одним долгим, неторопливым движением языка слизывает всё, не прерывая при этом драгоценного зрительного контакта.       Занка не может дышать. Он видит чужой мокрый розовый язык, слизывающий с кожи алый нектар с металлическим послевкусием, от которого вяжет во рту, видит эти блаженно прикрытые веки — и безумный, животный блеск глаз, от которого сердце начинает трепетать.       — Ты… — шепчет он, не находя слов.       — Тихо, — Вонгер целует его в шею — в то место, где бьётся пульс. А потом кусает туда же, но делает это слабо, лишь царапнув острыми зубами кожу.       — Оставлю след, — шепчет Джаббер, касаясь языком укуса. — Чтобы ты не забывал, кто тебя целовал.       — Не смей обращаться со мной как со своей шлю… наложницей! — шипит Занка, но осекается из-за ещё одного прикосновения губ. Схватив уголок подушки, мужчина бьёт ею наглеца в плечо, — единственное, что он может сделать, чтобы хоть как-то вернуть себе реалистичное ощущение рамок приличия, — но слышит лишь смех.       — Хорошо, такого развития событий я предвидеть никак не мог. Мне продолжить танец?       Но хватка на запястье останавливает лучше любого приказа. Чужой взгляд же говорит громче и красноречивее, чем это смог бы обладатель. Джаббер лишь коротко кивает, молча призывая мужчину лечь в изобилие подушек, которые, к его удивлению, оказываются быстро скинуты на пол. Следом за ними в одну большую гору летят и остатки одежды.       Джаббер облизывает растянутые в оскале губы, садится у ног визиря и медленно, бесконечно медленно целует его обнажённые бёдра. Каждый поцелуй — как укус, как клеймо, что останется на этом теле до самой смерти, ведь Занка не позволит себе забыть эту ночь, этот контакт, от которого ему хочется выть, умоляя большего.       Вонгер опускается всё ниже, заставляя Занку раздвинуть ноги. Кончиками пальцев мужчина гладит внешнюю сторону бедра, другую руку кладёт на талию — и жар от ладони проникает сквозь кожу, внутрь, к самому естеству.       — Знаете, у вас очень странные методы казни, визирь, — шепчет он и быстро подсовывает подушку под поясницу отвлечённого Занки для удобства.       Тот хочет запротестовать, но видит сидящего в ногах мужчины — и все слова умирают. Он дёргается навстречу долгожданному прикосновению, запрокидывает голову, хочет выгнуться, но подушка елозит, мешая, пока стервятник продолжает мучить его своими медленными, совершенно бесполезными, лишь усугубляющими положение движениями руки.       — Джаббер, — стонет блондин осипшим голосом. — Умоляю, помоги мне.       Эти слова — падение. Но падение сладкое, как мёд.       Ниджику никогда не мог прочесть подкидываемые ему записки целиком, ведь стыд всегда душил его уже после пары строк, так что и помнит он эти тексты урывками. Но то, что у Вонгера определённо пунктик на мольбы и произношение имени, мужчина запомнит навсегда.       Джаббер, как и ожидалось, замирает на секунду — его зрачки расширяются. Он словно сканирует, запоминает эту мольбу, этот голос, дрожащие губы, а затем берёт своё.       Горячий язык проводит дорожку по возбуждённой плоти, оставляя блестящую слюну, которая быстро остывает на коже. От холода возникают мурашки, а под ними тотчас же взрываются сотни маленьких фейерверков, снося Занке крышу. Он уже не стесняется громко стонать, зарываясь пальцами в чужие спутанные волосы, и подаваясь редкими толчками в жаркий влажный рот, но удовольствие это столь же скоротечно, сколь приятно.       Фиолетовый стервятник крайне чувствителен к любому движению партнёра — именно поэтому он умудряется балансировать на грани, держа мужчину в напряжении, но точно предугадывая нужный момент, когда надо остановиться, не позволяя ему кончить, заставляя такого уважаемого человека метаться в сводящих с ума ощущениях, словно ещё вчера он был мальчишкой.       Занка пытается успокоиться — но тело не слушается. Оно продолжает позорные попытки выслужить хотя бы ещё одно прикосновение, что жжёт кожу, не позволяя сосредоточиться ни на чем другом.       Наконец Вонгер прекращает созерцать и принимается за дело. Смочив два пальца, по которым и так текло несколько крупных вязких капель смазки, слюной, мужчина сначала расслабляет блондина прикосновениями, наваливая их везде и сразу, от чего мир схлопывается до размеров покоев.       Влажное прикосновение ко входу, от которого всё внутри замирает, растворяется где-то в цунами удовольствия, которое вызывают жаркие, страстные поцелуи и внимание, уделенное чувствительным соскам свободной рукой.       — Мм, Занка, — стонет Джаббер, оторвавшись от искусанных губ. Пальцы ловко растягивают стенки, сгибаются в фалангах, задевая тот самый комок нервов. Мужчина чувствует, как ногти визиря царапают ему спину, оставляя длинные борозды, заметные даже на тёмной коже.       — Вставь уже, прекрати тянуть время, — выдыхает, через силу разомкнув тяжёлые веки, Занка.       — Уже не терпится почувствовать меня внутри, а? — смеётся Джаббер над самым ухом, и смех этот — как насмешка над слабостью. Но тяжёлое дыхание выдаёт его: он тоже на пределе.       — Джаббер, — почитаемый визирь собирает всё своё актёрское мастерство в кучу и ухмыляется, ведь Вонгер, уткнувшись лбом в плечо, рвано стонет, закрывает глаза и наконец вытаскивает пальцы. — Хочу тебя.       Всё равно что сказать собаке «фас».       Джаббер входит медленно — настолько медленно, что Занка чувствует каждый запретный миллиметр, каждую венку на чужом члене. Мужчина, нависая сверху, целует блондина в висок, в уголок глаза и замирает, позволяя его телу привыкнуть. А затем начинает движение — сначала плавное, потом всё быстрее, глубже, грубее.       Стоны визиря становятся непрерывными. Он вцепляется в плечи Джаббера, царапает и неосознанно ругается, пока синева глаз заплывает редкими слезами.       Вонгер перехватывает его руки — не грубо, но твёрдо. Прижимает их над головой к одной единственной оставшейся подушке, переплетая пальцы. Их ладони соприкасаются — шершавая кожа к гладкой, горячая к чуть прохладной.       — Посмотри на меня, — почти просит Джаббер, дурея с открывающегося для него одного вида. Ниджику выглядит словно запретный плод, от вкушения которого просто невозможно отказаться.       Но вместо выполнения просьбы Занка выгибается и самостоятельно двигает бедрами, насаживаясь глубже.       Однако, не выдержав, через несколько мгновений мужчина всё же смотрит на него — на чёрную макушку, на напряжённые мышцы, на то, как жадно Джаббер впивается губами в светлую кожу на чужой груди. И понимает, что не хочет быть отпущенным.       — Джаббер, — зовёт он. — Ты действительно придурок.       Вонгер улыбается — той своей хищной, волчьей улыбкой. Разрядка наступает внезапно для обоих — тёплые белёсые капли попадают на живот стервятника как раз в тот момент, когда он касается поцелуем нижней губы мужчины под ним, начиная поцелуй, сквозь который, вибрируя, то и дело прорывались звонкие, несдержанные стоны. Джаббер выходит в последний момент, изливаясь на подушку, выползшую из-под Занки. Сам же падает рядом, тяжело дыша, прилипая вспотевшей кожей к вспотевшей коже.       Некоторое время они лежат молча. Занка сжимает в объятиях подушку — и чувствует, как Джаббер обнимает его самого, утыкается носом в затылок.       — Джаббер…       — Вот так я хочу тебя слышать, — мурлычет тот, отрываясь на секунду. — Стонущим, мокрым, просящим. Запомни: ты теперь мой.       — Я тебя своим наложником сделаю, — бормочет Занка сквозь дремоту спустя бесконечность, от усталости мысля вслух. Выкинув подушку на пол и перевернувшись, он кладет голову на грудь Вонгера и чувствует, как чужое сердце стучит под ухом — мощно, ровно, надёжно. — Чтобы точно никуда не делся.       Джаббер усмехается, проводит рукой по его волосам, прижимая к себе крепче.       — Угу, — шепчет он в макушку. — Сделай. Попробуй сначала поймать.       Занка приподнимает голову, смотрит в эти пурпурные глаза с оттенком недовольства и недопонимания одновременно.       — Уже поймал, разве не видишь?       Вонгер наклоняется и целует его — медленно, нежно, совершенно не так, как целовал прежде.       — Это не ты меня поймал, — поправляет он. — А я просто пришёл. Как и обещал. В ночь без луны.       На полу — клочки писем, которые больше никогда не понадобятся. Всё, что в них было обещано, сбылось.