This is for my Becca

— Это тебе за Французика.  Кулак врезается в лицо, прямо в переносицу, раздается тяжёлый, с влажным хрустом звук. Перед глазами вспыхивает белый свет. Нос начинает гореть тупой, ослепляющей болью, воздух не проходит нормально — на каждом вдохе Джон захлёбывается кровью. Ярко-алая и горячая, она течёт по его губам. Затем ещё один удар. И ещё. И ещё. Не сосчитать. Кажется, что кости в центре лица уже не ломаются, а крошатся под каждым новым ударом. Хоумлендер падает на колени и молит о пощаде. Они в разрушенном овальном кабинете, минутой ранее принадлежавшем ему. Всё принадлежало ему. Весь мир, все силы были его. Он, Бог воплоти, снизошедший Бог, был низвергнут до состояния простого смертного. Напуганного, бессильного, такого жалкого и немощного. Кровь окрашивает белоснежные идеальные зубы в красный. Больно.  Он смотрит снизу вверх на Бутчера. На своего палача. На своего Бога. Смотрит, и слезы сами начинают предательски стекать по саднящим щекам. Животный страх заполняет сознание, вытесняя все другие мысли. Ему становится всё равно на своё Божество, становится всё равно на толпу, смотрящую на него в прямом эфире. Дрожащим голосом он пытается договориться с мясником, предлагает отдать Воут, что-то говорит про Бэкку, хочет вымолить прощение, но сам понимает — бесполезно.  Билли как никогда злобно улыбается. Триумф. Он победил. Огоньки пляшут в чёрных, сливающихся со зрачками радужках. Подходит ближе и ближе.  — Я, блять, отсосу тебе! Прошу! Я что угодно сделаю! — отчаяние лишает Хоумлендера последних крупиц достоинства. Он и подумать не мог, что может проиграть, даже мысли такой ни разу не возникало. Чёрные глаза Бутчера словно становятся ещё темнее, превращаются в чёрные дыры, пожирающие Хоумлендера заживо, а улыбка кривится сильнее.  — Молоко, — раздаётся грозный голос палача, — уведи Райана, и пусть другие не мешаются. Мужчина смотрит на него полным негодования взглядом, но не спорит, хватает пацана и скрывается вместе с другими.  Теперь Хоумлендер и Бутчер остаются наедине с миллионами зрителей. Билли поднимает чудом уцелевшую камеру и направляет её на изувеченное лицо бывшего Бога. А Хоумлендер не смеет пошевелиться, кажется, даже не дышит. Проходят долгие секунды длиной в бесконечность, пока Бутчер не кладёт свою горячую ладонь на щеку Джона, отчего тот вздрагивает. Мясник усмехается. Кожа на ладонях у него грубая, жёсткая, словно он прошёл ад, чтобы оказаться на этом месте.  — Ты не представляешь, как долго я этого, блять, ждал.  Бутчер большим пальцем отодвигает разбитую верхнюю губу Хоумлендера, чтобы посмотреть на его острые сверкающие клыки, теперь покрытые кровью, и начинает тяжело дышать. Джон не может вынести этого унижения, из под зажмуренных глаз текут слезы, длинные золотистые ресницы красиво намокают.  — О нет, сука, смотри на меня.  Палец нажимает сильнее, заставляя открыть рот. Хоумлендер поднимает свои голубые, с красивом мокрым блеском глаза и смотрит прямо в зловещую тьму зрачков Бутчера. Он послушно вбирает палец глубже, смыкает на нём узкие губы и принимается сосать. Чувствует горечь грязи и пыли на нём, но продолжает водить языком по нему, словно пытаясь отмыть. Словно пытаясь заслужить прощение. Бутчер скалится совершенно ненормально, лишается самообладания. Неожиданно он отдергивает руку, только чтобы вцепиться в светлые волосы и сильнее запрокинуть голову Хоумлендера — шею сразу же сводит болью.  — Это тебе за Бэкку.