Покров тьмы. Тот, кого не оставили

Когда двери закрылись за Йодой и его падаваном, Палпатин еще несколько мгновений смотрел на пустой проем. Улыбка не исчезла сразу. Она не спадала с лица, как маска после представления. Палпатин никогда не позволял себе таких дешевых жестов даже наедине. Слишком многие люди ошибались, думая, будто истинное лицо появляется, когда человек остается один. Одиночество давало не правду. Оно давало возможность выбрать следующую форму лжи без свидетелей. Он отвернулся от двери и подошел к окну. Корусант лежал внизу, залитый светом дневных трасс, мерцанием башен, движением кораблей и тысячами уровней жизни, которые никогда не видели неба. Республика сияла перед ним - огромная, гнилая, самоуверенная, бесконечно сложная и бесконечно управляемая именно потому, что считала себя слишком большой для одной руки. Палпатин любил это зрелище. Не как гражданин и не как служитель государства. Корусант нравился ему иначе: спокойным, глубоким вниманием мастера рассечения, который смотрит на живое тело и уже знает, где пройдет первый надрез. На столе тихо мигнул индикатор внутренней связи. - Канцлер, - раздался голос помощника. - Представители торгового комитета ожидают подтверждения встречи через двадцать минут. Палпатин не сразу ответил. Он видел в отражении окна собственное лицо: усталое, мягкое, сдержанно доброжелательное. Лицо человека, которого можно было обвинить в чрезмерной осторожности, в политических компромиссах, в любви к процедуре, но трудно было заподозрить в чем-то более страшном, чем желание сохранить Республику от распада. Прекрасное лицо. Трудоемкое, но прекрасное. - Перенесите на завтра, - сказал он. - Скажите, что обсуждение гуманитарной поправки потребовало дополнительного времени. - Да, канцлер. - И подготовьте сводку по реакции комитетов после сегодняшнего слушания. Отдельно - по сенаторам Органе и Амидале. - Будет сделано. Индикатор погас. Палпатин остался у окна. Йода привел мальчика сам. Не в храмовый зал. Не в закрытый круг Совета. В Сенат. В политическое пространство. В место, где слова ходят с охраной, цифры скрывают трупы, а каждый взгляд может быть записан, пересказан и использован. Это было любопытно. Йода редко делал что-то без причины. Старый грандмастер мог казаться смешным, усталым, слишком привязанным к своим загадочным формулировкам и храмовым ритуалам, но Палпатин никогда не позволял себе недооценивать его. Йода видел не все. Никто не видел все. Но он умел замечать трещины в ученике раньше, чем трещина становилась падением. И Максимиана Кора он привел не под надзором. Как ученика. Как того, кому показывают устройство мира. Это раздражало. Палпатин медленно провел пальцами по гладкой поверхности стола. Под его рукой вспыхнула встроенная панель, на мгновение показала открытые документы по комитету, поправкам, гуманитарным маршрутам и запросам Ордена. Скучный дневной слой. Документальная оболочка власти. Потом он закрыл все. Максимиан Кор. Имя поднялось из давно отложенного досье не сегодня. Палпатин видел его раньше. Не раз. В отчетах Ордена, где юный падаван Йоды упоминался редко и всегда осторожно. В протокольных списках сопровождения. В закрытых сенатских сводках по миссиям джедаев. В отдельных фрагментах, куда имя попадало косвенно: присутствовал, стабилизировал, вмешался, удержал, деэскалировал. Но сегодня имя стало лицом. И присутствием. Темный силуэт рядом с Йодой. Высокий для семнадцати лет, сдержанный, собранный, в почти черных одеждах, которые Орден почему-то позволял ему носить, будто цвет ткани ничего не значит. Темно-зеленый меч на поясе. Серые глаза, внимательные не по-детски, но и не взрослые до конца. Падаван, который смотрел на Сенат не как на чудо Республики и не как на болото. Он смотрел как человек, уже знающий, что живое можно спрятать в формулировку. Палпатин слегка улыбнулся. Эта мысль мальчика была опасно хороша. Не потому, что могла раскрыть Сидиуса. До этого Кор был бесконечно далек. Он почувствовал гладкость. Разумно. Подозрительно. Недостаточно. Опасность была в другом. Мальчик не отвернулся от подозрения. Но и не подчинился ему. Он стоял в кабинете Верховного канцлера, слышал идеально выверенную волю, цеплялся за слишком гладкую поверхность и все же не делал лишнего вывода. Палпатин видел, как мысль двигалась за серыми глазами. Видел, как вопрос хотел стать именем, но был остановлен дисциплиной. Не страхом. Дисциплиной. Вот это и раздражало. Из страха легко вырастить подчинение. Из одиночества - жажду признания. Из гордости - падение. Из стыда - ненависть. Но дисциплина, вплетенная внутрь, требовала другой работы. Палпатин отошел от окна. Дневной кабинет не подходил для дальнейших размышлений. Слишком много света. Слишком много поверхностей, рассчитанных на глаза посетителей. Он коснулся скрытой команды в панели стола. Одна из внутренних дверей, не отмеченная на обычных схемах, раскрылась без звука. За ней ждал узкий турболифт. Сенат был полон тайных путей. Часть из них проектировали для эвакуации. Часть - для безопасности. Часть - для тех, кто всегда понимал, что безопасность и тайна часто отличаются только тем, кто держит карту. Турболифт опустился ниже административных уровней, затем ушел в боковой ход. Свет изменился. Теплый оттенок канцелярии сменился более холодным, почти бесцветным. Здесь не было гербов Республики, портретов прежних канцлеров и мягких линий гостевых залов. Только металл, тишина и защита, настроенная не на сенатскую охрану. Палпатин снял верхний слой дневного присутствия еще до того, как двери открылись. Не полностью. Полностью он не раскрывался почти никогда. Даже перед мертвыми вещами. Но доброжелательность Верховного канцлера стала тоньше, пока не исчезла в глубине, как свет, перекрытый рукой. Комната за турболифтом не была похожа на кабинет. Темный архив. Небольшой по сравнению с хранилищами Храма, но куда более честный по назначению. Здесь не притворялись, что знание должно исцелять. Здесь знание служило власти. Голокроны, запечатанные кристаллические матрицы, старые пластины, зашифрованные записи, фрагменты ритуальных текстов, добытые через посредников, шпионов, археологов, убийц и тех глупцов, которые думали, будто продают просто древности богатому коллекционеру. В дальней стене, за слоем защиты, хранились материалы, оставшиеся от Плэгаса. Не все. Учитель был слишком осторожен, чтобы оставить ученику целое наследство добровольно. Но смерть делает даже осторожных щедрее, если ученик достаточно терпелив и знает, где искать. Палпатин подошел к черному терминалу и приложил руку к поверхности. Защита проверила кровь. Потом голос. Потом нечто более глубокое, к чему не имела отношения ни одна республиканская технология. Темные кристаллы в стене вспыхнули алым изнутри. - Открыть записи Плэгаса, - сказал Палпатин. - Метки поиска: Альдераан. Кор. Аномалия. Ребенок. Джедаи. Терминал молчал несколько секунд. Потом над столом поднялись голографические слои. Не одна запись. Несколько. Старые, поврежденные, частично восстановленные. Фрагменты личных заметок. Наблюдательные схемы. Перехваченные сведения. Собственные выводы Плэгаса, которые Палпатин когда-то читал с раздражением ученика, вынужденного признавать, что старик видел дальше, чем хотелось. Первая запись была визуальной. Маленький дом на Альдераане. Окраинное поселение, мягкий свет, зелень, почти неприличная мирность. В кадре не было ребенка. Только дом, вокруг которого темная сторона сгущалась так плотно, что даже старая нечеткая запись передавала искажение. Палпатин наклонил голову. Он помнил этот массив. Тогда, много лет назад, он счел интерес Плэгаса почти капризом. Учитель был одержим редкими проявлениями Силы, особенно теми, что касались рождения, смерти, темной предрасположенности и возможностей управления жизнью через волю. Мальчик с Альдераана был одним из множества наблюдений. Ярким, да. Но не единственным. А потом появились сведения о мальчике с Татуина. И весь масштаб изменился. Энакин Скайуокер был не просто одаренным ребенком. Он был событием. Разломом. Возможностью, вокруг которой можно было строить не эксперимент, а эпоху. На его фоне альдераанская аномалия ушла на край внимания. Ошибка Плэгаса. И, возможно, собственная. Палпатин не любил признавать ошибки. Но он любил извлекать из них пользу. Он развернул следующую запись. Голос Плэгаса прозвучал глухо, с легким искажением старого шифра: - Объект демонстрирует необычное притяжение темной стороны без явного источника обучения, травмы достаточного масштаба или внешнего ритуального воздействия. Родители испуганы, но не враждебны к ребенку. Местная среда реагирует нестабильно. Случай требует личной проверки. Если первичное наблюдение подтвердится, объект может представлять исключительный интерес как носитель природной темной восприимчивости до формирования сознательной доктрины. Палпатин усмехнулся. "Объект". Как же Плэгас любил это слово. Оно позволяло ему не признавать, что жадность тоже может быть почти нежной. Учитель говорил "объект", когда хотел владеть. Говорил "исследование", когда хотел вскрыть. Говорил "перспектива", когда уже решил, что чья-то жизнь должна лечь на его стол. Палпатин не осуждал его. Просто не нуждался в таких самообманах. Он открыл следующую запись. Она была сделана после провала. Голограмма дрогнула, и на миг в воздухе возникла фигура Плэгаса - высокая, вытянутая, с лицом, которое у многих вызвало бы отвращение, если бы они успели увидеть его достаточно близко. Но голос был не взбешенным. Хуже. Холодным. - Джедаи прибыли раньше, чем предполагалось. Не случайно. След моего интереса обнаружен или предсказан. Прямое вмешательство невозможно без раскрытия. Ребенок передан Ордену добровольно. Родители считают это спасением. Они не понимают, что отдали редкую возможность тем, кто будет пытаться выжечь из него самое ценное. Следует продолжить наблюдение через косвенные источники. Вероятность успешной джедайской адаптации низкая. Если не будет уничтожен формальной добротой Ордена, может стать либо изолированным, либо сломанным, либо чрезвычайно полезным после взросления. Палпатин остановил запись. Вот оно. Формальная доброта Ордена. Учитель был не глуп. Он понял, где будет первая линия давления. Джедаи редко ломали детей жестокостью. Это было бы слишком просто, слишком ситхски, слишком честно. Они делали иначе. Давали место. Давали правила. Давали тишину. Давали осторожные взгляды и мягкие слова, в которых ребенок мог услышать не любовь, а предупреждение: будь меньше, будь светлее, будь удобнее, не заставляй нас помнить, что мы боимся. Плэгас ожидал, что этого хватит. И в обычном случае хватило бы. Ребенок с природной тьмой в Храме должен был либо возненавидеть себя, либо возненавидеть Орден. Оба пути вели к падению. Медленно, красиво, неизбежно. Но Кор не упал. Палпатин включил следующие записи. Годы наблюдений были обрывочными. Орден хорошо охранял своих юнлингов, а Йода - тем более. Но внешние следы оставались. Списки групп. Упоминание Илума. Необычный темно-зеленый клинок. Раннее принятие в падаваны лично Йодой. Закрытое обсуждение Совета, которое удалось восстановить только по косвенным движениям нескольких мастеров. Имя Цина Драллига в обучающих графиках. Имя Пло Куна позднее, возле отметок о специальных занятиях. Мейс Винду в отдельных решениях об осторожности и допуске к миссиям. Палпатин просматривал все быстро, но не поверхностно. Он видел рисунок. Йода не позволил мальчику стать изгоем. Драллиг дал его агрессии форму. Пло Кун не позволил опасному дару стать запретным плодом. Мейс Винду, что особенно неприятно, сыграл свою роль лучше, чем должен был: не оттолкнул, а оставил ясный контур риска. Слишком честный, чтобы стать лицемером в глазах ученика. Слишком строгий, чтобы его можно было обвинить в слепой любви. Палпатин сжал пальцы. Голографическая запись дрогнула. Джедаи. Их слабость всегда была прекрасным материалом. Их страх привязанности, их надменность, их вера в собственную нравственную архитектуру, их привычка принимать боль за равновесие, пока она не превращалась в трещину. Столько путей. Столько возможностей. Но иногда они делали все почти правильно. Это было оскорбительно. Палпатин вывел на поверхность последнюю сводку. Уже не из наследства Плэгаса. Из собственных источников. Ренн-Варик. Локальный конфликт. Водные ресурсы. Падаван Кор сопровождал Йоду. Вооруженное столкновение предотвращено. Зафиксировано точечное применение воли и телекинеза. Свидетели описывают эффект как "давление", "тяжесть", "невозможность продолжить движение". Один из участников утверждал, что "на секунду стало ясно, что он мог заставить всех нас лечь лицом в пол, но не сделал этого". Палпатин перечитал эту фразу дважды. "Мог, но не сделал". Вот так Орден и воспитывал самые раздражающие свои успехи. Не тех, кто не мог. Тех, кто мог и останавливался. Он переключил запись на данные о сегодняшнем посещении Сената. Собственные наблюдения были надежнее любых отчетов. Максимиан Кор увидел гладкость. Не понял. Запомнил. Не бросился. Не испугался. Не восхитился. И не потянулся к Палпатину. Последнее было особенно важно. Некоторые одаренные дети, даже воспитанные в Храме, тянулись к власти, если власть говорила с ними достаточно уважительно. Энакин делал это ярче всех. В нем было солнце, буря, обида, жажда признания, страшная потребность быть увиденным не как проблема, а как чудо. С ним можно было быть добрым. Можно было быть единственным взрослым, который не говорил "терпи" там, где мальчик хотел услышать "ты прав". Можно было кормить его исключительность осторожно, не перекармливая. Можно было ждать. Кор был другим. Он не хотел, чтобы канцлер назвал его особенным. Он хотел понять, почему канцлер слишком ровный. Палпатин медленно обошел стол. Темный архив дышал вокруг него тишиной. Далекие механизмы Сената здесь не слышались. Голоса помощников, сенаторов, просителей, военных советников и бесконечных комитетов остались выше, в дневном мире. Здесь были только Сила, память мертвого учителя и раздражение живого ученика, давно ставшего мастером. - Ты не преувеличивал, - сказал Палпатин тихо. Голограмма Плэгаса стояла перед ним, застывшая на фрагменте записи. Мертвая тень. Удобный собеседник. Не перебивает. - Ты многое понимал неправильно. Но не преувеличивал. Он приблизил изображение старого отчета, где трехлетний мальчик с Альдераана еще не имел лица для ситхских архивов, только отметку: "аномалия темной восприимчивости". Теперь лицо было. Семнадцать лет. Падаван Йоды. Джедай. Не тайно тянущийся к запретному. Не хищный ребенок под тонкой оболочкой послушания. Не изломанный юноша, мечтающий доказать всем, что они ошибались. Джедай. И именно поэтому интересный. Палпатин не нуждался в еще одном ученике вместо Энакина. Мысль была бы смешной, если бы не была настолько грубой. Энакин оставался главным. Избранный. Узел Силы. Оружие, которое Орден сам оттачивал, пока боялся его остроты. Вокруг Скайуокера можно было ломать историю, потому что сама история уже наклонилась к нему. Кор не был таким. Он не сиял в Силе, как Энакин. Не разрывал ткань возможностей одним присутствием. Не был ответом пророчества, даже если джедаи любили создавать себе красивые объяснения для всего, что пугало их больше обычного. Кор был другим родом риска. Темная восприимчивость, которой дали меру. Опасность, которую не спрятали и не изгнали. Чужая добыча, выросшая в чужих руках. Палпатин коснулся панели и создал новую закрытую метку. "Кор, Максимиан. Наблюдение. Личный уровень". Затем добавил второй слой: "Не вмешиваться напрямую до устойчивых военных условий". Прямое вмешательство было бы ошибкой. Вербовать Кора сейчас - глупость. Пугать - тоже. Льстить - бесполезно. Он слишком хорошо обучен отличать признание от крючка, хотя, разумеется, не безупречен. Никто не безупречен. Но торопиться с ним нельзя. Сначала война. Война раскрывает людей лучше любой философии. В Храме можно рассуждать о мере силы. В Сенате можно записывать осторожные наблюдения. На поле боя, где живые кричат, умирают, зовут, требуют решения немедленно, где один приказ экономит сотню жизней и стоит десяти других, человек узнает цену собственным принципам. Если Кор действительно способен слышать общий ритм других, война даст ему оправдания. Не одно. Тысячи. "Я сделал это, чтобы спасти". "Я удержал их, чтобы они выжили". "Я собрал строй, потому что иначе они погибли бы". Какой прекрасный путь. Не падение через злобу. Падение через необходимость. Палпатин улыбнулся без тепла. А если он не упадет, его можно будет использовать иначе. Любая сильная фигура Ордена в войне становилась частью будущей ловушки. Чем больше Республика привыкала к джедаям-генералам, тем легче потом будет заставить ее поверить, что джедаи всегда были военными властителями под маской миротворцев. Чем ярче отдельные джедаи станут на фронте, тем страшнее можно будет сделать их в глазах граждан, когда придет время. Черная одежда. Темная природа. Способность касаться чужой воли. Материал был слишком удобен, чтобы тратить его раньше срока. Палпатин представил возможные формулировки и почти сразу отбросил их. "Опасные эксперименты Ордена". "Скрытые методы воздействия на солдат Республики". "Джедай, рожденный во тьме, воспитанный Советом". Нет. Такие слова годятся для толпы только тогда, когда толпа уже готова их проглотить. Пока Кор должен расти. Под Йодой. Под Драллигом. Под Пло Куном. Под честным взглядом Винду. Пусть растет. Пусть верит, что его не оставили. Пусть становится именно тем, чем джедаи хотят гордиться: доказательством их милосердия, их мудрости, их способности сделать джедая даже из ребенка, которого тьма выбрала раньше, чем он научился говорить. Чем чище доказательство, тем полезнее будет его загрязнить. Не обязательно сломать. Иногда достаточно заставить других усомниться. Палпатин открыл новый слой архива и вывел рядом два изображения. Энакин Скайуокер. Максимиан Кор. Почти ровесники. Оба неудобны Ордену. Оба исключительны. На этом сходство заканчивалось. Энакин был огнем, который хотел, чтобы ему позволили гореть. Его можно было учить ненавидеть стены, потому что стены действительно были вокруг него. Вина, страх потери, память о матери, обида на недоверие Совета, желание быть признанным не падаваном Кеноби, не поздно принятым мальчиком, не потенциальной опасностью, а тем, кем он сам чувствовал себя в глубине: сильнейшим. Энакин хотел не только делать правильно. Он хотел, чтобы любимые не умирали. Это было куда лучше. Кор не горел так. Он был холоднее. Глубже. Менее жаден до похвалы. Слишком привык к вниманию как к настороженности, чтобы сразу поверить мягкому слову. Его слабость лежала не в жажде быть великим. Где же? Палпатин смотрел на изображение. Темный мальчик, которого Орден не бросил. Ответ был почти очевиден. Кор будет уязвим там, где ему покажут, что его сила действительно касается чужой свободы. Не в тренировочной фразе Йоды. Не в безопасной комнате. По-настоящему. Там, где спасение потребует вести людей так жестко, что граница между помощью и владением начнет стираться. Или там, где кто-то заставит его поверить, что Орден использует его природу, называя это доверием. Не сейчас. Позже. Палпатин убрал изображение Кора, оставив Энакина. Мальчик с Татуина смотрел с архивной записи живо, почти дерзко. Даже в статичной голограмме в нем было движение. Палпатин долго выстраивал путь к нему. Ненавязчиво. С терпением. С правильными словами в правильные дни. С тем особым видом внимания, который ребенок, подросток, юноша принимает за понимание, потому что взрослые вокруг слишком часто говорят с ним как с задачей. Нет, Максимиан Кор не заменит Энакина. Никто не заменит. Но рядом с главной партией можно вести другие. Иногда боковая фигура не выигрывает игру сама, зато закрывает путь отступления противнику. Он закрыл изображение Скайуокера. Архив погрузился в полумрак. Палпатин подошел к одному из голокронов Плэгаса, не активируя его. Просто смотрел на холодные грани. Когда-то он слушал учителя часами. Учился. Скрывал нетерпение. Впитывал методы. Ненавидел зависимость. Ждал момента, когда знание перестанет идти сверху вниз. Плэгас мертв. Его записи служат. И это правильный порядок вещей. Но сегодня, впервые за долгое время, Палпатин почувствовал не благодарность к наследству учителя и не презрение к его незавершенности. Скорее раздражающее признание: Плэгас увидел зерно, которое Палпатин почти позволил джедаям вырастить без личного внимания. Почти. Еще не поздно. Он вернулся к терминалу и начал составлять закрытую схему наблюдения. Не через очевидных агентов. Храм нельзя трогать грубо. Йода почувствует давление, если оно будет направлено прямо на ученика. Винду станет подозрительнее. Пло Кун может заметить смену интереса. Драллиг, при всей своей сосредоточенности на клинке, наверняка следит за тем, кто слишком пристально смотрит на его сильных учеников. Значит, через внешние контуры. Сенатские отчеты о миссиях. Гуманитарные комитеты. Канцелярские запросы на участие Ордена в кризисах, где Кор может оказаться рядом с Йодой. Будущие военные обсуждения. Отдельно - сведения о его взаимодействии со Скайуокером. Палпатин остановился на этом пункте. Соперничество ровесников. Оно уже было. Он видел обрывки в тренировочных отчетах, слышал от людей, которые слышали от людей, которые слишком охотно обсуждали молодых талантов Ордена. Скайуокер и Кор. Яркий и темный. Интуитивный и выточенный. Оба под взглядами взрослых. Пока соперничество мальчишеское. Хорошо. Не нужно превращать его во вражду сейчас. Энакин ненавидел бы навязанное сравнение, если бы оно пришло слишком явно. Он должен сам чувствовать, что его не понимают так, как понимают других. Сам замечать, что Кор, выросший внутри Храма, получает доверие иначе. Сам раздражаться не потому, что кто-то приказал, а потому что старая боль находит новое лицо. Но это тоже позже. Сейчас Энакина нужно кормить другим. Доверием. Участием. Восхищением, замаскированным под заботу. Кор же пока пусть остается тенью на краю. Палпатин внес последнюю пометку: "Не провоцировать. Не приближать. Не пугать. Наблюдать до войны". Слово "война" некоторое время светилось в воздухе. Он смотрел на него почти нежно. Война уже была создана, хотя Республика еще называла ее кризисами, сепаратизмом, переговорами, торговыми конфликтами, локальными вспышками. Слова, слова, слова. Сенат тонул в них с таким достоинством, будто медленное утопление становится менее жалким, если каждую волну назвать процедурой. Скоро слова перестанут справляться. И тогда джедаи, все их живые доказательства милосердия, мудрости и контроля, выйдут на поле боя во главе армии, о которой пока почти никто не знает. Палпатин представил Йоду рядом с солдатами. Представил Скайуокера среди огня. Представил Кора, который впервые почувствует строй не как угрозу чужой свободе, а как единственный способ не дать людям умереть. Да. Война покажет. Темный архив молчал. Палпатин закрыл записи Плэгаса одну за другой. Последней исчезла старая голограмма Альдераана: дом, зелень, невидимый ребенок, к которому тьма стекалась как вода в низину. Джедаи пришли первыми. Это было их маленькой победой. Они забрали ребенка до того, как Плэгас наложил на него руку. Приняли. Вырастили. Убедили, что темнота - не его имя. Научили не стыдиться природы и не подчиняться ей. Превратили чужую будущую добычу в своего падавана. Палпатин почти улыбнулся. Почти с уважением. Потом выражение стало пустым. Победы джедаев всегда имели один общий недостаток. Они верили, что победа закончена, если ребенок вырос и не сломался. Они забывали, что жизнь длиннее детства. Он выключил терминал. Темные кристаллы погасли. Турболифт поднял его обратно в дневной мир. За время отсутствия ничего не изменилось: кабинет Верховного канцлера был мягко освещен, на столе ждали новые сообщения, город сиял за окном, Республика продолжала верить, что управляет собой. Палпатин снова надел лицо усталого служителя государства. Не торопясь. Аккуратно. Он подошел к столу, включил связь и вызвал помощника. - Подтвердите завтрашнюю встречу с сенатором Органой. И передайте сенатору Амидале, что я ознакомился с ее предложениями по гуманитарному маршруту. Я готов обсудить возможную поддержку канцелярии. - Да, канцлер. Что-то еще? Палпатин помолчал ровно столько, сколько позволяла естественная усталость. - Запросите у Ордена джедаев расширенный обзор миссии на Ренн-Варике. Не срочно. В рамках подготовки к обсуждению внешних территорий. - Указать конкретные интересующие пункты? - Нет. Пусть пришлют общий обзор. Мне важно понять, как подобные кризисы выглядят глазами тех, кто работает на месте. - Разумеется, канцлер. Связь погасла. Палпатин сел за стол и открыл обычные документы. Сводки. Поправки. Жалобы. Просьбы. Малые слабости огромной Республики. Он работал быстро, внимательно, безупречно. Подписывал то, что нужно было подписать. Откладывал то, что должно было дозреть. Вносил правки, которые казались гуманными, но в нужный момент усилят зависимость от канцелярии. Поддерживал тех, кто считал себя самостоятельным. Успокаивал тех, кто боялся. Подкармливал тех, кто хотел большего. И лишь один раз, ближе к ночи, когда кабинет опустел окончательно, он позволил себе вернуться мыслью к серым глазам падавана. "Политика может ранить людей до того, как кто-то достанет оружие". Хорошая фраза. Наивная в своей честности. И все же хорошая. Палпатин посмотрел на огни Корусанта. - Да, падаван Кор, - сказал он тихо. - Может. Он улыбнулся. Теперь уже без всякого тепла. - И однажды ты увидишь, как глубоко. За окном город сиял так ярко, что в нем почти не было видно теней. Палпатин знал: это не значит, что их нет. Настоящий мрак лучше всего прячется там, где все привыкли доверять свету.