Bring me to life

Арсение осторожно, почти на цыпочках, прошëл в спальню в их шикарных апартаментах, снятых в Таиланде. На кровати, отвернувшись к стене и наполовину закутавшись в одеяло, лежал Дан Бэлан, которого Арсение притащил с собой, чтобы помириться. Вдали от родины, от чужих глаз, от фанатов, в тихое место, где можно было бы вдоволь насладиться друг другом: и поговорить, и натрахаться – восполняя все предыдущие годы разлуки. Сейчас утреннее солнце играло на его обнажëнной коже, контрастно выделяя его спину с торчащими рëбрами и позвонками. Она мерно вздымалась и опускалась, и это было единственное, что ещë напоминало, что Дан – живой человек, а не скелет, не призрак и не устрашающая восковая скульптура для изучения анатомии студентами-медиками. Арсение сглотнул, тщетно подавляя приступ боли и жалости, который поднимался у него в душé, когда он смотрел на своего возлюбленного. С одной стороны, он помнил, как был зол на него, помнил, почему покинул его, демонстративно сыграв помолвку; с другой, ощущал себя бесконечно виноватым за то, что его уход сделал с Даном; а с третьей даже испытывал какой-то лëгкий эффект зловещей долины, потому что человек, лежавший на кровати, определëнно, был Даном Бэланом, и Арсение любил его больше жизни, и в то же время ощущал, будто это не совсем его Дан... Костлявая спина и слабые руки-плети, которые Арсение привык видеть накачанными в спортзале, конечно, пугали его, но куда ужаснее было смотреть в его глаза. Раньше они были как космос, как две огромных вселенных, полных огня любви, музыки, две бесконечности безграничных, едва сдерживаемых эмоций, за которые Арсение когда-то давно полюбил Дана, но теперь... Теперь в этой черноте его глаз была пустота. Холодная, выжженная дотла мгла, в которой не плескалось ни единой мысли, вакуум, который, подобно дементору, высасывал из души смотрящего в них последние крохи надежды и тепла. Взглянув в них в клубе, на той вечеринке в Бухаресте, Арсение так испугался, что даже его сердце словно на несколько секунд перестало биться, а в животе осел ледяной ком ужаса. И улыбка Дана была такой ломкой и кривой, и голос таким хриплым – не сексуально-бархатным, с лëгкой хрипотцой, как привык Арсение, а похожим на предсмертный треск сломанных динамиков. Механический, холодный, жуткий, этот голос посылал по телу Арсение мурашки и дичайшее чувство вины. На этого Дана невозможно было злиться, но его было также очень сложно любить... Арсение, честно говоря, не знал, как ему вести себя с этим новым, сломленным Даном, но понимал, что должен сделать хоть что-то, чтобы исправить это. Вот только что? Что можно сделать, когда вместо самого родного на свете человека видишь не просто его бледную тень, а что-то хуже: его искажëнную версию, одновременно так похожую и так непохожую на него... Непредсказуемую, непознаваемую, которая пугает тебя самого?.. Арсение, конечно, понимал, что и он сам изменился. Как минимум, внешне он уже вышел из образа сексуального красавчика, но это было и не самое важное. Он очень остро ощущал, что отличался от себя самого даже лет пять назад, когда он был лëгким на подъëм, беззаботным и любопытным парнем, пусть уже не юным, но и не в полном смысле взрослым. А сейчас он стал не только зрелым с социальной точки зрения, женихом и отцом, но каким-то душевно заторможенным; словно он только-только выбрался из анабиоза, в который он сам себя погрузил, создавая картинку идеальной семьи на публику, а сам ужасаясь той пустоте внутренней, что она с собой приносила. Нет, он любил сына, и Агнес была замечательной, но... Он слишком долго убеждал себя, что хотел именно этого, и признавать свою дурость было настолько неприятно, что Арсение предпочëл утопить свои сомнения в алкоголе, чем посмотреть правде в глаза. Ведь оказалось, что даже самая распрекрасная добрая невеста, родившая его физическое продолжение в этом мире, была неспособна выкорчевать из его сердца Дана Бэлана. И попытка доказать себе и миру свою «нормальность» и возможность существовать без Дана стоила Арсение почти пять лет жизни, подпорченного алкоголизмом здоровья и тяжести самообмана, которую он не смог вынести. И забрала с собой жизненную искру Дана, который теперь смотрел на Арсение своими огромными на его исхудавшем донельзя лице, пустыми глазами... Так продолжаться дальше не могло, но и куда двигаться теперь – Арсение не знал. Он слишком долго глушил свою боль водкой, превращая себя в алкогольного зомби, живущего по инерции, и теперь эта жизнь вынесла его на какое-то совершенно незнакомое пространство, полное боли и ужаса, кажущихся неисправимыми. И Арсение жаждал вернуться к Дану, но Дан до последнего избегал неловких попыток Арсение сблизиться, его навязчивой нежности, отчего Арсение было очень больно... и всë же Дан сдался, словно замëрзший партизан, которого привели к огню, когда Арсение по старой привычке пришëл спасать его от очередного кошмарного сна – он просто не мог иначе. А потом Дан посмотрел на него... Не просто перевëл пустой взгляд, а словно бы, наконец, увидел. И, найдя отражение своего тепла в глубине остекленевших глаз, Арсение выдохнул с облегчением: как минимум, это значило, что того, настоящего Дана ещë можно пробудить. Арсение чувствовал себя полным идиотом. Даже порой ненавидел себя за то, что позволил себе в своей слепой мести зайти так далеко, что даже поспособствовал появлению на свет новой жизни, физического доказательства своего отказа от той любви, что была их якорем на протяжении многих лет. И с той же интенсивностью порой ненавидел Дана, который своим молчанием подтвердил этот его импульс, этот надменный отказ. Что не попросил помощи, не пришëл, не сказал, как нуждается в Арсение на самом деле, позволяя одиночеству иссушить своë естество. Превращая Дана Бэлана, этого неугомонного и яркого лидера в ходячий скелет с безучастным взглядом. Арсение ненавидел его за эту его дурацкую гордость – что Дан предпочëл упиваться своими страданиями вместо того, чтобы спастись. И с завидным упрямством отвергал помощь Арсение даже сейчас... Арсение мягко погладил его по спине, привлекая его внимание. – Пойдëм погуляем. Искупаемся, – позвал он негромко. – Вкусная еда, море, солнце, всë как ты любишь... – Не хочу. Я устал, – глухо отозвался Дан, даже не поворачиваясь на Арсение. Было ощущение, что Арсение разговаривает с его спиной или вовсе со стенкой, в которую Дан пялился, и от этого в душé снова закипал гнев. Арсение рвано выдохнул, пытаясь успокоиться. – Слушай... Я понимаю, что я виноват. Что ты имеешь полное право злиться. Но я пытаюсь всë исправить. Правда. Я пытаюсь помочь, я хочу помочь! Но я не смогу сдвинуть наши отношения с мëртвой точки в одиночку. Это игра вдвоëм... – к концу речи Арсение уже потряхивало от бессилия. Ему совершенно не нравилось быть беспомощным. – Я на тебя не злюсь, – пробурчал Дан. – У меня просто нет настроения ни на что. Я устал. Я имею право устать? Арсение с присвистом выдохнул сквозь зубы. – Ты звучишь так, будто я лишаю тебя права уставать, – процедил он. – Я думал, мы здесь, чтобы... Помириться. А не чтобы ограничивать твою свободу. – Не надо обвинять меня в том, чего я не имел в виду. – Тогда что? Почему ты не хочешь провести со мной время? Ну неужели тебе нравится вот так вот... Демонстративно страдать? – Ах, демонстративно, – Дан хмыкнул. – Ну тогда я точно никуда не пойду – чтобы тебе не пришлось смотреть на мои демонстрации! – Прекрати это! – к горлу Арсение подступил противный ком из ярости и безнадëги, любви и чувства вины – и полного, абсолютного непонимания, что с этим делать. – Ты не единственный, кому больно, Дан! Но я пытаюсь! – Да... Здесь, сейчас – может и пытаешься, – Дан усмехнулся. Арсение не видел его лица – он всë ещë лежал, отвернувшись – но даже воображать эту кривую усмешку вкупе с холодными, пустыми глазами было до оторопи жутко. Арсение не узнавал своего Дана – колкого порой, но всë же энергичного, гордого, но готового к разговору. – Но что будет потом, а? Ты вернëшься к ней. Не отрицай это. У тебя «нормальная» семья, как ты того и хотел, ребëнок... Ты будешь еë трахать. Ты будешь показывать их в соцсетях. Ты будешь жить с ними, а я снова окажусь за бортом. Кто бы говорил про «демонстративно», Арс! Ты завëл семью, чтобы всем продемонстрировать свою «нормальность», наплевав на последствия! Арсение уронил голову на сложенные в замóк руки и зажмурился, пытаясь проглотить этот ком обиды, что хотел прорваться рыданиями из его горла. Он знал, что не имел права срываться. Он заварил эту кашу – и пообещал себе, что вытащит Дана из его скорлупы. Даже когда он будет нарочито уворачиваться от поцелуев. Когда будет трусливо предлагать свой рот для соития, чтобы не приходилось смотреть в глаза Арсение. Когда будет соглашаться по инерции... Арсение был обязан выдержать это, но становилось всë сложнее. – Зачем ты ковыряешь это всë? Я решу этот вопрос – потом. Сначала я хочу стабилизировать то, без чего не могу жить – мы оба не можем. Нас. Зачем ты делаешь больно... Ладно – мне, я заслужил. Я знаю, что в чëм-то ты прав. Но зачем ты делаешь больно себе? Нарочно себя накручиваешь? Дан пожал костлявыми плечами. – Боль – единственное, что я умею чувствовать сейчас, – отозвался он кисло. – А любовь?.. – Это одно и то же. – А я?.. Что ты чувствуешь ко мне, Дан? Повисла короткая, болезненная пауза. – Ты – моя последняя капля дофамина. Арсение улыбнулся против воли и снова мягко погладил Дана по коже. – Ты всë ещë неисправимый романтик... – мурлыкнул Арсение, но Дан сбросил его руку с себя, дëрнув плечом. – Ничего романтичного в этом нет. Мне нечем чувствовать. Нечем тебя любить сейчас. Но я не могу больше быть один, поэтому я здесь, – рыкнул Дан сдавленно. Эти слова больно полоснули по сердцу Арсение. «Нечем тебя любить»... – Ладно. Пойду погуляю сам. Звони, если надумаешь присоединиться, – сказал он, из последних сил пытаясь удержать ровный голос, и вышел из апартаментов. Сердце неистово колотилось от смеси негодования и ощущения полного провала. Это было жутко унизительно, и Арсение не понимал Дана – и своих чувств. Почему-то сейчас сидеть с ним в одной спальне оказалось куда горше, чем мечтать о нëм ночами в постели с нелюбимой женщиной. Словно будучи рядом Арсение терял его быстрее, чем в разрыве с ним. Словно сама личность Дана утекала от него, как песок сквозь пальцы, и он не мог ухватить ничего, что придавало бы происходящему смысл, никакую нить, за которую мог бы потянуть, чтобы вытащить утопающего... И это пугало. А страх вызвал гнев: Дан ведь видел, как Арсение тяжело его расшевелить! И он ведь сам хотел вернуть их любовь, почему он, чëрт побери, не пытался ему помочь?! Пыхтя и грузно топая, Арсение добрался до апартаментов своего приятеля и постучал в дверь. – Пойдëм есть вкусняшки! Снимем пару рилсов в ресторане! – гаркнул он нарочито-весело. Друг нечленораздельно отозвался, и на некоторое время Арсение оказался занят, что помогало отвлечься от мыслей о возлюбленном, который остался один, в оглушительной тишине чужого жилища... Но он знал, что надо вернуться. В это удушающее безразличие – вернуться, чтобы снова попытаться его пробить. Смотреть на тощую, выгнутую колесом спину, демонстрирующую равнодушие и боль Дана, слушать оглушительное тиканье часов, гудение холодильника и пытаться подбирать ласковые слова, сдерживая желание встряхнуть, крикнуть, хоть как-то пробудить Дана к жизни. Или приластиться, недвусмысленно намекая на что-нибудь более горячее, чем просто объятия, заставляя его выгибаться в судорогах наслаждения, чтобы дать ему почувстовать себя живым... Не через боль – а как-нибудь иначе... Арсение поймал себя на неудобной мысли: он оттягивал этот момент возвращения. Сидя на веранде тайского кафе и невидящим взглядом изучая морские валы, накатывающие на берег, он ощущал нечто подобное в душé: волны эмоций, сложных, нераспознаваемых, непредсказуемых, вздымались внутри, накрывая одна другую, и слепая стихия его чувств грозилась выйти из-под контроля. Мир не знал его, настоящего Арсение, его шторма, который мог подниматься в глубине его океански-чистых глаз. Мир видел картонку – придурошного сорокалетнего недо-мачо, который выкладывал рилсы в инстаграм со всех концов света, куда его забрасывало, лишь бы не созерцать печального упрëка на лице женщины, которую он предал, окольцевав на потеху публике. Но Арсение знал, точно знал, как бы ни было ему сейчас непросто – что назад пути нет. Там... его ждëт лишь механическое трение гениталиями вместо любви и алкоголь вместо всего остального. И суррогат сцены и музыки, который остался тлеющим огрызком от его некогда гениального творчества. И Арсение знал, что всë это – из-за Дана Бэлана. Из-за своих дебильных попыток оторваться от того, кого любил больше жизни, вопреки всему. Арсение ненавидел себя за это. Вздохнув, он дал приятелю немного налички, чтобы он мог расплатиться за двоих и оставить на чай, а сам направился обратно в апартаменты – разгребать последствия своей дурости. Дан обнаружился на кухне в одних трусах: пил воду и всë таким же остекленевшим взглядом смотрел в окно, на морской пейзаж. Арсение негромко прокашлялся, привлекая его внимание. Дан обернулся, и в кои-то веки на его лице появилась тень улыбки – не вымученной гримасы, в которой губы растягивались по принуждению, а настоящей, пусть и сдержанной, но улыбки. И от этого у Арсение потеплело на сердце, хотя видеть его таким иссохшим, небритым, состарившимся так резко, словно бы исхудавшим в одночасье, было по-прежнему очень больно. – Ты ел? – спросил Арсение, подходя ближе и кивая на стакан с водой. – Нет... Не хочется пока. Водички попью – и нормально, – ответил Дан, поигрывая жидкостью в стекле. Арсение запоздало подумал, что это, наверное, и есть их отношения – лучшая иллюстрация того, что ни один из них не попытался повзрослеть за это время. Они отстаивали свою гордость, независимость, почти что детскую непосредственность, теряя время, силы и здоровье. А по сути оба устраивали бурю в стакане – и пытались выдать это за морские волны. А всамделишным морем была их любовь, которую не смогли уменьшить ни на йоту их бесконечные пререкания. И ради этой любви стóило стараться. Подойдя к Дану вплотную, Арсение погладил его по щеке. – Ты должен есть. Чтобы были силы, – осторожно сказал Арсение, боясь опять скатиться в нотации, которые могут закончиться очередным спором. Как он хотел, чтобы Дан увидел, что все эти его увещевания потому, что он Арсение небезразличен! Но Дан лишь хитро сощурился, улыбаясь ещë шире, а потом лукаво приподнял брови. – Силы для чего же?.. – спросил он, тоже делая шаг навстречу Арсение. Ещë мгновение – и его сухие, шершавые губы смяли рот Арсение в голодном поцелуе. Арсение, не мешкая, тут же обхватил его руками за шею, привлекая ближе, склоняя голову, чтобы насладиться полузабытым вкусом его губ и языка. Вцеловываясь всë более нежно и страстно, чуть прикусывая обветренную, потрескавшуюся кожу, Арсение наконец ощутил себя непритворно живым. Но что-то всë же крутилось на краю сознания червячком, какое-то нехорошее предчувствие, которое лишь усилилось, когда Арсение аккуратно отобрал стакан с водой из рук Дана. Его тонкие, как иглы, смуглые пальцы, снова дрожали, и Арсение сжал их своими, желая унять эту трясучку. – Хэй, ты в порядке? – шепнул Арсение ему прямо в губы. Возбуждение уже закипало в его венах – боже, он так любил Дана, так неистово его хотел... – В полном. Возьми меня, Сенто... Умоляю, трахни... – выдохнул Дан и снова впился в него поцелуем, зарываясь свободной от посуды рукой в неопрятную причëску Арсение. И это было так приятно и так привычно и необходимо, и в то же время словно бы по-новому... И всë же что-то было здесь не так. Переплетая пальцы в ответ, Дан одной рукой скинул с себя бельë, поворачиваясь к Арсение спиной и призывно прогибаясь в пояснице. – Давай... Я хочу... – сдавленно прохрипел Дан. – Пойдëм в спальню, – шепнул Арсение, склоняясь над обнажëнной спиной и по очереди ласково целуя выступающие позвонки. Член начинал ныть от желания. – Нет, давай здесь... Не хочу ждать! – умоляще-требовательно покрутил задницей Дан. – Какой ты нетерпеливый... – О, даааааа... – простонал Дан несдержанно. – Пожалуйстааааа... Его ладонь сжалась крепче, заключая пальцы Арсение словно бы в тиски. – Хорошо... Дай только за смазкой схожу, – Арсение попытался мягко отнять руку у Дана, но тот вцепился в него с какой-то поистине нечеловеческой силищей, которую сложно было представить у этого худого, измождëнного человека. – Не надо. Давай уже. Просто сделай это. Арсение, потиравшийся пахом о бедро Дана, не сразу понял, что именно было сказано – продолжал тонуть в ощущениях, сладкими токами проходивших по его телу. Пальцы уже инстинктивно нащупали дорогу к наслаждению через колечко мышц, когда внезапно до мозга дошëл смысл просьб Дана. Арсение неожиданно замер. Дыхание спëрло, а в животе заворочалось что-то неприятное. – Дан... – Давай же!!! – Дан попытался насадиться на блуждавшие около входа пальцы. Арсение не понимал. Он усмехнулся, надеясь что это шутка, но звук из горла вырвался абсолютно невесëлый. Кажется, это был не просто порыв желания... Словно бы у Дана был какой-то план. Хотя какая разница?.. Дан хотел. Дан ведь сам просил его, Арсение, так ждавшего ответного жеста! И всë же... На секунду всë замерло, и удушающая тишина снова окутала комнату, а потом треснула напополам. «Я умею чувствовать только боль», – эхом отозвались в голове Арсение утренние слова Дана... Он выдернул руку у возлюбленного и отступил на шаг назад. – Чего ты добиваешься?.. – сипло, надломленно спросил Арсение. Он не хотел слышать ответа. Дан обернулся, сверкая глазами, и в его лице сквозила непередаваемая му́ка, словно его пытали. Он схватил Арсение за плечи, снова пытаясь прижать его к себе, но Арсение упëрся ему кулаками в грудь. – Сенто... Пожалуйста! Мне нужно! – Нужно – что? Чтобы я тебя... Голос сорвался. Даже думать об этом было невыносимо. – Да. Плевать, – отчеканил Дан; он выглядел просто ужасно: каким-то чужим, одержимым, его глаза лезли из орбит, пальцы, скрючиваясь, вминались в плоть Арсение, дыхание было хриплым и загнанным. Он нервно облизнулся. – Сделай мне больно. Я хочу. Арсение резко оттолкнул Дана от себя, ощущая, как по коже растекается липкое отвращение. – ТЫ СДУРЕЛ?! – заорал Арсение, уже не контролируя себя. – Да! Да! Я люблю тебя, я хочу отдаться тебе, быть твоим, разве ты не понимаешь?! – восклицал Дан, как заведëнный. – Чтобы ты трахал так только меня, любил только меня, чтобы я мог позволить тебе то, что больше никто не предложит!!! – ДА ТЫ НЕ В СВОËМ УМЕ!!! ХВАТИТ!!! – Арсение снова отпихнул желающее на него навалиться истощëнное тело – и сила инерции от его толчка заставила Дана отлететь на пару шагов и стукнуться спиной об столешницу. – КАК ТЫ МОЖЕШЬ!!! Я ХОТЯ БЫ ПЫТАЮСЬ ЧТО-ТО СДЕЛАТЬ, А ТЫ!!! ВСË ЭТО, ВСЯ ЭТА ПОЕЗДКА ДЛЯ ТЕБЯ, ЧËРТ ВОЗЬМИ, КАКОГО ХРЕНА... – ТО ЕСТЬ, ТЫ ОДИН ТАКОЙ ГЕРОЙ-СПАСИТЕЛЬ, А Я НИЧЕГО НЕ ПЫТАЮСЬ СДЕЛАТЬ, ДА?! – вдруг тоже перешëл на надрывный крик Дан. – Хватит делать из меня принцесску!!! Я хочу жëстко!!! Я тоже хочу бороться за нас, но когда я делаю шаг навстречу, ТЫ меня отталкиваешь!!! – Лучше бы ты не делал никакого шага... – горько пробормотал Арсение, развернулся и вышел из квартиры, чтобы не возвращаться в неë до вечера. Боль затопила всë его естество. Буря на море привела их хилый корабль, который они пытались поставить на волны, к фантастически безумному крушению. Всë было так неправильно... И в то же время Арсение осознавал, что по-другому – нельзя. Без Дана жить больше невозможно, но с таким Даном – невыносимо... Казалось, в миг, когда дверь за спиной захлонулась, отрезая Арсение от обезумевшего Дана, что-то оборвалось и умерло в его душé. И смертельно хотелось напиться. *** Неимоверным усилием воли Арсение сдержал себя от того, чтобы зарулить за быстрым алкогольным облегчением в ближайший бар. У него только-только исчезли с лица уже замеченные фанатами явные признаки патологического алкоголизма, так что надо было удержать этот статус кво. Да и бродить пьянющим по тайской жаре Арсение не улыбалось. Раньше он ещë мог позволить себе раскиснуть до мути в глазах, но не теперь – теперь там, в арендованных шикарных апартаментах, его ждал измученный, непохожий на себя, но всë ещë хрен знает почему самый любимый и необходимый на свете человек. Сломаться снова Арсение ещë успеет. Он просто... Просто должен успокоиться. Он просто хотел переварить произошедшее в одиночестве, чтобы не сделать ещë хуже. На душé было гадко, противно от самого себя. Арсение не перешëл черту, но от мысли, что он был близок, ему становилось просто безумно больно. Дан хотел, чтобы Арсение изнасиловал его? Он и в самом деле думал, что это поможет, чëрт побери?! Арсение вспоминал его искривлëнное лицо, выпученные глаза, трясущиеся губы и весь внутренне вздрагивал. Он думал, что держать его в руках, тощего и слабого после кошмарного сна – это больно. Смотреть, как он потух, во что он превратился, как повисал на его локтях, словно тряпичная кукла, готовый буквально пополам переломиться. В ту ночь сердце Арсение щемило от тоски, нежности и тревоги за это напуганное, жаждущее тепла существо, зачем-то притворявшееся мировой суперзвездой. Но этот... Обезумевший, незнакомый Дан вызывал ещë больше боли. Арсение уже был готов поверить, что и в самом деле потерял его – любимого человека, с которым его связывало почти четверть века любви, надежд, разлук и воссоединений. Готов был сдаться, потому что и в самом деле не знал, что с ним делать. Арсение остервенело потëр горящее лицо. Он был обязан придумать хоть что-нибудь, но он так чертовски устал! Он перепробовал уже всë, что только можно! Ему было больно, страшно, он хотел просто вернуться к спокойной жизни, к тому, что было у них с Даном в юности! Просто прижаться щекой к его груди, слушая стук сердца, перебирая его пышные кудри – и не думать о том, как поредели и поседели его волосы, как осунулось и покрылось морщинами смуглое лицо... Находясь с этим новым, больным Даном рядом, Арсение ощущал на себе тяжесть потерянных в ссорах лет. Он очень долго, по-ребячески убегал от осознания, что уже ничего не будет как прежде, и даже преданно глядящие на него глаза сына не давали ему до конца прочувствовать всю обречëнность ситуации. Нет, Арсение любил сына. Правда, любил. Но при этом он парадоксально не был счастлив, даже осознавая то, насколько родным было ему это дитя, буквально частичка его самого. Но вот если бы он увидел Ивана на руках у Дана... Если бы мог купать ребëнка с ним, кормить его, играть, гулять втроëм – это было бы лучшее, что Арсение только мог себе представить!.. Взлохматив волосы ещë сильнее и весь клокоча от бессильной ярости, Арсение пошагал вникуда – бродить по городу, куда ноги несут. Он обещал себе что не бросит Дана. Больше никогда – он слишком далеко зашëл с этой его демонстративной помолвкой, с рождением ребëнка, пусть и любимого, назло человеку, который просто привык носить маски и гордо делать то, что от него никто не ждëт. Может, даже эпатировать. Арсение обещал себе, что научится прощать ему всë, что он делает в публичном инфополе, лишь бы больше не держать его хрупкое, сотрясающееся от рыданий тело в своих объятиях. Дан был готов пойти против себя, растоптать остатки своей гордости, позволить растерзать своë тело и окончательно утопить свою личность в их любви – а Арсение не ценил это, пока дело не приняло катастрофических оборотов. Однако злость никак не хотела проходить, перемешанная с другими, не менее сильными и ранящими чувствами, и Арсение даже не особенно понимал, на что он злится. Но, осознавая, что он обязан был успокоиться, он прошатался по городу до позднего вечера, несколько раз до боли и впивающихся в кожу ногтей сжимая в кулак всю свою волю, чтобы не напиться. Ради Дана. Арсение не знал, сколько ещë сможет сдерживаться, так что, когда сгустившаяся тьма укрыла город, он вернулся в апартаменты – но нашëл их пустыми. Дана не было ни в одной из комнат... Сердце Арсение суматошно забилось. Где он? Мог ли просто уехать в аэропорт, купить ближайший билет и раствориться в ночи?.. Его вещи были, вроде бы, на месте – это успокаивало. Но тогда где он сам? Арсение прошëлся по территории и, не найдя его нигде, спустился к пляжу, привыкавшему к апарт-отелю. Уже дул освежающий морской бриз, который отчего-то пах как надежда – и у самой кромки воды, над которой уже начинала подниматься луна, Арсение увидел тëмную согбенную фигуру. Босоногий, но весь в чëрном, словно в трауре по их беззаботной, юной любви, Дан одиноко сидел на пляже, положив голову на колени. Размеренно шумели волны. Стрекотали цикады. Издалека, из примыкающего к отелю ресторана едва слышно доносился неразборчивый гул голосов. Арсение сглотнул, глядя на возлюбленного, вновь – на его выгнутую спину, которую Дан так доверчиво подставлял Арсение... Нежность и сочувствие всколыхнулись в груди Арсение, а в глазах засвербило. Он начал спускаться к песочной полосе пляжа, и Дан обернулся, заслышав шаги – но, поняв кто это, снова безучастно перевëл взгляд на воду. Арсение остановился подле него, не зная, что сказать, а потом в голову пришла странная мысль. Дан показывал ему свою спину, обнажая уязвимость – и Арсение приходил спасать, демонстрируя свою силу и власть. Но он так устал быть сильным... Так что Арсение осторожно опустился на песок, прижимаясь к спине Дана своей собственной, ощущая, как остро торчащие лопатки Дана утыкаются ему в плечи. Его руки легли по обе стороны от него на остывающий песок, и тут его пальцев снова коснулась ладонь Дана. Мягко, ненавязчиво, будто прося разрешения. Арсение беззвучно выдохнул. – Дан... – начал он негромко, и Дан заговорил одновременно с ним. – Арс... Они замолчали – на один вздох, на один удар сердца, а потом снова сказали хором: – Я люблю тебя. В глазах нестерпимо резануло, и Арсение зажмурился. Это значило, что они всë ещë – одно. Как бы они ни пытались разорвать эту связь, они всë ещë чувствовали друг друга, как единый организм, и от этого становилось ещë больнее. – Прости меня... – просипел Арсение, борясь с рыданиями. Дан молчал; на некоторое время сдавленное дыхание Арсение, которым он пытался унять предательские слëзы, да шум волн были единственными различимыми звуками, которые даже не разрушали тишину – а делали еë ещë странно уютной и расслабленной. Мгновением, в которое можно опустить щиты. – И ты меня прости, – отозвался Дан спустя продолжительное время. – Я просто... Ты не представляешь, как мне было плохо без тебя... – Расскажи, – попросил Арсение еле слышно. Пальцы Дана погладили тыльную сторону ладони Арсение. Это был отклик. Еле ощутимый, заглушаемый криком боли, но ещë теплящийся огонëк жизни в душé Дана – и этот осторожный жест отбился набатом в груди Арсение. – Я... Я... Употребляю наркотики... – шепнул Дан сипло. Арсение словно ударили под дых, выбив из лëгких весь кислород. Он хватал солëный воздух широко открытым ртом – и не мог вдохнуть. По телу из солнечного сплетения растекалась невообразимая боль. – Мне просто... Мне было так пусто... – продолжил Дан после короткой паузы. Слова словно давались ему с трудом. – Я не мог даже писать музыку, ведь... Обычно ты был моим главным вдохновением. И я подумал, это поможет... Расшевелить мою фантазию... Притупить боль... Я... – Чëрт побери, Дан!.. – выдавил Арсение беспомощно. От возмущения и шока у него не хватало слов, поэтому, выругавшись, он снова замолчал, слушая плеск волн и гулкий стук сердца в груди. Дан глубоко вздохнул – Арсение почувствовал это спиной – и откинул голову ему на плечо, щекоча шею и затылок своими неряшливо отросшими волосами, стянутыми повязкой. Ноздри пощекотал лëгкий фруктовый шлейф его шампуня, и Арсение подавил в себе желание зарыться пальцами и носом в его кудри, чтобы не разрушить интимность момента. – Так что вот... – закончил Дан понуро. – Почему... – после секундной заминки, выравнивая дыхание, спросил Арсение. – Почему ты не пришëл ко мне?.. Зачем мучил себя?.. – Я уже говорил тебе, почему, – шепнул Дан хрупко. – Я надеялся, что ты счастлив. Я не... Не хотел мешать, когда ты снова попытался сделать что-то правильное со своей жизнью. Арсение не знал, что из этого было больнее: осознавать, что из-за него Дан подсел на наркоту – или что он сделал это не из гордости, а из любви. Что он и в самом деле желал Арсение счастья, даже ценой своей жизни, своей психики. И теперь до Арсение дошло, что эта почти перманентная мелкая дрожь, что колошматила Дана – была не просто от нервов. Это были признаки наркотической зависимости... И, словно в подтверждение его мыслей, пальцы Дана снова начали подрагивать, и Арсение перевернул ладонь, мягко поглаживая их в принимающем, успокаивающем жесте. Дан сухо всхлипнул. – Каждый раз... Как я «делаю что-то правильное со своей жизнью», я теряю и тебя, и себя, – пробормотал Арсение, жмурясь. – Я хочу обратно к тебе. Я хочу нас. – Понимаю. Я тоже... Но есть один нюанс. Мы теряем себя и друг с другом тоже. Потому что невозможно так любить, когда тебе отдаются целиком... Невозможно не отдать себя взамен. Мы так быстро и легко... Сошлись, будто слиплись... не зная, чем это для нас обернëтся. Рядом с тобой я будто бы забываю, где вообще начинаюсь и заканчиваюсь я... – Ты жалеешь?.. – Нет. Нет, Сенто, я ни о чëм не жалею. Я помню это чувство – когда ты первый раз поцеловал меня. Когда я проснулся в твоих руках после нашей первой ночи, помню до сих пор... И я понимаю, что не смог бы иначе. – Но ты разрушаешься. Мне больно на это смотреть, – признался Арсение. Дан повернул голову, невесомо касаясь обветренными губами шеи Арсение. Кожей он ощутил, как его рот расплывается в тихой, горькой улыбке, а ресницы трепещут, щекоча край челюсти. – Прости. Я не хотел ранить тебя, – еле слышно произнëс Дан. Они ещë помолчали. Потом Арсение аккуратно проговорил, ощущая, как медленно заполняет его осознание происходящего: – Ты ведь... тоже хотел спасти меня от разрушения. Ты думал, если оттолкнуть меня, то я найду себя и снова стану цельным? – Возможно. Наверное... Я не формулировал это для себя. Просто жил, как чувствовал. Теперь я понимаю, что мы идиоты. Что от этого... Невозможно убежать, невозможно спастись, мы двадцать с лишним лет мучаем себя и друг друга – и ничего не можем изменить. Но я не знаю, что нам с этим делать. – Я тоже. Я только знаю, что не могу больше смотреть, как ты ломаешься и исчезаешь. Арсение тоже повернул голову навстречу Дану, и между их лицами осталось несколько сантиметров. Их дыхание смешалось. Где-то вдалеке издала вскрик некая ночная птица. – Мы должны научиться любить друг друга и быть вместе, не разрушаясь. Я не знаю, возможно ли это, но мы должны попробовать, потому что ты видишь, к чему это приводит... Ты... употребляешь, – это слово резануло Арсение горло, и ему пришлось откашляться. – А я пью, чтобы заглушить осознание твоего отсутствия, и это тоже... Ничего хорошего. – Ты не должен спасать меня, – хрипло прошептал Дан, блаженно улыбаясь. – У тебя своя жизнь, у тебя ребëнок, в конце концов... – Считай, что я спасаю себя. Ведь ты – это я. И всë, что происходит с тобой, отражается во мне – и наоборот. – Хитришь. – Нет. Правду говорю. Дан открыл глаза, и их взгляды столкнулись. В чëрных омутах Дана отражались блики лунного света на волнах, и это было завораживающе красиво, так что Арсение не удержался и мягко огладил большим пальцем скулу Дана. – Можно... Мне... Поцеловать тебя?.. – тихо спросил Арсение. В глубине дановых глаз мелькнула на миг какая-то эмоция – Арсение не смог ухватить еë, но этого было достаточно, чтобы он задержал восторженно дыхание, пытаясь заморозиться в этом волшебном мгновении. Запомнить оживающего Дана... – Да... – выдохнул Дан уязвимо, соблазнительно приоткрывая рот, и Арсение, ещë чуть склонившись, наконец, накрыл его губы своими. Ненавязчиво, почти невинно сомкнул их, чуть посасывая нижнюю губу Дана, сцеловывая ещë один рваный выдох, а потом отстранился, вновь борясь со спазмами в горле. – Арс... Прошу тебя... Займись со мной любовью... – попросил Дан надтреснуто. – Я хочу почувствовать тебя... – Я не хочу причинять тебе боль, – покачал головой Арсение. – Пожалуйста, не заставляй меня... – На самом деле я хочу, чтобы ты заставил меня почувствовать что-нибудь ещë... Что-то, кроме боли. Но я разучился, я не знаю – как... – Доверься мне... Я постараюсь помочь... Дан снова коснулся губ Арсение в благодарном поцелуе, полном такой пронзительной нежности и в то же время – сомнения, словно это был их первый поцелуй. Арсение помнил отчëтливо, как это случилось когда-то, почти двадцать пять лет назад; как он, тогда ещë юный и зелëный, сидел перед Даном, пожирая его влюблëнными глазами, и оба были под лëгким хмельком. Помнил, как загнанно дышал, одновременно желая и боясь признаться, благоговея перед Даном, как перед старшим и уже знаменитым на всю Молдову, и Дан также нерешительно прикрывал глаза и подавался вперëд, исповедуя Арсение своë ответное чувство. И сердце Арсение разрывалось между страхом и предвкушением близости, прямо как сейчас... – Пойдëм в отель, – шепнул Арсение еле слышно. – Нет. Домой. Пойдëм домой, – ответил Дан истово. – Мой дом там, где ты. Арсение встал и подал Дану руку, помогая ему подняться на худые, дрожащие ноги. Они шли до самой двери в тишине, не расцепляя рук, и Арсение успокаивающе поглаживал Дана по острым костяшкам. Когда они зашли в спальню, Арсение обернулся на Дана и накрыл его колючую щëку ладонью. – Пожалуйста, пообещай мне, что ты остановишь меня, если тебе станет больно или неприятно, – серьëзно попросил он. – Конечно... Любимый, – Дан печально улыбнулся и склонил голову, потираясь щекой о мозолистую ладонь. Арсение шагнул к нему, не отнимая руки от лица и, чуть запроникув голову, утянул Дана опять в поцелуй. Кажется, Арсение в жизни никого так не ласкал, даже Дана, так страстно и безоглядно, и в то же время бережно, словно хрустального – покачивая его в своих руках, проводя языком по губе, будто бы впервые пробуя на вкус, и что-то сладко трепыхалось в животе от этих робких прикосновений и тихих вздохов, которые издавал Дан. Ладонь Арсение потянулась к пуговицам на траурной рубашке. – Можно?.. – спросил он прямо в ласкающие его губы. – Мгм, – неразборчиво разрешил Дан, и Арсение подрагивающими пальцами начал расстëгивать рубашку, поглаживая Дана по обнажающейся груди. Следующий шумный выдох Дана был уже похож на стон, и Арсение отдëрнул руку. – В порядке?.. Дан кивнул, снова потянувшись за прикосновениями, забираясь ладонями под футболку Арсение и касаясь его живота. Арсение подался вперëд, прильнув к его рукам, прикрыл глаза, отдаваясь этим осторожным, словно бы изучающим ласкам... Дан был таким хрупким, таким открытым, даже более нерешительным, чем в их первый раз, и от этого отчаянная нежность наполняла душу Арсение. Он позволил времени замереть, упиваясь ощущениями, узнавая заново такого родного и любимого – и так изменившегося Дана. – Не сбегай от меня... Пожалуйста... – взмолился Арсение надрывным шëпотом. Он имел в виду не только физический побег, но и личность Дана, то живое и настоящее, что он так любил в этом невозможном человеке – и что в начале этого дня казалось Арсение практически безвозвратно утерянным. Он не знал, поймëт ли Дан, но его тяжëлая вихрастая голова опустилась на широкое плечо Арсение обнажая тонкую шею, а пальцы выскользнули из-под одежды, чтобы зарыться в волосы внезапно жадно и очень собственнически. – Куда я без тебя... – горько произнëс Дан. – Ты – это я... Арсение прижался губами к доверчиво подставленной шее, мягко втягивая в рот пергаментную кожу, ощущая под языком заполошное биение пульса. Дан вжался в Арсение всем телом, и он ощутил прижимающееся к его боку жаркое пятно в паху. Дан излучал желание, как костëр излучает тепло. Арсение вернулся к пуговицам и, разделавшись с ними окончательно, спустил рубашку с плеч Дана, покрывая торчащие косточки короткими касаниями губ, словно желая своими ласками вернуть возлюбленному потерянное здоровье. Заставить его внутреннюю искру вспыхнуть вновь. Дан сам быстро расстегнул брюки и сбросил их с себя вместе с бельëм. Арсение отстранился на пару мгновений, чтобы только торопливо сделать то же самое. И, когда Дан лëг, Арсение опустился сверху, накрывая его своим телом, присваивая заново, возобновляя череду лëгких бережных поцелуев по всему телу. Ему хотелось ласкать Дана. Дать ему почувствовать себя снова значимым. Лелеемым. Так, как сам Арсение когда-то много лет назад почувствовал себя в руках Дана – и он знал, что никогда не забудет это ощущение, даже если сойдëт с ума, и другие воспоминания будут ему недоступны. Потому что в тот день он впервые за почти двадцать лет своей юной, но насыщенной жизни, стал самим собой. Цельным, настоящим, живым. Он будет вечно помнить, как Дан также дрожал под ним, как смотрел на него с сомнением и надеждой, будто сам не понимал, как их обоих угораздило пропасть друг в друге вот так, с первого мгновения, с первого прикосновения насовсем. Как сейчас его чëрные глаза, раз в несколько долгих, тягучих секунд, вспыхивали, следя за движениями Арсение... Он дошëл до пупка и, дразняще лизнув его впадинку, снова вернулся наверх, пристально глядя в лицо Дану. – Я в порядке, – Дан на один удар сердца опередил вопрос. – Всë хорошо, я хочу... Хочу тебя. Арсение кивнул, но продолжил не сразу, ещë вглядываясь в возлюбленного с лëгкой тревогой. Встрепенувшись, он потянулся к прикроватной тумбочке, доставая лубрикант, и скользкими пальцами принялся медленно кружить вокруг входа Дана, ища в его лице признаки неудовольствия, но Дан выглядел расслабленным и спокойным, и Арсение решился проникнуть внутрь одним пальцем, потом почти сразу – двумя. Дан подался навстречу, комкая в руках простынь. – Я готов, – прошептал он низким, утробным голосом, и Арсение замер, впитывая в себя этот миг предвосхищения их слияния. Размазав смазку по стволу, он толкнулся внутрь – сразу до упора, срывая с губ Дана непритворно-развратный, громкий стон... Взгляд Дана потеплел, и воздух в комнате завибрировал, словно бы запел... И эта песня слилась со звуком голоса Дана, становясь лучшей на свете музыкой для ушей Арсение. Дан нашарил руку Арсение на постели, вновь, как раньше, на пляже, переплетая пальцы. – М-м-можно?.. – загнанно просипел Арсение. Дан сглотнул. Его кадык дëрнулся, и Арсение считал это, как согласие. – Я буду нежен, – пообещал он, чувствуя, как что-то большое и горячее опасно разрастается внутри, грозя захлестнуть его с головой раньше времени. Он принялся медленно и мягко толкаться внутрь желанного тела, сдавленно ахая, весь словно вплавляясь в Дана, чьë лицо оживало с каждым движением, становясь румяным, пластичным, эмоциональным, таким открытым и принимающим, что у Арсение перехватывало дыхание. Он не имел права предать этого человека, который, даже сломавшись, доверился ему! Рука Арсение нащупала член Дана, обхватывая его и чуть сжимая его в ритме своих толчков, и Дан после пары движений вдруг выгнулся и сжал внутренние мышцы, начиная сучить руками и ногами. Выступающие жилки на его шее натянулись, рот раскрылся, голова заметалась по подушке. – Хорошо... Хорошо... Мне хорошо, ох, хорошо... – зачастил он, выплëскиваясь в ласкающую его ладонь. – Мне хорошо, да... Дааа... Арсение совершил последний, резкий толчок, тоже проваливаясь в пучину своего умопомрачительного наслаждения, ощущая, как Дан, отпульсировав, обнял его руками и ногами и вжался носом в изгиб его шеи, шумно дыша. И от того, как он ласково боднул Арсение в плечо, когда оргазмические волны уже начали утихать, было так чертовски хорошо, что на глаза Арсение вновь навернулись слëзы. Рухнув на постель, Арсение увлëк Дана за собой. Тоненько выдохув, Дан перекатился на бок, касаясь шершавой щекой пушистой груди Арсение. Долгое время они лежали в тишине, слушая звуки цикад, цокот часов и несинхронный гул сердец. Руки рассеянно блуждали по разгорячëнным телам, и в кои-то веки на море их любви был почти полный штиль – лишь кончики пальцев Дана всë ещë чуть заметно подрагивали. – Я живой, – произнëс Дан вдруг тихо. – Живой... Я люблю тебя, так люблю. Арсение уткнулся носом в его волосы, сжимая его чуть крепче, чем следовало. – Это не починить за один раз. Это только начало пути, – отозвался он, поглаживая колечки потускневших кудрей и сам не до конца понимая, кого пытается этим успокоить – Дана или себя. – Но я хочу пройти этот путь с тобой, Дан. Хочу помочь тебе... Нам. Только прошу, умоляю, не закрывайся больше... – И ты. Не уходи. Я так больше не могу, – голос Дана дрогнул. – Я готов идти дальше, и – честно – я не обещаю, что смогу... Что у меня не будет срывов. Но я буду пытаться. Веришь мне?.. Арсение хмыкнул. – Я верю тебе больше, чем себе. Потому что я и правда не понимаю, какого хрена я злюсь, что вообще становится причиной наших ссор. Я такой идиот... – Я тоже. Иди сюда, – мурлыкнул Дан, снова обвивая его всеми своими конечностями и привлекая его ближе к себе. Их тела сплелись, губы вновь встретились – тепло, лениво – а жизни были спасены, хотя бы на какое-то время. Они оба не были уверены, на сколько их хватит, но понимали: им придëтся пережить ещë не один шторм. Главное – не пытаться потопить себя и друг друга, а выстоять против ветра плечом к плечу. И в этом понимании рождалась новая эра их любви.