Цветы на прощание

Ардашир застыл в дверном проёме, не решаясь сделать шаг. Он видел Эндмина в бою, на переговорах, за работой — сосредоточенным, собранным, неуловимо далёким даже в моменты затишья. Но сейчас, в тусклом свете дежурных ламп медицинского отсека, он впервые за долгое время видел его просто спящим. Эндмин полулежал в кресле, неловко подвернув руку, и даже во сне хмурился на переносице залегла тонкая складка, которую Ардаширу мучительно хотелось разгладить кончиками пальцев. Маска лежала рядом на столике, среди пустых ампул и смятых бинтов. Собственная кровь на ткани, чужая на манжетах. Очередная вылазка, очередная стычка, очередной шрам, которого могло бы не быть. — Ты опять, — прошептал Ардашир одними губами, и в этом шёпоте не было ни укора, ни злости. Только усталость. Усталость за них обоих. Он бесшумно переступил порог, снял перчатки и опустился на корточки рядом с креслом. Пальцы замерли в миллиметре от чужой щеки — горячей, покрытой испариной, с царапиной у скулы. Эндмин вздохнул во сне и чуть повернул голову, словно тянулся к этому почти-касанию. Ардашир стиснул зубы и всё-таки дотронулся, легко, едва ощутимо провёл подушечками по линии скулы. Кожа была слишком тёплой — начинался жар. Организм боролся с инфекцией, попавшей в рану на предплечье, пока хозяин этого организма снова кого-то спасал. Вопреки приказам, вопреки здравому смыслу, вопреки тихим просьбам Ардашира хотя бы иногда думать о себе. «Почему ты так со мной поступаешь?» Этот вопрос он никогда не задаст вслух. Потому что знает ответ — Эндмин не поступает с ним никак. Он просто живёт по своему внутреннему компасу, который всегда указывает на чужие беды, а Ардашир… Ардашир сам выбрал вращаться по его орбите, зная, что никогда не станет центром этой вселенной. Он осторожно поправил сбившийся плед — казённый, больничный, тонкий и укрыл плечи спящего. Тот не проснулся, только дыхание на секунду сбилось, а потом снова выровнялось, тихое и размеренное. — Я бы убил их всех, — произнёс Ардашир, и его голос дрогнул от с трудом сдерживаемой ярости. — Всех, кто посмел тебя ранить. Всех, кто ждёт от тебя невозможного и берёт, берёт, берёт, пока не останется пустота. Он замолчал, переводя дыхание. — Но ты бы меня за это возненавидел. И это было самым страшным. Не потерять его — он и так ему не принадлежал. А увидеть в этих глазах, сейчас закрытых и безмятежных, отвращение. Потому что Эндмин не простил бы жестокости, даже совершённой во имя него. Ардашир медленно поднялся, чувствуя, как ноет спина и гудят ,он добирался сюда трое суток без отдыха, когда узнал о стычке. Он сам был ранен, но собственные раны обработал впопыхах, даже не перевязав толком. Всё меркло перед необходимостью увидеть, убедиться, застать живым. — Однажды ты поймёшь, — сказал он, отступая в тень, подальше от света ламп. — Однажды ты поймёшь, что мир не спасти, раздавая себя по кускам. И когда этот день настанет… Он осёкся. Не стал заканчивать. Потому что надежда слишком хрупкая вещь, чтобы облекать её в слова. Он развернулся и вышел так же беззвучно, как появился, оставив на столике рядом с маской один-единственный цветок. Белый, с синеватыми прожилками — такие росли только в одном месте, на старом плато, где когда-то они стояли вдвоём и смотрели на закат. Тогда Эндмин сказал, что эти цветы напоминают ему о доме, которого у него никогда не было. Теперь Ардашир приносил их каждый раз, когда приходил попрощаться. Не сегодня. Сегодня он ещё вернётся. Но однажды прощание станет последним, и тогда, возможно, Эндмин наконец вспомнит. Вспомнит всё, что потерял. А Ардашира рядом уже не будет.