Розовая камелия

Дождь в Париже — это не просто вода с неба. Это меланхолия, разлитая в воздухе, это серые тона, смазывающие очертания мира, это холод, пробирающий до костей. В тот день дождь лил с какой-то особенной, безжалостной монотонностью, словно само небо оплакивало мою разрушенную жизнь. Лоренцо не выдержал. Конечно, он не выдержал. Полгода я была для него не женщиной, а тревожным комком нервов, сгустком злости и бесконечных, бессмысленных слов. Я отталкивала его помощь, не слушала его, не хотела слушать. Я была раковиной, захлопнувшей створки перед носом того, кто пытался меня спасти. И в один из вечеров он просто ушёл. Молча. Оставив после себя лишь пустоту и несколько его вещей на рабочем столе: хлопковую бумагу, карандаши, какой-то недорисованный чертёж и пару рубашек, которые я ему купила. Они пахли им — молодым, живым, настоящим. И этот запах теперь был лишь насмешкой над моей агонией. Меня отстранили от работы на две недели. «Пока слухи не улягутся», — так сказала директриса, и в её голосе я услышала приговор. Две недели в этой маленькой квартире. Две недели наедине с тишиной, которая оглушала сильнее любого крика. Я впала в депрессию. Это было вязкое, липкое болото тоски. В спальне царил хаос — результат недавней истерики, когда я в ярости срывала с вешалок одежду, не зная, на чём сорвать злость. Я была не в силах даже убрать этот бардак. Почти не ела. Пила лишь воду и собственные слёзы, которые, казалось, текли сами по себе. «Почему всё так обернулось? Чем я это заслужила?» — этот вопрос крутился в моей голове по кругу, как заезженная пластинка. Этот маленький демон уничтожал меня изнутри, и от этого я чувствовала себя жалкой — всё более и более жалкой с каждым днём. Но сегодня что-то сломалось. Может, это был инстинкт самосохранения или просто желание доказать самой себе, что я ещё не полностью превратилась в тень. Я заставила себя встать. Заставила себя пойти в душ. Тёплая вода смыла слёзы, но не унесла с собой свинцовую тяжесть на душе. Затем я собрала всю одежду из спальни — и свою, и ту, что осталась от Лоренцо — в большие пакеты. Нужно было отнести их хотя бы в прачечную. Это было ничтожно мало, но это было действие. Это была попытка вернуть себе контроль над собственной жизнью, пусть даже через такую мелочь. Я вышла на улицу. Лил небольшой дождь. Воздух стал влажным и пах мокрым асфальтом и прелой листвой. Я выбросила мусор и медленно побрела обратно к подъезду. И тут я увидела её. Она стояла спиной ко мне всего в трёх метрах, глядя куда-то вдаль перед собой. Её тонкое пальто намокло и прилипло к спине, волосы были влажными и потемнели от воды. Она слегка дрожала от холода. Я застыла как вкопанная, боясь даже дышать. Просто стояла и смотрела на неё. Колетт, видимо, почувствовав мой взгляд — тяжёлый, ненавидящий, беспомощный — медленно обернулась. И улыбнулась. Эта улыбка не была злой или издевательской. В этом сером, дождливом дне она была подобна внезапному солнечному лучу — яркая, тёплая и совершенно неуместная. — Мисс Юнсоне, — мягко сказала она. Её голос прозвучал так нежно, что у меня внутри всё сжалось. — Что ты здесь делаешь? — мой голос был хриплым, я почти шептала. В нём смешались холод и ненависть, но я не могла оторвать взгляд от её лица. — Просто прогуливалась, когда внезапно начался дождь. То, что это ваш дом, — чистая случайность. Случайность. Ну конечно. Так я и поверила. Мы молчали несколько секунд под монотонный шум дождя. Я осмотрела её ещё раз: легко одета, дрожит... Может простудится. Эта мысль была абсурдной после всего, что она сделала, но она была сильнее меня. Я раздражённо вздохнула и закрыла глаза. — Можешь зайти. А то простудишься, — слова вырвались сами собой, против моей воли. Колетт не стала спорить. Она юркнула в подъезд, а затем и в мой дом. Она разулась в прихожей и прошла по всем комнатам своей лёгкой, танцующей походкой, жадно втягивая носом воздух, словно пытаясь запомнить мой запах. Я нахмурилась и пошла в спальню. Открыла комод и стала думать, что ей дать, пока её одежда сушится. Девочка тоже пришла в спальню. Я услышала шорох её влажной одежды. Взяв рубашку Лоренцо — ту самую, которую он оставил и в которой даже я могла утонуть, так что она была достаточно длинной для юной Колетт, примерно по колено — я обернулась. И оцепенела. Колетт стояла посреди комнаты и почти разделась до нижнего белья. Она снимала мокрую блузку через голову. Мельком взглянула на меня через упавшие на лицо волосы... и мерзко улыбнулась той самой своей дьявольской улыбкой победителя. Я поспешила оставить рубашку на диване и выйти из комнаты. Но у дьявола были свои планы. Она одним стремительным, кошачьим движением оказалась передо мной и усадила меня на диван, а сама села сверху, прямо мне на колени. Рубашка полетела вниз, забытая. Я не могла смотреть никуда, кроме её глаз. Колетт смотрела на меня без единой эмоции на лице, будто просто изучая моё раскрасневшееся от смущения и гнева лицо. Я ощущала вес её тела на своих ногах, тепло её кожи сквозь тонкую ткань белья... Она приближалась всё ближе и ближе к моему лицу. — Колетт... нет... — прошептала я беспомощно. Но девчонка меня не слушала. Её лицо было в дюйме от моего. Я чувствовала её дыхание на своих губах. — Вы ведь сами этого хотите, мисс Юнсоне, — прошептала она в ответ так тихо, что я едва расслышала. Её голос был бархатным и опасным одновременно. — Вы хотите перестать бороться. Вы устали быть сильной... одинокой... правильной. Я предлагаю вам... освобождение. Её губы были так близко... Я собрала остатки воли в кулак и упёрлась руками ей в плечи. — Это не освобождение! Это... это падение! Ты разрушаешь всё! Ты забрала у меня работу! Лоренцо! Мою репутацию! Что тебе ещё нужно?! Её улыбка стала шире, но глаза оставались холодными и расчётливыми. — Мне нужны вы. Не та Лиена Юнсоне, которая прячется за правилами и страхами. А настоящая вы. Та, что пишет стихи в стол. Та, что чувствует так глубоко... Она наклонилась ещё ниже, почти касаясь моих губ своими. — Сдайтесь мне. Полностью. И я верну вам всё остальное. Её слова были как яд и как лекарство одновременно. — Как?.. Как ты можешь это сделать? Она наконец отстранилась немного и посмотрела на меня сверху вниз с видом королевы. — У меня есть власть. Один звонок и слухи прекратятся завтра же. Ваша репутация будет чище снега... если вы станете моей. Она снова приблизилась к моему лицу. — Выбор за вами сейчас же: либо вы продолжаете тонуть в своей жалости... либо вы принимаете меня как свою судьбу. Её губы замерли в миллиметре от моих. — Что скажете... мисс Юнсоне? Её губы были так близко, что я чувствовала их тепло, но не прикосновение. Это была самая жестокая из всех её пыток — близость без обладания. Я смотрела в её глаза, и в них не было ни капли нежности, только холодный, расчётливый блеск игрока, который знает, что партия уже выиграна. Моё сердце колотилось где-то в горле. В голове билась одна-единственная мысль: «Она предлагает сделку с дьяволом. И цена — моя душа». Я закрыла глаза. Я не могла больше выносить этот взгляд. Я чувствовала тяжесть её тела на своих коленях, тепло её кожи, запах дождя и чего-то неуловимо-цветочного. Я была на дне пропасти, и она предлагала мне лестницу. Но эта лестница вела не наверх, к свету, а в другую, ещё более тёмную бездну. — Ты... ты чудовище, — прошептала я, не открывая глаз. Я почувствовала, как она усмехнулась. Это был не смех, а тихий, удовлетворённый выдох. — Нет. Я просто та, кто видит правду. А правда в том, что вы уже давно сделали свой выбор. Вы просто боитесь себе в этом признаться. Её слова ударили точно в цель. Я вспомнила все моменты: как моё сердце замирало от её взгляда, как я искала её в толпе, как ревновала к Лоренцо... Она была права. Я проиграла эту войну в тот самый момент, когда впервые посмотрела на неё не как на ученицу. Я открыла глаза. В них больше не было ни гнева, ни страха. Только бесконечная усталость и странное, пугающее спокойствие. — Чего ты хочешь? — мой голос был едва слышен. — Ты уже разрушила всё. Что ещё тебе нужно? Колетт медленно выпрямилась, вставая с моих колен. Она отошла на пару шагов и надев рубашку прислонилась к подоконнику, скрестив руки на груди. Её дьявольская улыбка вернулась, но теперь в ней был оттенок торжества. — Я хочу предложить вам сделку, мисс Юнсоне. Я подняла на неё усталый взгляд. — Сделку? — Да. Вы ведь хотите вернуть свою жизнь? Свою работу? Свою репутацию? — она сделала паузу, наслаждаясь моментом. — Я могу это устроить. Одно моё слово — и завтра же директриса пришлёт вам письмо с извинениями и предложением вернуться с повышением оклада. Слухи умрут к обеду. Это было похоже на мираж в пустыне. То, о чём я мечтала все эти дни унижения и страха. — Взамен? — я знала ответ, но должна была услышать его от неё. — Взамен... — она оттолкнулась от подоконника и подошла ко мне. Её взгляд был прямым и непреклонным. — Вы сходите со мной на свидание. Я замерла. — На свидание? — Не одно, — уточнила она, и её улыбка стала шире. — Скажем... пять свиданий. Пять свиданий по моим правилам. В публичных местах. Как... пара. Мир вокруг меня сузился до размеров этой комнаты и её лица. — Ты сошла с ума? Это безумие! Нас увидят! Это будет конец! Колетт лишь пожала плечами. — Нас увидят как двух женщин, которые решили пообедать вместе или сходить в театр. В Париже это никого не удивит. А если кто-то посмеет открыть рот... — её глаза опасно блеснули. — ...у меня есть способы заставить их замолчать навсегда. Она протянула мне руку ладонью вверх. — Это ваш шанс вернуть всё, что вы потеряли из-за своей трусости. Вернуть свою нормальную жизнь. Всё, что для этого нужно — это пять свиданий со мной. Я смотрела на её руку. На её лицо. В её глаза, которые больше не были глазами ребёнка. Это были глаза хищника, который поймал добычу и теперь предлагает ей выбор: быть съеденной быстро или играть по его правилам чуть дольше. Это было безумием. Чистейшим безумием. Но альтернатива была — остаться здесь, в этой пустой квартире, с призраком Лоренцо и пеплом моей карьеры. Я медленно подняла руку и вложила её ладонь в её. Её пальцы были тёплыми. Кухня казалась мне тесной клеткой, хотя я сидела там одна. Воздух был пропитан запахом остывшего кофе и моего собственного, животного страха. Я сидела, обхватив голову руками, словно пытаясь спрятаться от всего мира, от самой себя. Ладони плотно прижимались к глазам, но они не могли скрыть картину, выжженную на внутренней стороне век: Колетт. В моей спальне. В одной рубашке. Это было невыносимо. Это было... кощунственно. Она вторглась в моё последнее убежище, в мою крепость, и вела себя так, будто имела на это полное право. Она сидела на моей кровати, под моим одеялом, такая домашняя, такая... своя. Беззаботная, словно школьница на пикнике, она листала книгу с моего стеллажа, время от времени водя пальцем по строчкам. Ждала, пока высохнет её одежда. А я? Я была раздавлена. Я чувствовала себя марионеткой, чьи нити эта девочка-паук накрутила на свои тонкие пальцы. Она играла со мной в свои дьявольские игры прямо на моей территории, не выказывая ни капли страха перед последствиями. Моё сердце колотилось где-то в горле, а руки дрожали так, что я боялась уронить чашку с давно остывшим чаем. Тишину квартиры разорвали её лёгкие шаги. Я не слышала, как она подошла, но почувствовала её присутствие. Тень упала на стол, и я инстинктивно вжала голову в плечи. — Моя одежда высохла. Её голос был мягким, почти нежным. Он не был ни насмешливым, ни требовательным. Это сбивало с толку больше всего. Я медленно опустила руки и посмотрела на неё. Она стояла рядом с кухонным столом, всё ещё босая, и держала в руках свою сухую одежду. На ней была та самая рубашка Лоренцо — слишком большая, скрывающая её фигуру, но от этого казавшаяся ещё более интимной. Она смотрела на меня сверху вниз с той самой улыбкой — не злой, не торжествующей, а какой-то... знающей. Словно она видела меня насквозь, читала каждую мою постыдную мысль. Не дожидаясь ответа, она сделала ещё один шаг и оказалась вплотную ко мне. Я замерла, боясь пошевелиться. Она не стала садиться на стул рядом. Вместо этого она мягко, но решительно убрала одну из моих рук от лица. Её прикосновение было лёгким, как пёрышко. Её пальцы были тёплыми. Слишком тёплыми для этого холодного дня. Она не отпустила мою руку. Наоборот, она поднесла её к своему лицу и легонько поцеловала костяшки моих пальцев. Это был невинный жест — жест ребёнка или... влюблённой женщины. Но в контексте всего происходящего он был подобен удару молнии. Я вздрогнула всем телом. — Мне пора, — прошептала она мне в ладонь. А затем она исчезла. Просто растворилась в воздухе квартиры так же внезапно и бесшумно, как и появилась. Я услышала шорох одежды в прихожей, звук открывающейся и закрывающейся входной двери... и снова оглушительную тишину. Я осталась сидеть на кухне, глядя на свою руку, которую она только что целовала. Кожа на костяшках всё ещё горела от её прикосновения. Я была одна. Снова одна в этой маленькой квартире. Но теперь одиночество было другим. Оно не было пустым и серым. Оно было звенящим, напряжённым и пахло её духами и дождём.