Розовая камелия

Гимназия Медалин Шаркл была не просто местом, где из девочек лепили будущих жён. Это был сложный, отлаженный механизм, и его работа не заканчивалась со звонком на последний урок. Настоящая жизнь, скрытая от глаз директрисы и большинства учителей, бурлила в кружках и секциях. Это был тот самый серпентарий в миниатюре, где альфа-самки и их свиты продолжали свои игры, но уже на другой территории. Как классная руководительница класса, я была обязана знать расписание своих подопечных досконально. Это было частью моей работы — следить, чтобы «драгоценные камни» не потускнели от неправильного соседства. Досье, которое я вела по приказу мадам Шаркл, пухло день ото дня. Но информация о кружках была для меня не просто строчкой в отчёте. Это была карта минного поля, по которому ступала Колетт Мортен. Я начала посещать эти занятия инкогнито. Не как учительница, а как тень. Я садилась на задние ряды зрительного зала, пряталась за колоннами в спортивном зале, стараясь стать невидимой. Я хотела увидеть её там — без маски скучающей персоны, которую она носила на моих уроках. Театральный кружок проходил в старом репетиционном зале в восточном крыле здания. Здесь пахло по-особенному: пылью бархатных кулис, старым деревом паркета и гримом. Это был запах тайны, запах перевоплощения. Я проскользнула в зал через боковую дверь, когда репетиция уже шла полным ходом. На сцене царил полумрак, прорезаемый лишь узким лучом софита. В этом луче танцевала пылинка, похожая на маленькую звезду. А в центре этого света была она. Колетт стояла спиной к залу, но я узнала бы эту осанку, эту посадку головы где угодно. На ней был простой чёрный гимнастический купальник и лосины — обычная форма для репетиций, лишенная всякой кокетливости. Но даже в этом виде она выглядела как античная статуя. Режиссёр, пожилой мужчина с вечно взъерошенными волосами,месье Тома, кричал из темноты партера: — Колетт! Ты Джульетта! Ты умираешь! В тебе больше нет земной тяжести! Ты — дух! Ты — свет! Твои ноги не должны касаться земли! Колетт медленно повернулась. Её лицо было бледным, глаза закрыты. Она сделала шаг вперёд — и вдруг её тело стало невесомым. Она не шла, она плыла по воздуху. В её движениях не было ничего подросткового, ничего неуклюжего. Это была чистая поэзия тела. — «Любовь моя!..» — прошептала она в пустоту сцены голосом, который я никогда не слышала на уроках. Это был шёпот ветра в склепе, шёпот умирающей звезды. Я замерла, забыв дышать. В этот момент она не играла. Она была Джульеттой. Она чувствовала яд так, будто он действительно растекался по её венам. Её руки искали несуществующего Ромео с такой отчаянной нежностью, что у меня защемило сердце. Вдруг она открыла глаза. Они были огромными, чёрными от расширенных зрачков. И в этот миг её взгляд скользнул по тёмному залу и остановился прямо на мне. Она увидела меня. Её губы тронула едва заметная улыбка — не дерзкая, а... знающая. Она не сбилась с ритма, не прекратила монолог. Напротив, она словно включила меня в свою сцену. Теперь её прощальные слова были адресованы не пустоте сцены, а мне: — «...И честный аптекарь дал мне яд... А ты... ты выпил всё». Она упала на колени медленно, грациозно, словно опавший лист. Луч софита последовал за ней, обнимая её скорчившуюся фигуру. В зале повисла тишина. Месье Тома вскочил с кресла: — Браво! Magnifique! Вот это я понимаю — смерть! Вот это трагедия! Колетт легко поднялась на ноги, стряхнула с себя пыль и посмотрела прямо на меня через весь зал. Она сделала лёгкий реверанс — насмешливый поклон в мою сторону — и скрылась за кулисами. Я вышла из зала на ватных ногах. Я только что увидела то, что она прятала от всего мира. Её страсть была не просто увлечением. Это была её вторая душа. Если театр был её храмом, то секция настольного тенниса была её рингом. Здесь не было места для иллюзий и поэзии тела. Здесь царили скорость, реакция и холодный расчёт. Я наблюдала за игрой через стеклянную перегородку спортивного зала. Звук был оглушающим: резкие щелчки мяча о ракетку и стол сливались в непрерывную пулемётную очередь. Колетт играла против высокой девочки из параллельного класса, кажется, Мари. Но это была не игра двух соперниц. Это была игра кошки с мышью. Колетт стояла у стола расслабленно, чуть согнув колени, как пантера перед прыжком. Её лицо было абсолютно бесстрастным — ни капли пота, ни намёка на напряжение. Она даже не следила за мячом глазами так пристально, как это делала её соперница. Она чувствовала траекторию полёта. Мари била сильно, отчаянно пытаясь пробить оборону Колетт. Но мяч всегда возвращался — то косо срезанным ударом «под сетку», куда Мари не успевала добежать, то мощным «топ-спином», который заставлял её пятиться к стене. Колетт не улыбалась во время игры. Её губы были сжаты в тонкую линию. В её глазах горел тот самый хищный блеск, который я видела во время наших стычек в классе. Но здесь он был оправдан: это была охота. Последний мяч Мари отбила слишком высоко и слабо. Колетт даже не сдвинулась с места. Она просто выставила ракетку под нужным углом — и мяч с тихим «плюх» приземлился на край стола соперницы и отскочил в сторону. Гейм. Мари тяжело дышала, уперев руки в колени. Колетт же выглядела так, будто только что вышла из библиотеки. Она подошла к сетке и протянула руку: — Хорошая игра. Её голос был ровным и холодным как лёд на Сене зимой. Музыкальная школа гимназии располагалась в самой тихой части здания — в северном крыле с высокими окнами, выходящими в сад. Здесь всегда царила стерильная тишина и запах канифоли. Скрипка была единственным кружком, который Колетт посещала по настоянию бабушки, я знала это из ее личного досье. И это было видно с первой секунды. Я сидела в маленьком классе для прослушиваний за тонкой перегородкой из матового стекла. Звук проходил сквозь неё прекрасно: жалобный, дрожащий визг смычка по струнам резал слух. Колетт сидела на стуле абсолютно прямо, спина натянута как струна, которую она сейчас терзала. Её лицо выражало смертную муку пополам с глубочайшей скукой. Она смотрела в ноты невидящим взглядом человека, которого заставляют читать телефонный справочник на древнегреческом. Учительница музыки, сухопарая женщина с пучком на затылке, мадам Легран, ходила вокруг неё кругами: — Нет-нет-нет! Колетт! Пальцы! Где твои пальцы? Ты же держишь скрипку как лопату для угля! Локоть выше! Выше! Плечо расслабь! Колетт механически поднимала локоть чуть выше. Звук становился лишь более визгливым и неприятным. — Стоп! Всё сначала! И помни: это Адажио Марчелло! Это молитва! В нём должна быть душа! Колетт вздохнула так тяжело, что этот вздох был слышен даже сквозь перегородку, я видела, как поднялась и опустилась её грудь. Она снова прижала скрипку к плечу, чуть криво, подняла смычок... И снова этот ужасный звук: «Скриииииип». Я смотрела на её страдальческое лицо и вдруг почувствовала странное тепло внутри. Впервые я видела её уязвимой не перед лицом страсти или опасности, как со мной, а перед лицом банальной скуки и родительского давления. Она ненавидела это всем сердцем. Но она сидела здесь часами, терпела эти визги и придирки мадам Легран только ради того... чтобы потом иметь право уйти в свой театр или на свой теннисный корт? Или это была просто плата за право быть собой? Когда урок закончился, на двадцать минут позже положенного, Колетт буквально сорвала скрипку с плеча и положила её в футляр с таким видом, будто закрывала крышку гроба врага. Я тихо вышла из своего укрытия в коридор и столкнулась с ней лицом к лицу у питьевого фонтанчика. Она стояла там одна, мадам Легран ушла вперёд, жадно глотая воду. Её щеки были слегка розовыми от напряжения, или от злости. Когда она увидела меня, вода полилась у неё изо рта от неожиданности. Мы смотрели друг на друга несколько секунд в полной тишине пустого коридора. — Шпионим за учениками во внеурочное время? — спросила она наконец своим обычным дерзким тоном, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Контролирую успеваемость во всех сферах жизни гимназии, — парировала я холодно, хотя сердце колотилось где-то в горле. Она усмехнулась той самой своей дьявольской улыбкой: — Ну как? Насладились моим Адажио? Уверена, вы оценили всю глубину моей души под визг этих струн. — У вас есть душа? — я приподняла бровь, моя защитная маска вернулась на место. — Я начинаю в этом сомневаться после ваших выходок на уроках литературы. Её глаза вспыхнули опасным огнём: — О нет... Душа у меня есть... Просто вы боитесь заглянуть в неё слишком глубоко... мисс Юнсоне. Она прошла мимо меня так близко, я почувствовала запах её горьких жасминовых духов. Я осталась стоять у фонтанчика одна, в ушах всё ещё стоял визг скрипки.