what about the truth, sam?

на острове делакруа, шт. луизиана, в приходе сент‑бернарда, самого, к слову, святого бернарда, ну, того губера колонии, который еще испанский спаситель америки, короче, шепчутся: улов сегодня, блять, насыщенный. новость эта лихо разлетелась на мирных сорок восемь человек. и община, значит, этот спаянный муравейник, решила, что стоит отдать сей прекрасный день одному местному. не подарок, нет, не так. это скорее правильно. очень уважаемому и известному местному. ну, тому, который живет возле воды. где дом голубой прячется за высокими стволами. да, та самая ветхая постройка, до которой каждый знает, как пройти, где свернуть и почему можно сократить. правильно это, в общем, будет отдать все сэму уилсону. он еще спасибо скажет. община небольшая, можно сказать скромная, но страшно дружная. как семья. как одна большая сороконожка. сороковосьминожка. и вся община с легкостью может влезть во двор к сэму уилсону. и они влезли. столпились, изогнулись, но за руки все же взялись. стоят, траву тренировочную мнут. а тренировочная она потому, что тот самый уважаемый и известный днями и ночами кровь из носу тренировался. деревья содрогались, мозоли появлялись и пот ручьем лился. чтобы титул принять, щит с гордостью носить и в форме приличной быть. в общем, улов насыщенный община-то и притащила. каждый вклад свой внес. каждый по рыбе принес. да и сетки три через известное свернуть и сократить не забыли. блестит полоса дикая из чешуи на траве этой примятой от самого центра до дома ветхого. улеглась наглая в знак преклонения. грубо вывалили улов за домом. гора эта рыбья расползлась по всему двору. и от жары тушки начинают раздуваться, блекнут бока их и мутнеют глазки-шарики. а через час, блять, ну воняют, что пиздец. община-то глупенько моргает. ну как получилось. извинились. хотели как лучше. оправдались. и община, значит, гордится содеянным. глазки-шарики под ногами лопаются: не замечают. руки у детей в блестящих пластинках: не беда. смерть в дом приглашена: ну, за это извините. ладно, забыли. сэм общину развлекает, как и всегда. байки травит, на вопросы важные отвечает. про большие города рассказывает и просто болтает, болтает, болтает. скачет на своей импровизированной сцене, руками взмахивает крылатый этот. первая ступень и вот вам на: метро в нью-йорке живое. представляете? под дела твои подстраивается. нет, вы только представьте. в делакруа-то нет метро. хоть и звучит оскорбительно. ну как получилось. в городе всегда все идет не так как хочешь. третья ступень и вот сэм приседает, щурится, ну прям местный буффон. он шепчет, что на углу такой-то авеню хот-доги выбирают хозяина сами. прыгают и цапают тебя за рукава. только это секрет. в городе разводят легко. вам-то откуда знать? ладно, забыли. там потом вторая ступень. четвертая. на траву еще перейдет. ну, все поняли. сары нет несколько дней. известный местный временно главный. и известный местный не один. баки рядом. тот самый, молчаливый и сломанный. он еще привыкает, что теперь это и его дом тоже. но сэм не стив. и к этому привыкнуть надо тоже. толпа перед лестницей – обычное дело. сорок восемь человек, эти сплоченные насекомые завороженно развешивают уши раз в неделю. но баки вне участия. он отчуждено стоит позади толпы. ловит взгляд сэма и намекает на уединение. то есть просто отзывает в сторону. он говорит: – надо кое-что показать. и на острове делакруа, шт. луизиана, в приходе сент‑бернарда, самого, к слову, святого бернарда, ну, того губера колонии, который еще испанский спаситель америки, короче, говорят: проявить сочувствие к сэму уилсону нужно. но сильно не трепаться. неприятно может быть. сэм слушателей своих вынужден оставить. этих добряков, готовых отдать свое внимание, а не деньги. как сползают улыбки с лиц, сэм намеренно игнорирует. спрыгивает с лестницы и следует за угол. он почти врезается в огромную спину. баки слишком резко стопает. а на заднем дворе пованивает сильнее, чем у парадки. поэтому сэм натягивает ворот майки на нос. фу, ну и ужас. сэм в недоумении. его личное шоу прервано. выступление, считай, сорвано. а как же монетки внимания в шляпе. шляпу сейчас украдут. и он требует объяснений. а баки молчит. он знает, что сэму трудно кормиться подаянием. хоть так и не скажешь. хотели как лучше. но от рыбы теперь только избавляться. чешуя полностью потускнела и бока, повернутые к солнцу, покрылись сухой коркой. из-за давления в общей куче рыбы растекаются по траве. они все взбухли до состояния плотных подушек. кажется даже, что они живые. слегка шевелятся и оседают. баки лезет в карман и протягивает сжатый кулак. живой кулак. от мизинца к указательному – так раскрывается его ладонь. а там куски и рубленные детали. продолговатые, с закрученными концами. гниль слишком остро связывает мозг. и сэм туго воспринимает информацию. кажется даже, будто гниль исходит изнутри. из сэма. органы превращаются в бесформенный кисель. и мозг первый приносит себя в жертву. внутри рыб, наверное, тоже кисель. то, что находится в руке у баки называется оправа от очков. остатки от детских, блять, очков. и баки специально увел сэма подальше от всех глаз. хотя крошечные глазки-шарики везде. и суровые голубые глаза тоже рядом. осуждающе молчат. сэм издает хрип. это должен был быть смешок. но вышло слишком жидко. он сплевывает в траву и надеется, что это остановит рвоту. просто отвлекает себя. сэм пинает разбухшую подушку, эту вонючую тушку. он говорит: – ты шутишь, – и нехотя проводит пальцами по ладони баки. сэм вертит то, что напоминает дужку с заушником. мало ли какой мусор пришел со дна. но баки делает шаг в сторону. рыбной горы теперь нет. и все, что пришло со дна, теперь лежит во дворе сэма уилсона. на дне смерти другая смерть. на дне смерти два тела. побелевшие юные тела. лежат со вздутыми пузами. греются на солнышке. голова первого, того кто на спине, повернута в сторону дома, в сторону сэма. уже не опознать точно кто. роговицы помутнели, как разбросанные глазки-шарики по двору. сэм только ладонь к лицу подносит, пока пенистая жидкость неспешно выходит с маленького носика. второй придавлен под первым. и лежит на животе. весь опухший, с мутными пузырями на лице. из-за отека его язык не помещается во рту и темным комом свисает меж губ. сэм на панике двигается вперед. он на конкретной такой панике. но ладонь баки вдруг давит на грудь. механическая ладонь. сэм говорит: – блять, – и отступает. он говорит: – так ты с таким не сталкивался? и тут сочетание: злоба с бессилием. сэм заводится, мечется и адски пылает. он успокаивается, когда вспоминает, что большое извилистое насекомое сейчас притаилось за углом. за руки они там держатся. и сэм шикает, глядя на баки. но баки молчит. тут сочетание: онемение с пустотой. сэм потеет, замирает и трясется. паника, хули. тотальный перегруз системы. внимание: сирена и красный свет. это моментальное истощение ресурсов. он отворачивается. давит пальцами на глаза и переводит дыхание в своей личной темноте. в тайном убежище сэма уилсона. по классике жанров: отрицает, подрагивает и не дышит. но даже в этой темноте он видит. он, блять, не может не видеть. и баки говорит: – у меня нет племянников, ты же знаешь. – плечи баки подразумевают, что вот сейчас они должны приподняться. чтобы что? создать виноватый вид? так он не причастен. сэм делает кучу резких движений. рассчитывает переиграть столетнего солдата. и успевает заглянуть ему через плечо. он обязан увидеть все, что баки пытается смягчить. тела мальчиков слились с рыбой, на которой они лежат. их кожа от взаимодействия со слизью размокла так, что начала отделяться от мышц. кисти рук надулись, по-свински располнели, и ноги все покрылись пятнами. а на плечах просвечивается венозная сеть. община, значит, решила, что так правильно. отдать все известному местному. сэм разочарованно стонет и хватается за голову руками. он даже не замечает, как встает на колени, просто вдруг чувствует их вес. его глаза отслеживают древовидный узор грязного красного, что тянется к груди у первого. ему необходимо подойти ближе. – блять, – глаза сэма подразумевают, что вот сейчас они должны гореть от слез. чтобы что? доказать истинное горе? но это и так момент траура. община, значит, решила натянуто улыбаться и не шептаться. врать в лицо. да кормить фальшивыми монетами. и все выбрали баки. того, кто расскажет. покажет. того, кто не боится встретить смерть. уж с ней-то он знаком. что странно: небо ясное. чисто выглаженное голубое полотно. ни облачка. полный штиль. и пригревает еще так настойчиво. как же хорошо мальчики загорают, превратившись в кисель. в эту единую массу посреди двора. сэм на траве: – что мы скажем саре? – правду. сэм отводит руки от головы. секунда. две. три. четыре. кажется даже, что проходит минута, но на деле секунды четыре. – какую правду, бак? солнце находится прямо за макушкой баки. поэтому его лицо – это одно сплошное пятно. сэм щурится. и жжет глаза. а баки специально двигается так, чтобы солнце скользило возле его уха и слепило сэму глаза. – обычную, сэм. сэм хочет встать. ключевое: хочет. – что они мертвы, сэм. сэм пытается встать. ключевое: пытается. – эй-джей и касс мертвы, сэм. сэм не встает. ключевое: сожрала земля тело его бездушное. руки опускаются до травы примятой. община вовсе затихла. баки подходит ближе и делает этот обвинительный акцент на имени. а главное, ясно так еще на улице-то. лето, что ли. черное пятно проясняется, когда баки наконец загораживает солнце. он протягивает руку. – ты убил их, сэм, – и тычет пальцем прямо в лоб, – спасибо сказать не хочешь? блять. сэм аж открывает глаза. то есть реально открывает глаза. это блядский сон. и сразу лицо трогать, на руки смотреть. да, чистые, как небо. а вот лоб вспотевший. и подушка мокрая, явно не от влажного сна. сэм спускается по лестнице чисто ради интереса. то есть какого на хрен интереса? это серьезно, блять. жизнь близких с каких пор оценивается как спуститься проверить ради интереса. ради потехи еще, блять, чтобы спать потом крепчайше. в доме мертвая тишина. дверь в комнату сары не заперта, но из темной щели пахнет сном. а на диване два бугра. спят они прямо на первом. наскакались и уснули. без сил подняться в свои кровати. бугры укутаны одеялом с головой. видимо от сары. сэм хочет приподнять, узнать нет ли там переломанных костей и венозных рисунков на коже и все ради... нет. нет, блять, сэм не будет этого делать. он подойдет только дыхание послушает. и в конечном итоге слышит ведь. ну и приснится же. сэм еще долго тупит возле зеркала в ванной. на руки свои поглядывает. трясутся сучки. темное лицо-пятно пытается вспомнить. тон баки прокручивает. чтобы что? нет ответа у него. и идет обратно в кровать. ложится удобно на бок. одеяло натягивает, глаза закрывает. секунда. две. три. четыре. не трогал он никого. мальчики спят. все спят. это был сон. сэм же не убийца. пять. шесть. и рыбий запах сэм почти не ощущает. семь. восемь. тихонько только шепот скользит возле уха: – а как же правда, сэм? и внимание: красный свет. начинается. сэм прикусывает нижнюю губу, снова задерживает дыхание и прижимается лицом в подушку. потому что сэм вспоминает, что так и не выполнил просьбу сары. девять. десять. и не научил мальчишек плавать. живут ведь они у воды. кажется даже, что прошла минута, но на деле пару лет. вот на острове делакруа, шт. луизиана, в приходе сент‑бернарда, самого, к слову, святого бернарда, ну, того губера колонии, который еще испанский спаситель америки, короче, и говорят: жаль одиночку сэма уилсона. и двор его теперь пустует. и дом.