Синдром отмены

Зандик. . .

Ноты мягкими волнами протягивались по всей комнате, наполняя её успокаивающей симфонией и обрамляя сидящих со всех сторон. Музыка Дотторе всегда была идеальной — волнообразные пассажи перетекали один в другой. Панталоне сидел в паре шагов от инструмента, слегка откинувшись на высокую спинку кресла. В его руке привычно тлела сигарета; сизый дым тонкими лентами уходил под темный потолок, унося с собой дневную усталость. Было спокойно. Так спокойно, как бывает только в совсем редкие моменты. Эти редкие моменты Феофан предпочитал делить в обществе своего, несомненно, единственного на весь белый свет, друга. Сигарета, по счёту только вторая за день, почти не горчила. Музыка убаюкивала, стирала из памяти бесконечные цифры банковских счетов, наглые лица должников и вечный, пробирающий до костей холод Снежной. Горячий чай приятно опалял губы, язык, а затем и само горло. Тепло тут же растеклось толстыми нитями по всему телу. — Дотторе, как продвигается Ваш последний эксперимент? — невзначай начал девятый. В ответ прозвучала музыка, но сам Доктор продолжал молча водить руками по клавишам. Это слегка задевало что-то внутри. Панталоне это не нравилось. Раньше, когда они ещё не были тесно знакомы и не интересовались друг другом, Дотторе часто излишне увлекался собственными делами и, будучи с головой опрокинут в них, игнорировал внешние факторы: в особенности чужое щебетание. Однако же девятый искренне считал себя далеко не чужим, почему этот жест со стороны коллеги и расценивался как неуважение, и, в каком-то смысле, предательство. Было ли это по-детски? Возможно. Долго ли это будет продолжаться? Никак нет. Дотторе порой мог выводить ближнего своего соратника на не самые лучшие эмоции, но никогда это не продолжалось дольше пары мгновений. Спокойная мелодия тем временем лучшим образом действовала на нервную систему и душевную организацию Дельца. Конечно, немаловажный вклад вложила и быстро-тлеющая сигаретка меж его пальцев — последняя затяжка и она тут же падает в пепельницу. А взгляд пронзительных глаз останавливается на сутулой спине играющего. Панталоне признал гениальный ум в этом человеке практически сразу. Но первым, что понравилось в нём как в личности — мировоззрение. Вторым — амбициозность и способы достижения своих целей. Третьим — характер. Иль Дотторе никогда не пытался казаться кем-то лучшим, чем он есть на самом деле, не облачал свое безумие в фальшивые одежды благодетели, как это делали другие люди. Он был честен в своей жестокости. И эта честность, помноженная на безграничный интеллект, манила Дельца сильнее, чем этого желали другие. Ах, вот незадача! На мнения остальных ему было плевать ровно настолько, насколько ему нравилось быть самым богатым мужчиной в Тейвате. В основном людям претило существование их дуэта из-за деятельности Доктора, как считал сам Панталоне. Но не всегда эксперименты Второго Предвестника имели высокую ценность в глазах успешного банкира; часто эти же проекты и вовсе считались негуманными, аморальными, жестокими, порицались обществом. Несмотря на всё это, практически каждый из экспериментов, если каждый, был одобрен и спонсирован лично самим Феофаном. Являлась ли причиной Великая дружба двух безумцев, считающих порядок этого мира лишь гигантским, разлаженным механизмом, требующим радикального переустройства? Едва ли. В Фатуи не существовало места для слепой привязанности, хоть и между ними было нечто большее — понимание. Они нашли друг в друге единственных людей, которые не пугаются масштаба их цинизма, а находят его логичным. Самая главная и истинная причина спонсорства крылась в бесконечной благодарности банкира. Феофан Сергеевич Вексель не всегда был успешным человеком, владеющим практически всеми благами мира. Когда-то он был самым обычным смертным, не знавшим ни любви, ни заботы, прозябавшим в голоде и бесконечном унижении. Зандик стал тем, кто даровал Панталоне ранг, влияние, бессмертие и здоровье. Именно благодаря ему Делец звался Дельцом и имел возможность жить спокойно, навсегда забыв о вечном голоде, краткотечности человеческого века и невозможности спать в тепле и уюте. Цепочка мыслей резко оборвалась благодаря внезапно наступившей тишине. Взгляд фиалковых глаз зацепился за окаменевший силуэт Доктора. Панталоне лениво наклонил голову на бок, продолжая своё наблюдение. — Хм? — несвойственное Дотторе поведение, на удивление, сильно насторожило его. — Доктор, если вас беспокоят какие-то мысли, то вы можете поделиться ими со мной. Ему вновь не ответили. На лице банкира отразилось беспокойство и, не успел он повторно открыть рот для попытки достучаться до приятеля, как мужчина напротив резко подскочил со своего места за массивным музыкальным инструментом. Дотторе медленно развернулся и не сводил уставшего выражения лица, которое не устояло перед старением. Атмосфера, ранее светлая и располагающая к спокойствию, переменилась в красках; золотистые лучи солнца окрасились в кроваво красные нити, выходящие с окон; комната в миг погрязла во тьме. Последним, что увидел Панталоне перед тем как потерять сознание — умиротворённое лицо Зандика.

— √^£#>%, Феофан.

***

Панталоне очнулся резко, будто его вытолкнуло из глубины ледяного омута. Он проснулся в холодном поту, обнаружив себя в лаборатории Зандика, бессильно откинувшимся на спину прямо за чужим рабочим столом. Тяжелое, удушливое одеяло из липкого ночного кошмара неохотно отпускало его сознание, оставляя после себя горький привкус паники на губах. Грудь ходила ходуном, ловя спертый воздух; сердце колотилось в ребра так неистово и болезненно, будто испуганный зверь, пытающийся пробить грудную клетку изнутри. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем зрение вернуло какую-никакую четкость. Панталоне резко огляделся по сторонам — диким, неосознанным взглядом, в котором еще плескался первобытный ужас сна. Он отчаянно искал своего дорогого друга в привычных, до боли знакомых углах этой комнаты. Банкир пристально вглядывался в густой полумрак у массивной двери в морозную камеру, затаив дыхание. На мгновение ему показалось, что из тени вот-вот покажется высокая фигура в светлом халате и раздастся привычный, и в какой-то мере родной смешок. Но морок рассеялся. Вокруг царила абсолютная тишина.

— Прощай, Феофан.