Сплин

Антон в кофейне-аквариуме сидел лицом к улице и обозревал погоду. Погода в этом самом лучшем на земле городе была так себе. Один несуразный небоскреб, который как все знали, был девелоперской сублимацией эрегированного сами знаете чего, погрузился в дебелую и рыхлую плоть низкой облачности, которая ну как-то совсем неприлично осела на него да и на весь город, как старая и бесстыдная шлюха на юного девственника... Вообще антон был парнем жизнелюбивым...Он жил в среде. В городе вообще не бывает вторников, суббот и воскресений, все живут в среде, варятся в бульоне из других людей, из них обязательно вываривается что-то прошлое, которое важное. И получается готовое к употреблению разной степени проварки человечье мясо. В городе обязательно кто-то кого-то ест. И уличный шум на самом деле это искаженное чавкание...Антон как раз был тем полуфабрикатом, из которого среда уже собралась начать варить грядущую пищу. Антон был продуктом эстра-класса, продуктом из разряда премиум... Антон был именно полуфабрикатом. Его как-то неряшливо полу-приготовила школа. Его как-то прямолинейно начали вести к егэ едва ли ни с первого класса жутко некрасивые, очень несчастные, очень некрасиво одетые (гораздо хуже чем сами ученики) молодые женщины, тетки, иногда даже бабы, и совсем даже самые настоящие бабки. Школа была для Антона театром нелегкой женской судьбы, которую он вынуждено изучил во всех подробностях. После того, как в приступе несварения школа выплюнула Антона на стол уже взрослой и профессиональной кулинарии, этот полуфабрикат выглядел следующим образом - огромные голубые глазища, тончайшие черты лица, припухлые вишневые губы, какая-то барбершопная прическа, которая буквально кричала о том, что была сделана по уши влебленным в Антона парикмахером-гомосексуалистом. Эта совершенная голова была крепко насажена на лебединую шею с вечным ироничным изгибом, и все это великолепие утопало в чем-то безразмерном, но очень стильном...штаны кстати у Антона были уже не просто безразмерными и причудливо украшенными складками даже не известно чем, а немного приклешенными, по последней моде.И этот предательский едва уловимый клеш выдавал невероятную стройность Антона. Вот это все видел и сам Антон в собственном отражении на стекле кофейни, которое превратилось в зеркало из-за сгущающихся сумерек, это дебелая шлюха плохой погоды решила на несколько ночных часов стыдливо прикрыть свои рыхлые телеса черным покрывалом. Антон, поступив на первый курс универа, уже начал вариться в среде, а потому уже где-то слышал, что в такую серую погоду нужно грустить каким-то особенным образом. Умники называют это "сплин", звучало вроде бы хорошо. Антон сосредоточенно вызывал в себе этот самый сплин. Вообще Антон, как невероятно красивый человек, уже поднакопил опыт себя глазами других. Правда все другие любили его немного мимо. Когда он плакал ему говорили, что он в этом своем несчастьи очень сексуален, когда он был борз и дерзок от него убегали в слезах. Все как-то неправильно его понимали.... Сплин Антону казался эдаким ...Надо было быть несчастным, одиноким, не понятым. Воспоминания о мимо-любви были в самый раз, и Антон честно работал над собой: он вызывал в себе сплин. Антон за всеми этими размышлениями как-то не сразу осознал, что ничего пока еще не заказал. Он обернулся к залу, и его взгляд сразу же врезался во взгляд парня-оффицианта, стоявшего наподалеку. Парень подошел, и Антон, скрепя сердце, глубоко вдохнув выдал этому незнакомому парню свою странную тайну, тянущую на нешуточный компромат под грифом "совершенно секретно". Парню даже пришлось записать тот заковыристый латте, который вдруг так понадобился Антону. Который был не совсем латте, а нечто с добавленностями и недолитостями, подсыпанностями и недоложенностями, удаленностями и даже изгнанностями, как то зловещего  гастрономического гитлера по имени глютен и вечной его подружки, маньячки-убийцы лактозы. Парень понимающе кивнул и удалился. Совершив этот кофейный каминг-аут, Антон продолжал предаваться своим мыслям. Точнее борьбе на руках двух мыслей - мысль о столь уместном и принятом в антоновой среде такой же дебелой и рыхлой, как и та низкая облачность, которая полупокрыла собой эрегированную плоть небоскреба напротив, бессильно рухнула под напором другой мысли, рельефной, венозной, мускулистой, которая всегда напрягалсь у Антона в кофейнях. Мысль была простая и отчетливая - скорее всего опять принесут что-то не то, что заказывал обычно Антон. Он внутренне готовился к опознанию врага по имени неправильный латте. Даже не давая этому еще не приготовленному и не принесенному созданию малейшей презумпции невиновности… И вот его принесли! Антон настолько торжественно, с умыслом поглядывая на парня, осуществил, нет, изваял первый глоток, что парню даже в голову не пришло бежать куда-то дальше, он спокойно смотрел на это действо. Это было именно действо с неожиданной для Антона и позорной развязкой. Он было то! Он было то настолько точно, настолько знакомо, настолько дотошным в деталях, что стало даже обидно. Антон был повержен наповал мечом какого-то странного цвета трубочки. Он совершенно обезоруженный смотрел на парня, а тот как-то чисто и мягко просто улыбался. Потом парень кивнул и пошел по своим делам, провожаемый растерянным взглядом Антона. Парень обернулся, как бы проверяя, что Антон в порядке и исчез... Антон пил эту многослойную и полифоничную конструкцию в режиме гастрономического автоматизма. Ему просто нравилось то, что он пил. И если раньше он пил это нечто как бы обессиленно выдыхая после долгой борьбы, то сейчас вся его нерастраченная сила уходила на употребление этого напитка. Антон пил всем своим телом. Выпив, он как-то извиняясь за свое наслаждение решил мельком окинуть взором зал кофейни и опять врезался во взгляд парня-официанта. Парень стоял неподалеку. Его взгляд опять мягко и чисто все понимал..."Сплин?" - спросил парень потерявшего дар речи Антона..."Понимаю,- продолжил парень, - у меня тоже не получается". В качестве утешения продолжающему пребывать в изумлении Антону был принесен счет. И именно сейчас Антону был нужен именно счет, по которому Антон торопливо и не глядя на парня расплатился и спасся бегством из кофейни. Антон не шел по вечерней улице, Антон оживал. Он впервые столкнулся с чудом...чудом понимания себя. Все вокруг понимали Антона мимо, они восхищались им когда он был смурен и зол, или даже плакал, от него спасались бегством когда был весел и убийственно неотразим, но именно тогда же он хотел от какого-то такого же тепла. Когда он искал на кого опереться, то вынужден был отряхивать со своей невидимой руки липкие взгляды, которые облапывали его. Антону другие люди подавали как на блюде самого Антона как чудо, как яство тогда, когда Антон был скромным завтраком. А сегодня случилось настоящее чудо понимания. Весь следующий день Антон боролся с собой, правда без особой надежды на победу. Ему очень хотелось повторения этого чуда, как наркоману повторения первого прихода. В Антоне поселилось властное воспоминание о чуде. И это воспоминание уже не смогли побороть жалкие усилия среды, которая советовала как-то все-таки блюсти себя, следовать некой гордости, тем более что самому Антону, абсолютно ангельскому созданию, сам Бог велел...Все эти голоса затихли, когда Антон с решимостью сел на то же самое место в той же самой кофейне и привычно врезался в уже знакомый взгляд. На этот раз парень не подошел сразу. И если парень смотрел на Антона просто, то Антон на парня очень непросто. Антон своим взглядом читал парня, знакомился с ним, проводил аудит его внешности и одежды, прожимал видимый из-под рукава футболки бицепс парня и бессильно дочитывал принт на ней и беззвучно улыбался ироничности этого принта, а потом он разгадывал живописный беспорядок-текст на голове парня. Во взгляде Антона было сразу все, а парень полуулыбаясь смотрел, а потом подошел к нему...Антон что-то заказал, что-то простое. Как выздоравливающий больной, он это что-то сьел, впервые не подсматривая за собой, "как я ем", достаточно ли непосредственно я приподнял кофейную чашку, или не слишком ли я небрежно орудую вилкой и ложкой. Антон отдался возвращению себя в себя. Его это настолько захватило, что он машинально открыл маленькую папочку со счетом, которого он не просил, но который появился как-то естественно - а там был чек на оплату. После того, как терминал был унесен, Антон привычным жестом смял чек и увидел, что под чеком была салфетка с телефонным номером и подписью "Кирилл". Старый Антон на миг вернулся и как-то тяжело выдохнул "а не слишком ли сразу". Антону сразу стало неуютно, как всегда это бывает у красивых людей, которых почти ежедневно ошарашивают дурной и неряшливой экзистенцией вроде любви, ненависти и даже смерти, и им приходится постоянно совершать эти бесконечные душевные выборы. Но все это скрипучее и ржавое в миг испарилось. Антон взял салфетку, бережно ее свернул и положил в карман, выдохнул и начал движение своего взгляда, чтобы уже не во всю силу врезаться во взгляд Кирилла, а более бережно. Но Кирилла нигде не было. И может оно и к лучшему, и Антон уже спокойно уходил из кофейни. Антон шел по улице и бережно нес, но на этот раз не себя, как это было раньше, а салфетку в своем кармане. Он уже точно знал, что будет, и до грядущего острого счастья, теперь ставшего интригующим приключения настоящей жизни, ему почему-то захотелось еще побыть хотя бы пару дней старым собой. И он опять возбуждал взгляды разной степени липкости, склизскости, вожделения и паники, зависти и влюбленности, взгляды женщин и мужчин, мужчин и женщин. А еще он острым слухом уловил восторженное чье-то замечание "он прямо расцвел". На эту пару дней Антон как уже чужие джинсы надел на себя старого Антона. Джинсы вообще долго помнят очертания тела своего хозяина, и проницательный взгляд уже мог заметить, что этот новый Антон носит чужие джинсы. Но это его не тревожило, потому что он уже точно знал, что есть человек, который это точно умеет замечать. На третий день Антон уже пошел не в саму кофейню, а к служебному выходу, пришел через 15 мин после ее закрытия. И если не мгновенно, то очень скоро дверь открылась, и из нее вышел Кирилл с двумя стаканчиками. Он как-то обыденно, сразу подошел к Антону и буднично протянул ему стаканчик. Антон уже точно знал, что в этом стаканчике....Он уже перестал удивляться этому чуду понимания. Антон что-то буднично сказал, как бы продолжив недавно прерванный разговор. Кирилл вдруг остановился и смущаясь спросил Антона: "Я все-таки не волшебник. Как тебя зовут?". Антон смотрел на Кирилла, не отвечая. Потом он весело засмеялся и заплакал. И это были слезы счастья.