Гретта и Каэль

Снаружи вовсю разошелся ливень, барабаня по мостовой и заглушая редкие шаги прохожих. В лавке пахло сушеной лавандой, горьким миндалем и чем-то металлическим — признак того, что котел сегодня не остывал. Колокольчик над дверью резко звякнул, дверь открылась, впуская порцию холодного сырого воздуха. На пороге возник силуэт в мокром плаще. Каэль не спешил снимать капюшон, с которого на начищенный пол стекали капли воды. Он запер дверь на засов — не как грабитель, а как человек, который не хочет, чтобы их прервали. — Еще не закрыто для тех, кому нужно нечто большее, чем сонная настойка? — голос у него был низкий, с едва уловимой хрипотцой, от которой по коже обычно бегут мурашки. Он медленно подошел к прилавку, снимая кожаные перчатки. Его пальцы, длинные и сильные, коснулись деревянной поверхности совсем рядом с рукой владелицы лавки. — Мне нужно то средство, которое ты готовила в прошлый раз. Оно… вызвало странные побочные эффекты. Я не мог уснуть, — он наконец поднял взгляд на нее, и в его глазах, подсвеченных лишь парой свечей, мелькнуло что-то совсем не похожее на официальный визит. — Весь вечер я только и думал о том, что ты в него добавила. Гретта Моранштайн была из тех, о которых говорят, что она способна продать снег северянину зимой. Но порой все же и ее таланты давали сбой. Особенно в случае, когда покупателем оказывался тот, кто мог как прославить ее лавку и дар на всю страну, так и ославить, объявив ее вне закона. Она ходила по тонкому льду с этим человеком и каждый раз оказывалась на грани чего-то странного и опасного. Да, он был весьма симпатичен и привлекателен, но так же и опасен. И Гретта могла сколько угодно заглядываться на его темно-пепельные короткие волосы, часто взлохмаченные из-за ветра, на суровое мужественное лицо с шрамом, тянущимся от левого виска к скуле. Вот только она прекрасно знала, что не стоит забываться рядом с таким человеком. В первую очередь дело, а потом уже все остальное. — Прошу прощения, мессир, я не добавляла туда ничего такого, что не входило бы в проверенный временем рецепт, — она говорила правду. С этим человеком — всегда. К тому же, у него есть миллион причин не заснуть, небось печется о государственных делах, раздумывает, как отловить беглых преступников или высчитывает чужие тайные схемы распространения запрещенных алхимических ингредиентов. — Но для хорошего сна у меня есть отличное зелье. Она достала из-под прилавка два флакона. Один — то самое средство, которым он пользовался уже довольно давно. То, что делает зрение острее, нюх — резче, а разум куда четче. Ничего опасного, просто очень удачная смесь бодрящих и проясняющих мысли растений. И второй — флакон с сонным зельем. — Одна капля этого на стакан чистой воды, — она коснулась флакона с сонным зельем. — Дозу не превышать, чтобы не чувствовать сонливость целый день. Для удобства к крышечке я уже прилепила пипетку. Но если вам нужно кого-то усыпить надолго, то трех капель хватит, чтобы средний человек проспал сутки, — Гретта понимающе улыбнулась, ведь бессонница могла быть только формальным поводом, чтобы купить что-то подобное. Каэль усмехнулся — коротко, почти незаметно, — глядя на то, с какой деловитой уверенностью Гретта расставила флаконы. Эта её способность сохранять лицо, даже когда воздух между ними становился плотным, как неразбавленный сироп, одновременно раздражала и восхищала его. Он проигнорировал сонный эликсир. Вместо этого его пальцы обхватили первый флакон — тот самый, «проясняющий мысли». Каэль не убрал его в кошель, а медленно поднес к лицу, вытягивая пробку. Аромат трав и чего-то острого, знакомого, коснулся его ноздрей. — Проверенный рецепт, значит? — он подался вперед, опираясь локтями о прилавок и сокращая расстояние так, что Гретта могла почувствовать запах дождя и кожи, исходящий от его плаща. — Тогда почему, стоит мне закрыть глаза, я чувствую этот запах? И почему он кажется мне неотделимым от запаха этой лавки… и её хозяйки? Он медленно перевел взгляд с флакона на её губы, а затем снова в глаза. — Государственные дела подождут, Гретта. Моя проблема в том, что твоё средство сработало слишком хорошо. Оно обострило мои чувства до предела. Теперь я слышу, как бьется твое сердце за этим прилавком. Я вижу, как дрожит пламя свечи в твоих зрачках. Он протянул руку и, прежде чем она успела отстраниться, коснулся кончиками пальцев её ладони, лежащей на столе. Его кожа была прохладной от уличной влаги, но прикосновение — обжигающим. — Оставь сонное зелье для тех, кто хочет забыться, — тихо произнес он, и в его голосе больше не было инквизиторской стали, только опасная, тягучая нежность. — Мне не нужно спать. Мне нужно понять, где заканчивается твоя алхимия и начинается что-то другое. Что ты добавила в тот состав на самом деле? Может быть… волос? Или каплю своей крови? Он чуть сжал её пальцы, не давая забрать руку, и в его взгляде мелькнул вызов. — Продай мне правду, Гретта Моранштайн. Сколько она сегодня стоит? На миг Гретта испугалась такого поворота событий. Если он решит, что она использовала приворотное зелье, ей несдобровать. Она осторожно сжала его руку, стараясь вспомнить, как готовила зелье. Не упал ли и правда крохотный волосок из-под косынки? Не уронила ли она туда случайно слезу от едкого запаха трав? Но насколько она помнила, ничего катастрофического не случалось. — Правду… возможно, вы слишком увлеклись этим эликсиром, мессир, — она осторожно погладила его ладонь. — Вы покупаете его все чаще. Мне кажется, вам нужно… сделать перерыв, дать телу от него очиститься. И посмотреть, как вы себя будете ощущать, — она старалась говорить спокойно и взвешенно, поскольку не видела за собой никаких грехов и в то же время не хотела, чтобы он сорвался и обозвал ее ведьмой, так как после этого у нее будет только одна дорога… Каэль не отстранился, когда её пальцы начали осторожно поглаживать его ладонь. Напротив, он замер, прислушиваясь к этому ощущению. Совет Гретты был логичным, профессиональным и… совершенно бесполезным в данной ситуации. — Сделать перерыв? — он повторил её слова с горькой усмешкой, почти шепотом. — Ты предлагаешь мне вернуться в туман, в котором я жил до встречи с тобой? Когда мир был серым, а запахи — пресными? Он перевернул руку и переплел свои пальцы с её пальцами, мягко, но властно сжимая её ладонь. Расстояние между ними сократилось до того предела, когда обычный разговор превращается в интимную исповедь. — Ты думаешь, я ищу в тебе ведьму, Гретта? — его взгляд стал тяжелым, почти осязаемым. — Инквизитор внутри меня должен был бы перевернуть здесь всё вверх дном, искать следы запретных обрядов. Но этот человек сейчас… молчит. Он слишком занят тем, что пытается не сойти с ума от близости твоего тепла. Он медленно поднес её руку к своим губам, не сводя с Гретты глаз. Но вместо того, чтобы поцеловать пальцы, он лишь коснулся их теплым дыханием. — Чистая алхимия не вызывает зависимости от голоса того, кто смешивал ингредиенты. Она не заставляет приходить сюда в ливень, просто чтобы убедиться, что ты всё так же стоишь за этим прилавком, окруженная своими склянками. Он на мгновение закрыл глаза, словно борясь с собой, а потом снова посмотрел на неё — открыто и почти беззащитно, что было совершенно немыслимо для такого человека, как Каэль Тенебрис. — Если я сделаю перерыв и очищу тело… боюсь, я всё равно вернусь. И тогда у меня не будет оправдания в виде «нужного зелья». Что ты предложишь мне тогда, Гретта Моранштайн? Когда мне нечего будет у тебя купить, кроме твоего времени? Его свободная рука медленно потянулась к её лицу, но он остановился в паре сантиметров от её щеки, давая ей возможность либо отпрянуть, либо самой сделать этот крохотный шаг навстречу. — Тогда дело не в зелье, мессир Каэль, — Гретта осторожно пробовала его имя, словно боялась призвать тем самым того внутреннего злобного инквизитора. — Вы ведь такой же человек, как все мы, из плоти и крови. И вы тоже можете любить, кем-то увлекаться, о ком-то мечтать. Просто ваш выбор пал на меня, пусть и неосознанно, — она сделала этот маленький шаг и осторожно прижалась щекой к его ладони. Рука инквизитора была жестковатой и крепкой, но в то же время он касался ее довольно нежно. — Предложить я могу много что, — тихо шепнула Гретта, — дом, свои знания, свои зелья и свою душу. Вопрос в том, что вы готовы принять и что способны удержать не разрушив. Каэль вздрогнул, когда Гретта сама подалась навстречу, прижимаясь щекой к его ладони. Этот жест — такой простой и одновременно сокрушительный — пробил брешь в его броне эффективнее любого боевого заклинания. Кожа его руки, привыкшая к рукояти меча и холодным камням пыточных казематов, сейчас жадно впитывала нежность её лица. Он медленно выдохнул, и это был не вздох облегчения, а звук человека, который наконец-то признал свое поражение. — Каэль… — повторил он эхом, и его имя в её исполнении прозвучало для него как лучшее из всех исцеляющих снадобий. — Ты первая за долгие годы, кто произносит его не с трепетом перед должностью, а с… жалостью? Или это нечто иное? Его ладонь дрогнула, пальцы непроизвольно зарылись в выбившиеся из-под косынки пряди её волос, притягивая Гретту чуть ближе. Его взгляд метался по её лицу, задерживаясь на губах, а затем вновь возвращаясь к глазам, в которых он искал ответ. — «Что готов принять», — глухо процитировал он, и его голос окончательно потерял всякую официальность, став тягучим и темным, как пережженная карамель. — Ты предлагаешь душу, Гретта. Но знаешь ли ты, что такое душа инквизитора? Это выжженное поле. Я боюсь, что если я приму твой дар, я просто поглощу твой свет, не оставив тебе ничего. Он склонился еще ниже, так что их лбы соприкоснулись. Запах трав, исходящий от её кожи, теперь бил в голову сильнее любого концентрата. — Но удержать… — он вдруг порывисто притянул её к себе через прилавок, насколько позволяла преграда, и его губы оказались в миллиметре от её уха. — Я готов держать тебя так крепко, чтобы весь мир забыл о твоем существовании, кроме меня одного. Чтобы эта лавка стала единственным местом, где я могу дышать. Он на мгновение замолчал, а потом его губы едва коснулись мочки её уха — мимолетная ласка, от которой по позвоночнику Гретты должна была пробежать целая серия электрических разрядов. — Скажи мне уйти сейчас, — прошептал он, — потому что через минуту я уже не смогу этого сделать по собственной воле. И тогда ни один эликсир в этом мире не поможет мне насытиться тобой. Его рука на её затылке чуть сжала волосы, задавая немой вопрос: это всё еще торговля или уже нечто гораздо более опасное и прекрасное? — Не с жалостью, с почтением, — Гретта медленно стянула косынку с головы, темные густые и блестящие волосы растеклись по ее плечам, оставив заколку болтаться на макушке. — Вы просто слишком давно одиноки, мессир Каэль, вот и все. Иногда нужно все-таки что-то садить в своей пустыне, иначе никогда не узнаешь, что там может появиться без присмотра, — она слегка улыбнулась и сама бережно коснулась его лица. Перед встречей инквизитор даже побрился, он пах лосьоном, купленным в лавке парфюмера в двух улицах отсюда. Гретта брала там себе духи — сколько ни пыталась их создавать сама, все получались какие-то зелья, пусть и с приятным запахом. Она несколько мгновений размышляла над сложившейся ситуацией, а затем ласково погладила его по щеке. — Оставайтесь столько, сколько будет нужно. И приходите тогда, когда захотите. В этом доме вам всегда будут рады, — с точки зрения человека это было просто разрешение. Но с точки зрения ведьмы, даже самой слабой, это была просто открытая дверь, полное доверие и сильная уязвимость. Ведь потом она уже может не успеть отменить это разрешение. Гретта почувствовала, как тело Каэля напряглось под её ладонью — не от гнева, а от того невероятного веса, который несли в себе её слова. В мире, где каждый второй прятал за пазухой нож или запретный свиток, такое «разрешение» звучало оглушительнее, чем приговор трибунала. Он медленно выпрямился, увлекая её за собой, насколько позволял прилавок, но не выпуская её руки. Его взгляд упал на тёмные волны её волос, освобождённых от косынки. В тусклом свете свечей они казались почти живыми, впитывающими в себя тени лавки. — Ты безумна, Гретта Моранштайн, — выдохнул он, и в этом признании было больше обожания, чем в любом сонете. — Давать ключи от своей крепости тому, кто обучен её разрушать… Он потянулся к ней, обходя край прилавка, пока между ними не осталось ничего, кроме тяжелого, пропитанного магией и дождем воздуха. Каэль медленно, почти благоговейно, провел ладонью по её распущенным волосам, ощущая их шелковую прохладу. — «Садить в пустыне»… — он повторил её слова, и на его лице промелькнула тень почти болезненной улыбки. — Ты даже не представляешь, какой сорняк ты сейчас приручила. Он сократил последние сантиметры расстояния. Теперь она чувствовала жар его тела сквозь мокрую ткань плаща и холодные металлические пряжки его камзола. Его рука собственническим жестом легла ей на талию, притягивая вплотную, а вторая рука осторожно приподняла её подбородок, заставляя смотреть прямо в его потемневшие глаза. — Почтение — это для мессира инквизитора, — прошептал он, склоняясь к её губам так близко, что их дыхание стало общим. — А для Каэля… оставь только это безумное доверие. Он не стал целовать её сразу. Вместо этого он прижался своим лбом к её лбу, закрыв глаза и просто вдыхая её запах — смесь горьких трав, воска и той самой жизни, которой ему так не хватало. В этот момент в лавке замерло время: ливень за окном стал лишь фоновым шумом, а все опасности мира — неважными. — Если я останусь, — его голос стал едва слышным вибрирующим басом, — к утру от осторожной хозяйки лавки не останется и следа. Ты готова завтра проснуться той, кто делит завтрак с самым ненавистным человеком в городе? Он чуть подался вперед, давая ей последний шанс нажать на «тормоза», прежде чем алхимия чувств окончательно вытеснит всякую логику. — Если этот человек не убежит посреди ночи ловить очередного колдуна, конечно, то готова, — усмехнулась Гретта. — А насчет сорняков… нет бесполезных растений. Есть те, которые не нужны людям, которые нельзя использовать так, как хотелось бы повару или алхимику. Думаю, с людьми то же самое. Она аккуратно потянула его мокрый плащ за рукав. — Давайте просушим пока вашу одежду, мессир Каэль. И что-то вы слишком горячий… не лихорадка ли это часом? — конечно, любовь и страсть могли греть не хуже хорошего эликсира на спирту, вот только как бы потом инквизитор не оклемался и не решил, что это все было дурной магией. Каэль позволил ей потянуть себя за рукав, послушно, словно заколдованный, следуя за каждым её движением. На его губах заиграла странная, почти мальчишеская улыбка — редкое зрелище для человека, чьё лицо обычно напоминает посмертную маску из холодного мрамора. — Лихорадка? — он перехватил её ладонь, которой она пыталась коснуться его лба, и прижал её к своей щеке. Кожа его и впрямь была пугающе горячей, а пульс под пальцами Гретты частил, как барабанная дробь перед атакой. — Если это болезнь, Гретта, то я подхватил её в тот самый день, когда впервые переступил порог твоей лавки. И, боюсь, твои припарки здесь бессильны. Он начал медленно расстегивать тяжелую фибулу мокрого плаща. Ткань, отяжелевшая от воды, с глухим шлепком упала на пол у его ног. Без него он казался менее грозным, но более… осязаемым. Под плащом обнаружился темный камзол с серебряным шитьем инквизиции — символ власти, который сейчас выглядел почти нелепо в уютном полумраке лавки. — Ты права, поварам я не нравлюсь, — он шагнул к ней, уже не разделенный прилавком. — Слишком горький вкус. Но ты ведь алхимик… ты знаешь, что самые сильные яды в малых дозах становятся лекарством. Каэль аккуратно взял Гретту за плечи, чувствуя, как его собственные пальцы слегка подрагивают. — Обещаю: если этой ночью в городе и будет пойман колдун, то только тот, кто сумел опутать меня невидимыми нитями прямо здесь, — он чуть склонил голову, и его взгляд стал нестерпимо нежным. — Иди ко мне. Забудь про эликсиры и рецепты хотя бы до рассвета. Пусть сегодня говорит только… природа. Он медленно привлек её к себе, зарываясь лицом в её распущенные волосы, вдыхая их аромат и позволяя себе наконец-то просто быть человеком, а не карающим мечом закона. Его губы нашли чувствительную точку на её шее, оставляя там легкий, почти невесомый поцелуй, который обещал гораздо больше, чем просто совместный завтрак. Гретта повела его вглубь лавки, туда, где за тяжелой портьерой скрывалась её жилая часть — небольшая комната, где всегда горел очаг. В воздухе здесь пахло не только сухими травами, но и печеными яблоками, и старым деревом. — Снимайте камзол, мессир, — произнесла она, стараясь, чтобы голос не дрожал, пока она возилась с пряжками на его груди. — Если вы подхватите настоящую лихорадку, город останется без защиты, а я — без самого сложного клиента. Она отвернулась и почувствовала спиной его взгляд. Каэль стоял неподвижно, позволяя ей хозяйничать, и эта его внезапная покорность будоражила сильнее, чем его недавний напор. Гретта развесила камзол у очага, поразившись жесткости ткани. Ходить в таком целый день требует немалой выдержки. Впрочем, инквизитор человек наверняка привычный к подобному. Она достала из шкафчика небольшую бутылочку ликера и разлила по двум бокалам. Легкий фруктовый запах наполнил комнату, напоминая о летних теплых деньках. Гретта любила этот ликер и всегда покупала у заезжего торговца, поскольку ни у кого другого никогда не находила похожего. Название могло быть одинаковым, но вкус всегда был разным. — Прошу, мессир Каэль, — она подала ему бокал как величайшую драгоценность. Сейчас она делилась своим любимым напитком и кусочком своей привычной жизни. — Это согреет и поможет от возможной простуды. Каэль принял бокал, и его пальцы — на этот раз осторожно, чтобы снова не напугать её своим напором — коснулись её руки. Он уловил эту смену атмосферы: Гретта мягко, но уверенно вернула себе контроль над ситуацией, спрятавшись за ролью гостеприимной хозяйки. И, как ни странно, это принесло ему облегчение. Безумный порыв уступил место глубокому, умиротворяющему теплу. Он поднес бокал к губам, вдыхая аромат спелых фруктов и лета, который так странно контрастировал с запахом грозы за окном и гарью его собственной работы. — Хм… абрикос и немного корицы? — Каэль сделал небольшой глоток, зажмурившись от того, как мягкое тепло покатилось по горлу. — Твой торговец определенно знает толк в контрабанде, Гретта. В столице за такой ликер вельможи отдали бы немало золота. Но они пили бы его на шумных пирах, совершенно не понимая его истинной ценности. Он прошел к очагу, где уже начал слегка подымался пар от его тяжелого камзола, и сел на невысокий деревянный стул, который под его весом жалобно скрипнул. Оставшись в одной тонкой полотняной рубахе, без доспехов и знаков отличия, Каэль вдруг показался Гретте просто очень уставшим мужчиной. У него вокруг глаз залегли глубокие тени, а плечи, освобожденные от груза, наконец-то расслабились. — Ты права, — тихо сказал он, глядя на игру пламени сквозь темно-янтарную жидкость в бокале. — Я слишком привык воевать. Со злом, с нарушителями, с самим собой. И когда я прихожу сюда… мне тяжело переключиться. Прости, если я напугал тебя своей… прямотой снаружи, у прилавка. Он поднял на неё глаза — сейчас в них не было инквизиторского огня, только тихая благодарность. — Этот ликер действительно греет лучше любого зелья. Садись со мной. Расскажи, где ты умудряешься находить такие сокровища в нашем богами забытом городке? — Ничего, мужчины привыкли завоевывать женщин. Возможно, вы слегка поторопились, мессир, но я ведь понимаю, что времени у вас не так много, как того хотелось бы. И долгие расшаркивания могут закончиться очередным вызовом на службу, — Гретта присела рядом, бережно расправила складки платья и взглянула на него уже куда более спокойно. В менее формальной обстановке и без обвинений в привороте она почувствовала себя легче. Да и Каэль уже не казался таким страшным и грозным. На самом деле, если присмотреться, можно было увидеть вполне симпатичного, пусть и загнанного работой мужчину средних лет. Сейчас он позволил себе расслабиться, перестал нарочито выпрямлять спину как на муштре, смотрел куда спокойнее, будто понял, что она никуда не денется. Да, он явно не был слишком искушен в ухаживаниях, ведь иначе начал бы с привычных «танцев» — подарков, прогулок, легкого флирта. Скорее всего, жизнь в вечной погоне за злом заставила его быть жестче, чем того хотелось бы, но с этим вполне можно было смириться. Да ведь и сама Гретта не нуждалась в особых ухаживаниях, она наигралась в это уже в молодости и сейчас предпочитала стабильность и уверенность в завтрашнем дне. Каэль внимательно выслушал её, и уголки его губ снова дрогнули в едва заметной улыбке. То, как Гретта спокойно присела рядом, расправив складки платья, подействовало на него лучше любого успокоительного отвара. В её движениях не было суеты. В её фигуре — мягкой, статной, с красивым тёплым оттенком кожи, который напоминал ему о южных странах, где он когда-то бывал в походах — сквозила такая земная, осязаемая уверенность, что его собственная внутренняя буря окончательно утихла. — «Долгие расшаркивания», — повторил он тихим голосом, смакуя эти слова вместе с ликёром. — Ты права. Моя жизнь измеряется часами от одного доклада до другого. Я разучился… ухаживать, Гретта. Последний раз я дарил цветы женщине, когда у меня ещё не было этого камзола, а мир казался простым и понятным. Он повернул голову и открыто посмотрел на неё своими серыми, как предрассветное небо, глазами. Из-за близости очага его бледная кожа казалась мягче, а резкие черты лица — не такими хищными. — Привык завоевывать? Возможно. Но сейчас, глядя на тебя, я понимаю, что здесь эта моя «привычка» выглядит глупо. Осадой берут крепости, в которых прячут золото или врагов. А ты… ты просто открыла дверь и налила мне ликёр. Это обезоруживает сильнее, чем любой запрет на магию. Он поставил бокал на небольшой столик рядом и, помедлив секунду, протянул руку. Его длинные пальцы, мозолистые от меча, но аккуратные, осторожно коснулись кончиков её тёмных волос, спускающихся на плечо. — Мне нравится твоя прямота. И то, что ты не боишься меня. Большинство людей смотрят на инквизитора и видят только плаху. А ты видишь… загнанного мужчину. Каэль вздохнул, и этот вздох пошёл из самой глубины груди. Он чуть наклонился к ней, сокращая расстояние, но на этот раз без прежнего напора — просто желая быть ближе к источнику тепла. — Расскажи мне о себе, Гретта. Откуда в тебе эта мудрость? И как такая женщина, похожая на южное солнце, оказалась в нашем сыром и холодном углу? Гретта аккуратно подвинулась и бережно обняла его. Не сильно, так, чтобы он смог в любой момент отодвинуться, если будет неприятно. Просто чтобы показать, что она готова и согреть, и приласкать. Она неспешно отпила из своего бокала ликер и качнула головой. — Десять лет назад я приехала из глубинки учиться в местной академии. У нас поговаривали, что у меня дар и неплохой, но в моей деревне некому было меня обучить. Бабка знахарка уже нашла себе ученицу — девушку на пару лет старше меня — и вторую брать не стала. Но в академии сказали, что моя сила не годится для боевой магии. Я прошла ускоренный курс алхимии, остальное учила уже сама, благо доступ в библиотеку у меня был, а кое-что я узнавала просто как говорят с рук — по старинным рецептам, болтовне с другими алхимиками и сборщиками ингредиентов, у торговцев еще покупала некоторые книги. Мне повезло, что мои зелья и правда работают, меня не сочли шарлатанкой и у меня получилось открыть эту лавку. Людям всегда нужны лекарства или какие-нибудь средства, ведь не все могут заплатить настоящим целителям и жрецам. А ты как дошел до роли инквизитора? Она вдруг осознала, что легонько гладит его по голове. неспешно ласково, будто боится спугнуть. Наверное, его давно так не гладили. Но эта легкая ласка помогала сгладить воспоминания и все то, через что она прошла. Бесконечные подати и экзамены в городской ратуше, множество подписей и разрешений, чтобы получить крохотную лавку, сомнения в ее репутации, так как она не вышла замуж, как все приличные девицы ее возраста. Много чего было за эти годы, но это все уже прошло. Каэль замер, когда Гретта обняла его. На мгновение все его мышцы инстинктивно напряглись — старая привычка воина, ожидающего удара или подвоха. Но тепло её тела, мягкость рук и этот неспешный, убаюкивающий ритм её голоса сотворили настоящее чудо. Он медленно, с тяжелым выдохом, расслабился под её руками, позволяя себе полностью погрузиться в это ощущение безопасности. Когда её ладонь коснулась его головы, мягко и бережно поглаживая короткие волосы, Каэль прикрыл глаза. Его действительно никто так не гладил. Очень, очень давно. Для всех остальных его голова была либо мишенью, либо объектом страха. А сейчас он чувствовал себя так, словно после многолетнего изнурительного марша под ледяным дождем наконец-то переступил порог родного дома, где его ждали. Он слушал её историю, не перебивая, впитывая каждое слово. Он мысленно представлял эту юную, целеустремленную девушку с карими глазами, которая приехала из далекой деревни в холодный город, пробивала себе дорогу сквозь бюрократию, чиновников и чужое недоверие. Она не сломалась, не ожесточилась, а сохранила в себе это удивительное внутреннее солнце. Когда Гретта задала свой вопрос, Каэль не сразу открыл глаза. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы вынырнуть из этого блаженного оцепенения. — Мой путь был гораздо проще и одновременно намного грязнее, — тихо ответил он, и его голос, приглушенный близостью её плеча, прозвучал очень глухо. — Я третий сын в обедневшем дворянском роду с севера. Земли мало, денег нет. Выбор у меня был небольшой: пойти в наемники или податься на службу Ордену. В Ордене хотя бы кормили три раза в день и учили грамоте. Он повернул голову, утыкаясь лбом в её плечо, вдыхая аромат ликера и её кожи. Его рука на её талии чуть сжалась — бережно, но крепко. — Сначала я думал, что буду защищать людей. Верил в высокие идеалы, в справедливость, в закон. А потом… потом завертелось. Повышение за повышением. Чем лучше ты умеешь подмечать чужие слабости и не щадить себя, тем быстрее растешь в чинах. В какой-то момент я оглянулся и понял, что вокруг меня не осталось ни друзей, ни близких. Только приказы, допросы и вечный страх совершить ошибку. Ошибиться для инквизитора — значит, дать какому-нибудь безумцу сжечь квартал. Или самому оказаться на плахе за измену. Каэль поднял голову и посмотрел на Гретту. В его серых глазах отражались языки пламени из очага, и в этот миг он выглядел удивительно молодым, сбросившим с себя маску сурового судьи. — Мы оба одиночки, Гретта. Только ты свое одиночество превратила в лекарство для этого города. А я свое — в оружие. Он потянулся к её руке, которой она гладила его по голове, перехватил её пальцы и нежно прижал их к своим губам, оставляя долгий поцелуй на её теплой коже. — Спасибо тебе, — прошептал он, глядя ей прямо в глаза. — За этот ликер, за эти стены… и за то, что ты не боишься согреть сорняк. Похоже, твоя алхимия все-таки творит чудеса, о которых не пишут в академических учебниках. — Каждый делает то, что у него получается лучше всего, Каэль, — Гретта плавно провела пальчиком по его губам, чуть очертив контур. — Кто-то лечит, кто-то убивает, кто-то собирает пошлины, а кто-то печет хлеб. Главное не потерять человечность. Она осторожно потянулась к нему за поцелуем. На этот раз медленным, уверенным и без лишней спешки. Просто хотела проверить саму себя, осознать, способна ли она еще поддаться этим нежностям или будет лишь следовать зову логики и рациональности. Логика говорила, что отказывать инквизитору опасно для жизни. Сердце же подсказывало, что если они оба будут достаточно благоразумны, то у них вполне может получиться неплохой союз. Конечно, без красивых историй о покорении и соблазнении, без рассказов соседей о больших букетах роз на пороге, без дорогих драгоценностей и изысканных экипажей. Без всего этого Гретта прекрасно жила много лет. А вот без теплоты в душе можно совсем пропасть. А своего тепла Гретте не жалко, она вполне готова им поделиться с хорошим человеком. Каэль замер на долю секунды, когда её пальчик очертил контур его губ, а затем… просто сдался. Когда Гретта потянулась к нему, он подался навстречу, мягко и бережно принимая этот поцелуй. Поцелуй получился совсем не таким, как его недавний бурный порыв у прилавка. Он был глубоким, неспешным и удивительно уютным — как глоток того самого янтарного ликёра у огня. Каэль целовал её с какой-то затаённой, трепетной благодарностью, словно боялся повредить драгоценный сосуд. Его губы, поначалу непривычно жесткие, быстро оттаяли, отвечая на её ласку с той нежностью, которую он, казалось, похоронил в себе еще в юности. В этот момент её проверка самой себя дала однозначный ответ: это не было уступкой страху или холодной логике. Да, рацио нашептывало Гретте о союзе двух одиночеств и безопасности, но то тепло, которое сейчас ленивой волной разливалось по её груди, шло откуда-то гораздо глубже. Ей действительно хотелось быть здесь, с ним. Когда они наконец отстранились друг от друга, Каэль не открыл глаза сразу. Он остался сидеть очень близко, коснувшись своим носом её щеки, и его дыхание, ставшее чуть более глубоким, щекотало её кожу. Его сильные руки теперь уверенно, но очень аккуратно гладили её талию. — Человечность… — тихо, почти интимно повторил он её слова, и в его голосе послышалась легкая, счастливая хрипотца. — Знаешь, Гретта, мне кажется, за последние десять лет я впервые вспомнил, что это вообще такое. И всё благодаря одной упрямой ведьме, которая отказалась играть по правилам моей инквизиции. Он открыл свои серые глаза, и сейчас в них было столько покоя и мягкого, согревающего света, что Гретта поняла: её «инвестиция» в это выжженное поле уже начинает давать первые робкие всходы. Каэль аккуратно взял её бокал из её руки, поставил его на столик рядом к своему, а затем снова повернулся к ней, мягко увлекая её за собой, чтобы она могла поудобнее устроиться у него на груди перед мирно горящим очагом. — Пусть соседи шепчутся о чём угодно, — прошептал он ей в волосы. — У них никогда не будет того, что есть здесь. Спокойствия. И тебя. Гретта устроилась поудобнее, положив голову ему на плечо. Камзол инквизитора у очага уже почти просох, наполняя комнату едва уловимым запахом согретой шерсти и кожи. Здесь, в кольце его рук, Гретте было тепло и уютно. — Пусть шепчутся, — тихо отозвалась она, прикрывая глаза. — В этом городе слишком много шепчутся и слишком мало смотрят на звезды. А у нас завтра будет отличный завтрак. Я испеку пирог с яблоками и корицей, если, конечно, мессир инквизитор не побоится, что я его приворожу окончательно. Каэль тихо, грудным смехом рассмеялся, и эта вибрация приятно отозвалась в плече Гретты. Он поцеловал её в макушку, в самый центр растрепавшихся темных волос, и сильнее прижал к себе, укрывая от всего остального мира, который бушевал там, за плотно закрытыми ставнями лавки. — Я уже приворожен, Гретта Моранштайн, — прошептал он в полумраке, где пламя очага постепенно сменялось уютным, ленивым тлением углей. — И, признаться честно, это лучшее, что случалось со мной за всю мою жизнь. Спи. Я буду сторожить твой сон. Ливень за окном постепенно утихал, превращаясь в мерное, убаюкивающее шуршание капель по крыше. В маленькой комнатке за алхимической лавкой, среди пучков сушеных трав и старых книг, двое людей наконец-то нашли то, что искали годами — свой тихий причал. И завтрашний день, с его проверками, пошлинами и государственными делами, определенно подождет.